Падшая

В кабинете отца пахло дорогим табаком, старой кожей и… бедой. Липкой, холодной бедой, которая просачивалась сквозь дубовые панели и оседала горечью на языке.

Я стояла посреди комнаты, выпрямив спину так, что позвоночник ныл от напряжения. Словно преступница на эшафоте. Впрочем, почему «словно»? Суд уже шёл, и вердикт, судя по лицам присутствующих, был вынесен задолго до того, как меня позвали.

— Ты понимаешь, что натворила, Елизавета?

Голос отца, графа Полякова, обычно зычный и уверенный, сейчас звучал глухо. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тяжёлому малахитовому пресс-папье на столе, которое он перекладывал с места на место дрожащей рукой. В этом жесте сквозила не столько ярость, сколько брезгливость и желание поскорее закончить неприятный разговор.

— Я ничего не сделала, papa, — мой голос предательски дрогнул. ― Клянусь!

— Ах, Лиза, милая, — вздохнула Клара Августовна, и этот вздох был страшнее крика. — Клятвы… К чему они теперь? 

Я задохнулась от возмущения.

― Папенька, богом клянусь, не виновата я ни в чём.

Упав на колени, я обхватила ноги отца руками, сотрясаясь от рыданий.

― Прочь пошла, ― брезгливо оттолкнул он меня и припечатал: ― потаскуха!

Рыдания душили меня. За что? Я же ничего не сделала. Откуда он вообще всё это взял.

― Свадьбы не будет, ― зло сказал отец. Я всхлипнула. ― Князь Волконский просил немедленно расторгнуть помолвку. Его сын не может жениться на... — он поморщился, словно само слово было ему противно, — на девице с запятнанной репутацией.

Сергей. Мой Сергей, который клялся в вечной любви ещё неделю назад. Который говорил, что сразится с любым, кто посмеет усомниться в моей чести. Предатель.

Колени подогнулись, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. В горле стоял ком, такой плотный, что было трудно дышать.

Я подняла голову, чтобы напороться на полный ненависти взгляд отца. Он замахнулся и ударил меня. Голова разлетелась на множество мелких осколков. Щёку обожгло болью.

― Ты опозорила наш род, мерзавка.

Его трясло. Сжимая кулаки, он едва сдерживался, чтобы не отлупить меня.

― Неправда, ― разбитыми губами прошептала я. ― Это неправда.

― Замолкни и слушай.

Он отошёл в другой конец комнаты.

― Раньше надо было думать, когда в койку свою пускала всех, кого ни попадя, ― его слова сочились ядом. 

Лицо и шея покраснели, я опасалась, как бы отца не хватил апоплексический удар.

― Ты понимаешь, гадина, какое пятно теперь на нашем роду из-за тебя, ― он без сил опустился на диван.

Я понимала лишь то, что отец несёт какую-то чушь да ещё и злится. 

― Папа, я ничего не делала, ― попыталась я воззвать к голосу разума. Отец отличался редким здравомыслием. Что на него сегодня нашло, я решительно не понимала. Отец не просто не слушал, он не слышал меня. Не пытался разобраться, только обвинял и оскорблял. Даже руку поднял, никогда до сего дня не случалось подобного. Я всхлипнула.

― Для этого много ума не нужно, дорогая моя, ― елейным голоском, полным лживого сочувствия, пропела мачеха. ― То, что ты ничего не делала, увы, ни о чём не говорит. В этих делах мужчина делает всё.

― Тогда почему обвиняете меня, если какой-то мужчина что-то сделал? ― Воскликнула я надеждой, что отец одумается.

Но нет. Видимо, его сильно задело за живое, что Сергей, сын мэра расторгнул помолвку.

― Лучше молчи, Лизавета, ― когда отец так меня называл, значит, был вне себя от бешенства, а я больше беспокоилась о его здоровье, чем о себе. ― Не беси меня ещё больше.

Он замолчал. Мачеха с затаённой радостью наблюдала за моей бедой. Наступила звенящая тишина, давящая на уши.

Только сейчас до меня отчётливо стало доходить, что Сергей расторг помолвку. Отказался от меня. Кровь бросилась в лицо, стало трудно дышать. 

Ведь клялся в вечной любви, говорил, что красивее меня девушки не найти. Строил планы, как мы заживём после свадьбы.

И всё! Вот так взял и отказался! Даже не сделал это, глядя мне в глаза.

Боль раскалённой иглой впилась в висок. Свет померк перед глазами. Стало больно даже от тиканья часов. Опять эти адские головные боли. Последний раз у меня так болела голова, когда умерла мама.

И вот опять. 

― Батюшка, можно я пойду в свою комнату? ― Я пошатнулась. ― Мне дурно.

― Ещё бы тебе не было дурно, дрянь такая, ― встряла мачеха. ― Ославила нас на весь город…

От звука её голоса боль усилилась. Бисеринки пота выступили на лбу. Я хватала ртом воздух. Нечем было дышать. Я рванула тесный ворот платья, и маленькие пуговички разлетелись по кабинету. Перед глазами плыло. 

― Хватит, Клара, ― остановил её отец. ― Не видишь разве, что ей и так плохо.

― Естественно, так и должно быть, ― решила “добить” меня мачеха. ― По вине и наказание. Да, после того, что она сделала…

― Что я сделала? ― Не выдержала и закричала я. Собственный крик как удар молота обрушился на голову. Я зажмурилась. ― Да, скажите мне в конце-то концов.

― А ты как будто сама не знаешь, ― ехидно, с трудом, сдерживая злорадство, произнесла мачеха. ― Ты принимала у себя в комнате мужчину. Весь город говорит об этом. Баронесса Корф сказала, что её прислуга видела, как мужчина спускался с твоего балкона. Наша прислуга шепчется, что простыни были… — она сделала многозначительную паузу и прижала платок к губам, будто ей стало дурно. — Ох, Виктор, я даже произнести это не могу. Какой позор на наши седины.

Я задохнулась от нелепого обвинения. Нет, надо разобраться, и всё встанет на свои места. Сергей вернётся, и мы поженимся весной.

― Конюха, ― презрительно выплюнула мачеха. ― Как низко ты пала!

Я уже ничего не соображала. Какой конюх? Она вообще о чём?

― Наглая ложь, ― нашла силы возразить я. ― Не было этого.

― Как это не было? ― Удивился отец. ― Уже весь город знает. Тебя видели.  

Я качала головой. 

― Неправда, ― бормотала я. ― Это ложь.

― Как ты могла, Лиза, ― обвиняющим тоном сказал отец. ― После того как я доверял тебе. 

― А как ты мог поверить непонятно кому, а не собственной дочери? ― В моём голосе была паника.

Обвинения слишком серьёзны. Мне не поверят на слово, а доказательств своей невиновности у меня не было.

― Тот, кто видел тебя, заслуживает доверия, ― сказал мачеха, ― да и конюх не стал отпираться.

― Когда вы говорите, я низко пала? ― Я сделала попытку разобраться. ― Какого числа? 

Мачеха посмотрела на меня и, повернувшись к отцу спиной, не сдержала злорадной усмешки.

― Вчера ночью, ― сказала она елейным голоском, который никак не вязался с её полным злобным торжеством взглядом.

Голова отказывалась работать, но даже в таком состоянии я поняла, что меня жестоко подставили. Если исключить, что никакого конюха не было, уж я-то знаю, как никто другой, то вся эта история шита белыми нитками. Вот только бы узнать, кто этот деятельный портной, сшивший мне погребальный саван. Отец не оставит эту историю без последствий.

Ещё бы такое пятно на чести рода Поляковых. Дочь ― блудница. Уму непостижимо.

― За такое короткое время новости как-то удалось разлететься в городе подобно стае воробьёв, ― сказала я отцу. ― Не сходится.

― Мне надоел этот разговор, Лизавета, ― он едва сдерживал вновь нахлынувшую ярость. ― Иди к себе в комнату и готовься.

― К чему?  

― Через три дня, рано утром, пока не рассвело, и жители города спят, ты уезжаешь в поместье своей матери на границу империи.

― Но папа…

― И будешь жить там, пока твоя душа не упокоится с миром, ― сказал как отрезал отец. Я поняла, что любые доводы бессмысленны и мне уготована участь хуже смерти.

Я стояла ещё несколько секунд, глядя на человека, которого когда-то называла папой. На женщину, которая заняла место моей матери и теперь выживала меня из родного дома. Гордость — единственное, что у меня осталось — заставила меня выпрямить спину и присесть в идеальном реверансе.

— Благодарю за милость, отец. — Мой голос не дрогнул. — Я приму ваше... великодушное предложение.

И я вышла из кабинета, чувствуя на спине их взгляды. Но краем глаза заметила, как мачеха прижимает к груди что-то синее и блестящее.

Моё помолвочное кольцо.

Мир окончательно рухнул.

Я стояла посреди своей спальни — той самой, где провела восемнадцать лет жизни, где мечтала, смеялась и плакала — и не узнавала её. Теперь это была чужая комната. Платяной шкаф зиял пустотой, словно голодная пасть, на туалетном столике не осталось ни одной милой сердцу безделушки, даже бархатные шторы сняли, оставив окна слепыми и голыми. На обоях светлели пятна там, где раньше висели картины.

Отец распорядился оставить мне только «необходимое для скромной жизни вдали от столицы». Перевожу с языка его ледяного, благородного презрения: старьё, которое не жалко выбросить на помойку.

— Простите, барышня... — Моя личная горничная теребила край передника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она старательно смотрела в пол, разглядывая узор паркета. — Я не могу... Матушка больна, сами знаете, а жених ждёт свадьбы к осени. Вы же понимаете...

Понимаю. Я прекрасно всё понимаю. Кому нужна служанка опальной аристократки? Репутация — это валюта, единственная ценность в нашем мире, а моя обанкротилась в тот миг, когда поползли эти липкие, мерзкие сплетни о моём «падении». Быть рядом со мной теперь, значит, замараться. Ещё утром я была завидной невестой, а сейчас прокажённая, от которой шарахаются даже слуги.

— Иди. — Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть унизительного облегчения на её лице. Голос прозвучал сухо и ломко. — И будь впредь более верной. И мужу, и хозяевам.

Дверь тихо закрылась, отсекая меня от прошлой жизни. Я осталась одна с двумя сундуками, в которые горничная кое-как побросала мои вещи. 

В дверь постучали. Громко, уверенно. Я не ответила. Кому надо — всё равно войдёт. А кому не надо — пусть уходят.

— Барышня?

На пороге стояла девушка лет восемнадцати, крепкая, с россыпью рыжих веснушек на круглом лице и руками, красными от горячей воды и тяжёлой работы. Варвара, внучка нашей старой кухарки. Она обычно работала на кухне, таскала мешки с мукой и чистила закопчённые котлы.

— Я поеду с вами, — выпалила она с порога, не дожидаясь приглашения.

— Что? — Я развернулась так резко, что перед глазами поплыли тёмные круги. — Куда со мной?

— В Приграничье. Бабушка сказала, что негоже благородной девице одной в такую даль ехать. Пропадёте вы там, как пить дать. А я... — она запнулась, но в простых серых глазах мелькнуло неожиданное упрямство, — я работы не боюсь. Руки у меня сильные. И места там, говорят, дикие, но вольные.

Девушка мечтательно зажмурилась, и на её губах заиграла лёгкая улыбка — словно она уже видела эти бескрайние просторы без господ и приказчиков. И у меня впервые за этот бесконечный, кошмарный день мелькнула шальная мысль: а ведь не везде мир заканчивается воротами нашего особняка. Где-то люди живут иначе: растят хлеб, встречают рассветы... 

Горло сдавило от неожиданной, обжигающей благодарности. 

— Тебе незачем губить свою жизнь из-за меня, Варя, — тихо сказала я, чувствуя, как щиплет глаза. — Там разруха, говорят, даже крыши целой нет. Холод, монстры...

— Крышу починим, монстров веником погоняем, — отмахнулась она, по-хозяйски входя в комнату и оглядываясь. — А жизнь губить... Тут меня, барышня, за кривого конюха просватали. Он как напьётся, так дурной становится. Так что Приграничье мне раем покажется. Только вот ваши сундуки...

Варвара подошла к багажу и критически пнула моё жалкое «приданое» носком грубого ботинка.

— Это что ж такое? — Она рывком откинула крышку и начала по-хозяйски перебирать мои пожитки, безжалостно выбрасывая на пол шёлковые чулки, тонкие сорочки и вышитые платки. Оставила только нижнее бельё да единственную пару зимней обуви.

— Это тряпьё никуда не годится! — ворчала она, отбрасывая в сторону моё любимое серое платье из тонкой шерсти. — Это же курам на смех, барышня! Вы там в первом же сугробе околеете. Давайте-ка я займусь делом.

Варя упёрла руки в бока и посмотрела на меня, как генерал перед битвой:

— Так, барышня, слушайте сюда. Я там у бабки в кладовой кой-чего припасла. Вам эти платья с кринолинами там без надобности, а вот тёплые вещи нужны. Я договорилась с ростовщиком на Нижней улице. Вечером, как стемнеет, сходим. Выменяем ваши кринолины на нормальную одежду. Не новую, но шерсть добрую, плотную.

Варя двигалась быстро и чётко, словно всю жизнь только и делала, что собирала ссыльных в дорогу. Вместо шелков и кружев, которые отец милостиво разрешил взять, в сундук полетели вещи, от вида которых у моей матушки случился бы глубокий обморок. Два комплекта добротного постельного белья из грубого льна — явно не из господских запасов, — тяжёлые ботинки на толстой подошве, мотки верёвки, какие-то узлы и свёртки.

— Зачем нам сковорода? — изумилась я, увидев, как она заворачивает тяжёлую чугунную посудину в шерстяной платок.

— А чем вы, миледи, отбиваться будете от голода или от лихих людей? — фыркнула Варвара и рассмеялась, сверкнув крепкими зубами. — Шучу я, барышня. А сковорода сгодится. Мы же не знаем, осталось ли что-то там из посуды.

Она сунула сковороду на дно, переложив её чем-то мягким.

— Ещё я взяла набор ножей — наточила утром, пока все спали. Огниво нормальное, а не то баловство магическое, что у вас было — искра слабая, только свечки зажигать. И семена. Бабка дала.

— Варя, так семена уже были, я видела мешочек, — напомнила я ей, присаживаясь на край голой кровати. Голова всё ещё кружилась.

— Барышня, семян много не бывает! — назидательно подняла палец моя добровольная помощница. — Мы первое время огородом кормиться будем. В доброе время вас сослали, — сказала она и тут же смутилась, поняв, как это прозвучало. Покраснела до корней волос. — Ой... Я имею в виду, что приедем — и как раз земля прогреется, сажать надо. Репа, морковь, зелень всякая.

Она, пожав плечами, снова куда-то убежала, оставив меня переваривать услышанное. Я слабо улыбнулась её нехитрым радостям. Время сажать огород, хорошие семена, тёплая одежда... Вот чем будут наполнены мои будни вместо того, чтобы примерять подвенечное платье и готовиться к балам.

Непрошеные, горячие слёзы всё-таки подступили к глазам. Не плакать, Лиза. Сейчас нельзя раскисать. Мачеха только этого и ждёт — увидеть меня сломленной.

Весь остаток дня Варвара носилась по дому, умудряясь оставаться незамеченной для господ, и возвращалась с самыми неожиданными трофеями.

— Старые инструменты из сарая: молоток, гвозди, пила — всё ржавое, аж рыжее всё, но маслом смажем, ещё послужат. Не руками же гвозди забивать! Этот котёл с заплаткой хотели выбросить, сказали — течёт. А я проверю, может, залудить можно. Мыло варить будем. Травы сушёные пригодятся — и в суп, и лечиться, и в мыло. Соль, крупа — это я якобы для дороги взяла у экономки, но мы растянем. Авось на первое время в новом доме хватит.

Она с гордостью выложила на стол несколько бумажных свёртков.

— Глядите, барышня, мне даже удалось немного приправ стащить! Роскошь!

— Варя, если тебя поймают... — прошептала я, с ужасом и восторгом глядя на растущую гору сокровищ. — Это же воровство.

— На кухне я своя, барышня. А господа туда не заходят, нос воротят от запахов. А старьё это никому не нужно, сгнило бы или выбросили. Мы, считай, порядок наводим.

Я смотрела, как ловко она укладывает вещи, перекладывая их тряпками, чтобы не гремели, и впервые за три дня почувствовала, что ледяной ком в груди немного тает. Я не одна. У меня есть Варя, есть сковорода и есть цель — выжить.

Мои праздничные платья — шёлк, бархат, атлас — так и остались лежать пёстрой, бесполезной горой на кровати. Вечером под покровом темноты, мы пойдём менять их на шерсть и сукно. Символично. Я меняю свою прошлую жизнь на возможность выжить в будущей.

Дверь распахнулась без стука.

— Какие трогательные сборы.
***

Мои любимые читатели!

Добро пожаловать в мою новую историю о предательстве самых близких людей - семьи. О том, как клевета разрушила благополучную жизнь. И о том, как поддержка и помощь встречается совсем не там, где ждёшь. Приглашаю вас вместе с героиней пройти путь её становления, восстановить разрушенное поместьи и встретить любовь.

Ваша поддержка в виде звездочек и комментариев делает моего Муза счастливее,  когда он счастлив, то и писать легче 

Всегда ваша, Инна Дворцова.

История пишется в рамках литмоба

Я стартовала не первая и не последняя. На сайте уже много прекрасных историй и ещё больше готовятся к публикации.

На пороге стояла Камилла. Моя младшая сводная сестра. Она появилась, словно дурной сон. 

В новом небесно-голубом платье из лионского шёлка — том самом, которое отец заказал лучшей портнихе столицы специально для моего приданого. Я помнила каждую примерку, каждую жемчужину на корсаже, каждую складку на юбке. Теперь это платье облегало её тонкую фигуру, как влитое, подчёркивая белизну кожи и золотистые локоны, уложенные в сложную прическу. 

На её тонком пальце сверкало моё помолвочное кольцо — фамильная драгоценность рода Волконских, с сапфиром чистой воды в обрамлении мелких бриллиантов. Кольцо, которое Сергей надел на мой палец всего месяц назад в беседке, увитой розами. Камилла специально повернула руку так, чтобы камень поймал луч света и вспыхнул синим огнём — прямо мне в глаза.

— Пришла попрощаться? — Я старалась говорить ровно, заставив себя выпрямить спину, несмотря на то, что колени предательски дрожали. Подняла подбородок, посмотрела ей прямо в глаза. Гордость — единственное, что они не смогли отобрать. 

— О да, как же не попрощаться с любимой сестрой! — Её улыбка была слаще майского мёда и ядовитее змеиного укуса. Губы, накрашенные модной французской помадой, растянулись, обнажая жемчужно-белые зубы. Но улыбка не коснулась глаз — они оставались холодными, расчётливыми, как у кошки, играющей с пойманной мышью. — Знаешь, Сергей Дмитриевич, теперь мой жених.

Она сделала паузу, наслаждаясь каждым словом, растягивая удовольствие. 

— И он сказал, — она сделала паузу, ожидая от меня хоть какой-то реакции. Но я молчала. — Представляешь, что он сказал?

Я безразлично пожала плечами.

 — Что ты сама виновата, — торжествующе провозгласила Камилла. — Если бы вела себя скромнее, не строила из себя умницу, не щеголяла знанием французского и латыни, глядишь, и не случилось бы... — она театрально вздохнула, приложив руку к груди в притворном сожалении, — того, что случилось. Мужчины не любят слишком образованных женщин. Это отталкивает, понимаешь?

Каждое слово било как пощёчина. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, как пульсирует жилка на виске. Одного я никак не понимала, как были взаимосвязаны два совершенно разные обстоятельства образования и моё, якобы, легкомысленное поведение?

— А что случилось, Камилла? — разозлилась я, не в силах больше сдерживаться. Голос сорвался, стал резким. — Не повторяй за другими откровенную ложь. Не было никакого любовника. Не было!

Последние слова я почти выкрикнула. Варвара в углу замерла как статуя, боясь пошевелиться.

— Теперь это уже не важно, Лиза, — Камилла склонила голову набок, разглядывая меня с притворным сочувствием, как разглядывают подбитую птицу перед тем, как свернуть ей шею. Солнечный луч играл в её золотистых волосах, превращая их в сияющий ореол, как у ангела. Жестокого ангела. — Важно то, что все поверили в это. И Сергей поверил — даже не стал слушать твои оправдания, сразу разорвал помолвку. И всё общество поверило — вчера на приёме у Голицыных только о тебе и говорили, представь! И даже отец... 

Она сделала паузу, смакуя момент.

— Отец не поверил тебе. Твоя правда никому не интересна, Лиза. Понимаешь? Ни-ко-му. Ты теперь пятно на репутации семьи, грязное, мерзкое пятно, которое отец великодушно смыл, отправив подальше от приличного общества.

Камилла грациозно прошла по комнате, её шелковые юбки зашелестели по полу. Она остановилась у окна, провела пальцем по подоконнику, брезгливо посмотрела на пыль.

— Какая грязь. Впрочем, тебе теперь придётся привыкать к грязи, не так ли?

Потом подошла ближе, так близко, что я почувствовала запах её духов — тяжёлый, удушающий аромат туберозы. Понизила голос до шёпота, но Варвара в углу всё равно слышала:

— Отец уже подписал дарственную. Поместье в Приграничье твоё. Официально. Но... — она подняла палец с моим кольцом, и сапфир снова вспыхнул синим огнём, — есть маленькое условие. Такая крошечная деталь в договоре. Если ты не справишься с управлением, если сбежишь от трудностей или... — она снова сделала театральную паузу, глаза её блеснули, как у довольной кошки, — умрёшь там от холода, голода или ещё какой напасти, земля вернётся семье. То есть мне, как единственной достойной наследнице. 

Камилла отступила на шаг, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Посмотри на себя. Ты уже похожа на призрак. Бледная, исхудавшая, с синяками под глазами. А зимы на границе, говорят, убивают и более сильных. Волки воют под окнами, снег по пояс, морозы такие, что птицы замерзают на лету. Так что... — она пожала плечами с деланным безразличием, — желаю тебе не мучиться долго. 

Она звонко рассмеялась чистым, серебряным смехом, который когда-то казался мне таким милым. Смех разнёсся по пустой комнате, отражаясь от голых стен. Развернулась в вихре голубого шёлка и вышла, оставив за собой удушающий запах духов. От их приторной сладости меня физически затошнило. Пришлось схватиться за горло, сглатывая подступившую к горлу желчь.

Дверь закрылась с мягким щелчком. Я стояла, вцепившись в спинку стула так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ноги дрожали, в ушах звенело, перед глазами плыли радужные круги.

Варвара, застывшая в углу с мотком верёвки в руках, словно окаменевшая от услышанного, глухо произнесла, с трудом разлепляя губы:

— Вот же гадюка подколодная. Даже яд свой не прячет. Прямо в глаза плюёт и радуется.

— Они ждут моей смерти, Варя. — Голос мой звучал отстранённо, словно со стороны. — Мачеха и Камилла хотят получить обратно землю, когда я сгину. 

Но даже произнося эти страшные слова, я не могла, не хотела верить, что отец — мой родной отец! — участвует в этом заговоре. Не верила, что он всерьёз всё это затеял, что готов отправить родную дочь на верную смерть. Наверняка в этом поместье всё не так страшно, как расписывает Камилла. Не мог он, не мог отправить меня умирать. Просто хочет проучить, научить смирению. Отец строгий, но не жестокий. Не убийца же он, в конце концов!

— Перехочет ваша мачеха с сестрицей, — буркнула служанка, с такой силой затягивая узел на мешке с добытыми семенами, что веревка жалобно скрипнула. Лицо её покраснело от усилия и злости. — Не дождутся! Мы им ещё покажем, где раки зимуют. Вот увидите, барышня, мы ещё вернёмся, да не с поклоном, а с высоко поднятой головой!

— Они не могут прибрать поместье к рукам пока я жива, но зачем им нужен развалившийся дом? — Задумчиво произнесла я. — Отец не мог мне подарить его. Это поместье и так моё.

Варя помолчала, потом полезла в глубокий карман передника.

— Кстати, барышня... Я тут ещё кое-что взяла. Бабушка из своего старого ларца достала. Из того, дубового, что на чердаке стоит под замком.

Девушка вытащила из кармана небольшой, потёртый кожаный мешочек, тёмный от времени, с едва различимым тиснением в виде переплетённых ветвей. От него исходил странный, едва уловимый запах.

— Что это? — Я протянула руку, и Варвара осторожно, почти благоговейно положила мешочек мне на ладонь.

— Бабушка сказала: «Отдай барышне. Это семена из тех краёв, откуда её род по матушке пошёл. Старые семена, древние. Когда-то эти семена подарила ей покойная барыня, ваша матушка, перед самой смертью. Просила сохранить для дочери. Но бабуля так их и не посадила — не до этого было, да и боязно как-то. Непростые они». Велела посадить у порога, как приедем на новое место. Сказала, земля примет или не примет.

Я осторожно взяла мешочек. И едва выделанная временем кожа коснулась моей ладони, как по пальцам пробежало странное тепло. Не обжигающее, а живое, вибрирующее, пульсирующее. 

— Знаешь, что Варя, — решительно заявила я, чувствуя, как во мне поднимается волна решимости, злости и отчаянной храбрости. Мешочек в руке словно придавал сил. — Осталось ещё одно незавершённое дело. Я даже как-то забыла об этом, совсем забыла, раздавленная свалившейся на меня бедой.

Резко развернувшись на каблуках, я бросила взгляд на жалкие крохи, которые мы украдкой собрали по всему дому. Старые платья, ржавая утварь. Объедки с барского стола.

— Варя, продолжай паковать вещи, — решительно приказала я.

— Куда же вы, барышня? — встревожилась девушка.

— К отцу. — Я выпрямилась, расправила плечи. — Есть кое-что, что никто не может у меня отобрать. Даже запятнанная репутация не лишает меня этого права. 

Мои любимые читатели!

Принесла вам визуалы отца и помощницы Елизаветы Поляковой

папенька Лизы

Быстро шла по коридору к отцовскому кабинету, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте дома. Коридор, ведущий к кабинету отца, казался бесконечным. Мои шаги гулко отдавались от стен, но я не слышала их. В ушах шумела кровь, а сердце колотилось как ненормальное. Я боялась, отчаянно боялась того, что запланировала сделать. В руке я сжимала тёплый мешочек с семенами — мой неожиданный талисман. Он придавал мне смелости.

Прислуга при виде меня шарахалась в стороны, словно я была прокажённой. Горничная прижалась к стене, отводя глаза. Лакей сделал вид, что усердно протирает и без того чистое зеркало.

Опальная дочь. Позор семьи. 

Что ж, если я уже падшая женщина в их глазах, то мне нечего терять.

Я не постучала. Просто толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Резко, так, что бронзовая ручка ударилась о стену. Впервые в жизни я открыла дубовую дверь кабинета отца без приглашения. 

Отец вздрогнул. Он сидел в глубоком кресле, сжимая в руке бокал с янтарной жидкостью. На столе перед ним стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Клара расположилась напротив, перебирая какие-то бумаги, похоже, счета. При виде меня её лицо скривилось, словно она обнаружила в своём супе таракана.

— Елизавета? — Отец попытался придать голосу строгость, но вышло жалко. Язык его слегка заплетался. — Я же велел тебе не показываться до отъезда. 

— Или ты пришла ещё поплакать? — Вставила свои пять копеек в разговор Клара, хотя её никто не спрашивал. А я не собиралась обращать на неё внимание.

— Я пришла не плакать, отец, — холодно ответила я, подходя к столу вплотную. Страх исчез. — Я пришла забрать то, что принадлежит мне.

Клара фыркнула, откладывая счета:

— Тебе выделили поместье, Лиза. Целое имение! И деньги на дорогу. Неужели тебе мало нашей щедрости?

— Щедрости? — Я перевела взгляд на мачеху. — Вы называете щедростью ссылку в руины, где крыша держится на честном слове, а земли поросли бурьяном? Вы дали мне стены, готовые рухнуть мне на голову. Но вы забыли кое-что ещё.

Отец застыл, словно я ударила его. На его лице проступили красные пятна — верный признак гнева, который он пытался сдержать.

— О ты? — сжал он стакан в руке.

Я глубоко вздохнула и посмотрела отцу прямо в глаза. Он попытался отвести взгляд, но я не позволила.

— Поместье «Чёрный ручей» принадлежало моей матери, княгине Стрешнёвой. Но это была лишь малая часть её приданого. По брачному контракту, который ты, папенька, подписывал восемнадцать лет назад, всё личное имущество моей матери переходит ко мне в день моего совершеннолетия или замужества.

— Ты не замужем, — быстро вставила Клара, её глаза сузились.

— Но я совершеннолетняя. И я покидаю этот дом навсегда. — Я упёрлась ладонями в полированную столешницу, нависая над отцом. — Я требую отдать мне всё остальное. 

Отец встал, операясь ладонями о стол. Жилка на его виске пульсировала.

— Ты забываешься! После того позора, который ты навлекла на семью, ты смеешь требовать?

— Я не требую чужого! — Моя ярость, наконец, вырвалась наружу. — Я пришла за своим. Личные вещи матушки. Драгоценности рода Стрешнёвых. Книги из родовой библиотеки. Инструменты из лаборатории. Всё это по закону принадлежит мне как старшей дочери.

Лицо Клары пошло красными пятнами.

— Ишь чего захотела! — взвизгнула она. — Библиотека стоит денег! Там редкие фолианты! А инструменты... это серебро и латунь, их можно переплавить или продать! Ты не получишь ни гроша сверх того, что тебе дали! Виктор, скажи ей!

Отец молчал, глядя в свой бокал.

— Это не просто вещи, — тихо, но твёрдо сказала я. — Это книги по хозяйству, траволечению и... бытовой магии. То, что вы, матушка Клара, всегда называли «деревенским суеверием» и «грязью». Вы даже приказали вынести их из библиотеки в чулан, чтобы они не портили вид ваших модных романов. Они гниют там. А мне они нужны, чтобы выжить там, куда вы меня посылаете.

— Пусть гниют! — Клара вскочила. — Всё в этом доме принадлежит моему мужу! И значит — мне!

— Отец, — я проигнорировала её визг, обращаясь только к нему. — Ты отправляешь меня на верную смерть. Камилла только что любезно сообщила мне, что вы ждёте, когда я там сгину, чтобы вернуть землю.

Рука отца с бокалом дрогнула, коньяк выплеснулся на манжет. Он поднял на меня мутный, несчастный взгляд.

— Я... я не желаю тебе смерти, Лиза. Это для твоего же блага...

— Если это благо, то дай мне шанс выжить! — перебила я. — Ты предал память мамы, приведя в дом эту женщину. Ты предал меня, поверив гнусной лжи. Не предавай хотя бы свою совесть окончательно. Эти книги и старые колбы для тебя — мусор. Для мачехи — хлам. А для меня это единственный способ выжить. Отдай мне их. Или ты хочешь, чтобы призрак моей матери приходил к тебе каждую ночь и спрашивал, почему ты пустил её дочь по миру голой и босой?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием мачехи. Отец побледнел. Он был суеверен, я знала это. И он всё ещё боялся памяти моей матери — женщины сильной и непростой.

— Виктор! Не смей! — прошипела Клара.

Отец с грохотом поставил бокал на стол. Стекло жалобно звякнуло.

— Хватит! — рявкнул он, и мачеха осеклась. Он полез в карман жилета и дрожащими пальцами выудил связку ключей. Отцепил один — старый, ржавый, с фигурной головкой.

— Забирай, — хрипло бросил он, кидая ключ на стол. Он скользнул по лаку и остановился у моей руки. — Забирай всё, что найдешь в «мамином чулане» и на чердаке. Книги, склянки, тряпки — мне всё равно. Только уезжай. Уезжай и не тереби мне душу.

— Виктор! Ты спятил? — ахнула Клара. — Там же могут быть драгоценности!

— Там нет драгоценностей! — устало отмахнулся он. — Только старая рухлядь и прочая чертовщина, от которой у тебя всегда болела голова. Пусть забирает.

Я сжала холодный металл ключа в руке. Победа. Горькая, с привкусом пепла, но победа.

— И повозку, — добавила я.

— Что? — Клара задохнулась от возмущения.

— Мне нужно на чём-то увезти непомерную щедрость Клары. Я не понесу сундуки на руках до границы. Выделите мне старую телегу и лошадь, которую не жалко списать.

Отец махнул рукой, даже не глядя на меня.

— Бери. Скажи конюху, пусть запрягает Гнедого. Он старый, но довезёт. А теперь — уходи, Лиза и так тошно.

Я поклонилась. Не низко, лишь слегка наклонила голову, как равная, прощаясь с равным.

— Прощайте, отец. Надеюсь, коньяк поможет вам забыть, что у вас была дочь.

Я развернулась и пошла к двери. Вслед мне неслось возмущённое шипение мачехи, подсчитывающей убытки от потерянного «хлама». Но я уже не слушала.

У меня был ключ. Теперь мне действительно было с чем строить новую жизнь. У меня было наследие мамы. 

И мне предстояла дальняя дорога и разрушенный от времени дом.
***

Мои любимые читатели, решила познакомить вас со всеми книгами литмоба "Запятнанная репутация"

— Я купил тебя не для того, чтобы слушать твой лепет, — сталь в его голосе резала лучше ножа.

— Что вы собираетесь делать? — прошептала я.

Сальгадо властно взял  меня за подбородок, заставив посмотреть в его огненные глаза.

— Сейчас узнаешь!

------------------

Я была дочерью графа. Но после чудовищной клеветы семья отреклась от меня, а истинный — бросил. Теперь я лишь бесправная рабыня в руках Годрика Сальгадо, самого опасного дракона Трёх королевств.

Он жесток, не знает пощады и требует от меня полной покорности. Но я не позволю себя сломить! Если уж мне суждено жить в его тёмном логове, я превращу его в уютный дом. А ещё - отомщу тем, кто меня оклеветал, и восстановлю своё доброе имя.

Только почему Годрик упорно не даёт мне свободу и как это связано с необычными способностями, которые внезапно пробудились во мне? 

В тексте вас ждут:

🐲 суровый (очень!) властный дракон 

👰 нежная, но несгибаемая героиня

🏰 обустройство мрачного замка и превращение его в уютное гнёздышко

😡 коварные враги, которые непременно получат по заслугам

💝 ХЭ!

Туман клубился над мощёной дорогой, когда мы выкатывали телегу из конюшен. Было так рано, что даже петухи ещё не пели, а небо только начинало сереть на востоке. 

Нам помогал Митя, молодой кучер, который уже год как вился вокруг Варвары. Парень он был справный, с вихрастым чубом и добрыми глазами. Сейчас эти глаза были полны тоски. Он ловко запрягал Гнедого в старую повозку, проверял колёса, подтягивал ремни, стараясь растянуть время.

— Может, всё-таки поеду с вами, Варварушка? — в третий раз спросил он, шмыгнув носом. — Ну куда вы одни, две девицы? Пропадёте ведь. А у меня руки есть, топор держать умею.

Варя покачала головой, укладывая последний мешок с крупой на дно телеги.

— Нельзя тебе, Митя. Ты крепостной, барин тебя не отпускал. Беглым станешь — на каторгу пойдёшь. А у тебя мать старая. Кто её кормить будет?

Варвара сноровисто закрепляла последние узлы на телеге, её дыхание превращалось в белые облачка в холодном воздухе.

— Барышня, вроде всё, — прошептала она, оглядываясь на тёмные окна особняка. — Можно трогать.

— Так, я бы попросился, — не унимался Митька. 

— Не пустят, — сухо отрезала она. — Оставайся, Митя. Найди себе девку попроще, не такую шебутную. И живи счастливо.

Митя опустил голову, пряча влажный блеск в глазах. Он знал, что она права. Он оставался в сытой, безопасной неволе, а мы уезжали в неизвестность.

— Какое счастливо без тебя, Варварушка? То просватана, то езжаешь, — голос его сел от пережитых волнений.

— Вот видишь, всё против нас, — она весело подмигнула Митяю и взобралась на козлы.

Когда всё было готово, и я в последний раз посмотрела на дом, где провела всю жизнь. Каменная громада казалась чужой, враждебной. Ни одного огонька в окнах. Будто дом умер вместе с моей прежней жизнью.

— Лизонька, — услышала родной голос. — Подожди немного.

Я вздрогнула и резко обернулась. Из тумана вышла высокая, сутулая фигура. Он был одет кое-как: наброшенный на плечи халат, домашние туфли на босу ногу. Он стоял, сгорбившись, словно постарел за одну ночь на десять лет, с серым осунувшимся лицом. Огляделся по сторонам, словно вор, и быстрым шагом подошёл к нам.

В руках отец сжимал небольшую шкатулку из чёрного дерева. Я узнала её сразу. Мамина шкатулка для драгоценностей, та самая, которую Клара искала после похорон и не нашла.

— Папа? — Голос мой дрогнул. Слабая надежда мелькнула, чтобы тут же пропасть, раздавленная правдой жизни.

— Тише, — он оглянулся на дом, где в спальне на втором этаже спала его новая семья. — Я не мог отпустить тебя так.

Он протянул мне шкатулку. Руки его дрожали, то ли от утреннего холода, то ли от чего-то ещё.

— Я спрятал их, когда Клара начала наводить свои порядки, — торопливо заговорил отец. — Она искала их, но не нашла. Это твоё по праву, Лиза. Продай их, если будет нужда. Камни чистые, стоят целое состояние. 

Я взяла шкатулку. Тяжёлая. 

— Почему? — прошептала я. — Почему ты отдаёшь их сейчас как вор? Вчера ты выгнал меня как последнюю...

— Не говори так! — перебил он, и в голосе его появилась боль. — Я слабый человек, Лиза. Трус. Клара умеет... она знает, на что надавить. Но ты… Ты кровь от крови твоей матери. Сильная. Упрямая. Ты выживешь там, где другие сломаются.

Он полез во внутренний карман плаща и вытащил кожаный кошель.

— А здесь, — он сунул мне тяжёлый кошелёк, — золотые и серебряные империалы. Триста рублей. Всё, что смог собрать наличными, чтобы никто не заметил.

Триста рублей. Немалые деньги, на них можно прожить год, если с умом, или купить скот и семена.

Отец замялся, потом быстро, словно боясь передумать, стянул с мизинца перстень с гербом Поляковых.

— Если будет совсем плохо, продай. Или предъяви, если понадобится доказать, что ты моя дочь. Может, когда-нибудь этот герб ещё что-то будет значить для тебя.

Я смотрела на него и словно впервые видела. Когда сильный волевой мужчина превратился в этого седеющего, слабого человека? Гнев боролся с жалостью, любовь с презрением. Но он был моим отцом. Нашёл в себе смелость выйти попрощаться, отдать моё наследство и даже дать денег на дорогу.

— Ты мог остановить это, — тихо сказала я. — Мог не верить их лжи.

— Мог, — он опустил голову. — Но не остановил. И теперь мне с этим жить. Прощай, Лизонька. Прости, если сможешь. А лжи я не поверил, но сыграл свою роль отменно.

— Даже слишком, — прижала я ладонь к щеке. — А если не веришь, то почему отсылаешь?

— Поверь, так будет лучше и в первую очередь для тебя.

Он развернулся и пошёл к дому, но у крыльца остановился.

— В шкатулке, кроме драгоценностей, есть письмо от твоей матери. Она написала его для тебя перед смертью. Я не читал его. Оно запечатано.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Отец порывисто шагнул ко мне, неловко обнял, прижав к колючей щеке. От него пахло вчерашним коньяком и безнадёжностью.

— Прости меня, дочка. И не возвращайся. Нечего тебе здесь делать, в этом змеином гнезде. Живи там. Свободно живи.

Он отстранился, вытер глаза рукавом и махнул рукой:

— Поезжайте! Скорее, пока дворня не проснулась.

И он исчез в предрассветной дымке, оставив меня стоять с тяжёлой шкатулкой в руках.

— Барышня, — мягко позвала Варвара. — Нам нужно ехать. Скоро дом проснётся.

Я спрятала шкатулку и кошель под плащ, забралась на козлы. Но прежде чем мы тронулись, из-за угла конюшни выбежал долговязый парень лет двадцати. Семён, младший кучер. Молодой, русоволосый, с честным открытым лицом.

— Варя! Варвара! — выдохнул он, подбегая к телеге. — Я думал, не успею...

— Чего тебе, Сёмка? — Варвара покраснела, но старалась говорить строго. — Шумишь тут, всех перебудишь.

— Я с вами поеду! — выпалил он. — Кучером. Вам же нужен кучер до самой границы. Негоже благородной барышне и тебе одним ехать.

— С ума сошёл? — Варвара слезла с козел, подошла к нему. — У тебя же место хорошее, жалованье...

— К чертям жалованье! — Степан покраснел ещё гуще. — Варь, я, короче, поеду я с вами. Довезу, помогу устроиться, а там видно будет. Может, останусь, если позволите. Я работящий, и лошадей знаю, и плотничать умею. В поместье-то небось работы непочатый край.

Варвара растерянно посмотрела на меня. Я видела, как блестят её глаза, как она кусает губы, сдерживая улыбку.

— Решай сама, Варя, — сказала я. — Лишние руки нам точно пригодятся.

— Вот и славно! — Степан просиял, как начищенный медный грош. — Я вещи уже собрал, только схожу за ними!

Он умчался и через минуту вернулся с тощим узлом. Ловко вскочил на козлы, взял вожжи.

— Ну что, барышня, трогаем? А то госпожа Клара встанет мало не покажется.

И мы поехали. Телега громыхала по утренним улицам столицы. Я обернулась только раз. Отцовский дом терялся в тумане прежней жизни.

***

Мои любимые читатели, решила познакомить вас со всеми книгами моба

история

Я потеряла жизнь, но возродилась в другом мире. Теперь я стала заложницей чужого тела, чужих тайн и чужой жизни, от которой тоже, кажется, остались одни руины.

Этери - ненавистная дочь знатного семейства. Её обвини в несчастном случае, отчислили из академии, бросили накануне свадьбы... Она - позор рода, и эту роль теперь играть мне.

Ха, как бы не так! Я не стану принимать чужую Судьбу и найду место в новом мире. Например, под покровительством невероятно обоятельного начальника с ужасным характером.

✨застенчивый библиотекарь в роли отверженной аристократки

✨невыносимый обаятельный начальник в роли личного спасителя героини

✨родственнички-уродственнички, которых нужно проучить

✨жуткий злодей, от которого надо сбежать

✨любовь и го... хеппи энд

Столица провожала нас промозглым серым рассветом и равнодушным молчанием мощёных улиц. Мы выезжали через задние ворота, словно воры.

Первые дни пути казались обманчиво спокойными, словно затишье перед бурей. Мы ехали по Императорскому тракту, где ещё встречались редкие экипажи, а постоялые дворы выглядели прилично. 

Степан, стараясь подбодрить нас, насвистывал весёлые мелодии, но я видела, как он то и дело тревожно оглядывается. Варвара дремала, привалившись к моему плечу, её лицо во сне разглаживалось, теряя выражение привычной настороженности. 

Я жадно читала мамины книги, пытаясь разобрать выцветшие чернила и понять хоть что-то из замысловатых рецептов и заклинаний. Страницы пахли полынью и ещё чем-то горьковатым, тревожным, словно сама бумага помнила руки, которые её касались.

Постоялые дворы вдоль Императорского тракта были если не роскошными, то вполне сносными с горячей похлёбкой и чистыми простынями. Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем явственнее чувствовалось: мы движемся к краю цивилизованного мира. Кареты попадались всё реже, а встречные путники смотрели на нашу убогую телегу с жалостью и недоумением.

На десятый день пути мы въехали в городок Медвежий Угол, последний оплот империи перед Дикими землями Приграничья. Название оправдывало себя: кривые улочки жались друг к другу, словно искали защиты, а покосившиеся дома смотрели на мир подслеповатыми окнами. Воздух был пропитан запахом сырости, гниющей соломы и страха.

— «Золотой петух», — прочитал Степан вывеску единственного приличного на вид постоялого двора. Золотая краска облупилась, и петух больше походил на ощипанную ворону. — Ну что, барышня, заночуем? А то небо хмурится, к ночи дождь будет. 

— Лошадь устала, — сказала Варя.

— Да и помыться нам не помешает, — добавила я.

Корчмарь встретил нас у порога. Грузный мужчина с лицом, похожим на запечённое яблоко, и маслянистыми, бегающими глазками. Его цепкие глазки быстро оценили наш небогатый вид, потрёпанную телегу, усталую лошадь, мой выцветший дорожный плащ. Я почти физически ощущала, как он подсчитывает, сколько можно с нас содрать.

— Комнату изволите? — спросил он, вытирая руки о засаленный передник. Голос его звучал сладко. — У меня как раз освободилась лучшая. Всего три серебряных за ночь. Чистые простыни, перина пуховая!

— Три серебряных? — ахнула Варвара, всплеснув руками. — Да в столице за эти деньги можно неделю жить! Побойтесь Бога!

— Так, то в столице, милочка, — ухмыльнулся корчмарь, обнажая жёлтые зубы. — А у нас тут край света. Дальше только Приграничье, а там приличные люди не ездят. Небось и вы туда не собираетесь? Умные люди объезжают те места за три версты.

— Собираемся, — отрезала я, спрыгивая с телеги. Подол платья чавкнул в грязи — на мощение улиц здесь явно не тратились. — В поместье Чёрный ручей.

Эффект превзошёл ожидания. Лицо корчмаря вытянулось, ухмылка сползла. Он попятился, споткнулся о порог собственного заведения и судорожно перекрестился толстыми пальцами.

— В Чёрный ручей? Да вы что, белены объелись? Там же... там уже тридцать лет никто не живёт! Про́клятое место, гиблое! Говорят, по ночам там воют не то волки, не то души не упокоенные!

— Бабушкины сказки для пугливых детей, — фыркнул Степан, но я заметила, как он крепче перехватил кнут. Его пальцы побелели.

Корчмарь быстро справился с потрясением. Жадность оказалась сильнее суеверного страха. Он хитро прищурился, и я увидела, как в его маленьких глазках зажёгся алчный огонёк.

— Ну, коли вы такие храбрые или глупые, — он усмехнулся, — то и платите. Пять серебряных за комнату. И ужин отдельно. Считайте, поминки по вам справляем заранее.

— Грабёж средь бела дня! — взвилась Варвара, готовая броситься на наглеца с кулаками.

Я положила руку ей на плечо останавливая. Внутри меня закипала холодная ярость, но я заставила голос звучать ровно:

— Две серебряных. И ужин для всех троих. Или мы сейчас же уезжаем и в каждой деревне по пути расскажем, что в «Золотом петухе» клопы размером с собаку, а хозяин — мошенник. Поверьте, дурная слава летит быстрее ветра.

Корчмарь поморщился, оценивая риски. Его взгляд метнулся к дороге — других постояльцев не предвиделось.

— Ладно, — буркнул он неохотно. — Две с половиной. И по чарке разбавленного вина к ужину. Последнее слово.

Сделка была заключена, хотя привкус у неё был горький. Сделка была заключена. Комната действительно оказалась тесной, как гроб — три шага в длину, два в ширину. Потолок нависал так низко, что Степан едва не задевал его макушкой. Единственное окошко под самым потолком было затянуто бычьим пузырём вместо стекла, пропуская мутный желтоватый свет. В углу сочилась влага, образуя лужицу с подозрительным запахом.

Ужин соответствовал помещению — жидкая похлёбка, в которой плавали сомнительные куски то ли мяса, то ли требухи, и хлеб, чёрствый настолько, что им можно было забивать гвозди. Вино оказалось кислым пойлом, от которого сводило скулы.

— Я бы свиньям такое не дала, — пробормотала Варвара, с отвращением ковыряя ложкой серую жижу.

— Ешь, — тихо сказала я. — Неизвестно, когда ещё нормальную еду увидим.

Мы проглотили эту стряпню молча, запивая водой из своей фляги. В зале было душно, пахло перегаром и немытыми телами. За соседним столом двое оборванцев громко обсуждали, где бы разжиться деньгами, и то и дело поглядывая в нашу сторону.

Ночью я проснулась внезапно, словно от толчка. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно, только лунный свет сочился сквозь щели в ставнях. Варвара тихо посапывала рядом, Степан спал на полу у двери.

Я задержала дыхание. Сердце глухо стучало в ушах, но сквозь этот стук я различила другой звук — осторожный скрип половиц за дверью. Кто-то медленно, крадучись, подбирался к нашей комнате. Потом послышался тихий металлический скрежет — кто-то пытался отпереть замок.

— Степан! — прошипела я, толкая парня ногой. — Проснись!

Парень проснулся мгновенно, словно не спал вовсе. Бесшумно скатился с лавки, нашарил в темноте Варварину сковороду. Встал у двери, занося импровизированное оружие для удара.

Варвара села на кровати, прижав к ладони к губам.

Ключ в замке тихонько повернулся. Кто-то снаружи отпирал нашу дверь.

Дверь медленно, со скрипом приоткрылась. В щель просунулась толстая волосатая рука с ножом — тусклая сталь блеснула в лунном свете.

Степан не стал ждать. Чугунная сковорода со свистом рассекла воздух и обрушилась на руку. Хруст ломающейся кости смешался с диким воплем. Нож звякнул об пол, отскочил под кровать. Дверь распахнулась, и мы увидели корчмаря, который держался за сломанное запястье. Его рука висела под неестественным углом. Лицо было серым от боли и страха.

— Ах ты, ирод! — взревела Варвара. — Людей, спящих резать, вздумал?!

— Не убивайте! — заскулил он, вжимаясь в стену. — Я не хотел... думал, воры...

— С ножом к постояльцам? — Я подняла выпавшее из рук хозяина корчмы оружие, остро заточенный тесак для разделки мяса. — Ты шёл грабить. Думал, раз мы едем в “Чёрный ручей”, то всё равно сгинем, и никто искать не будет?

Корчмарь молчал, только трясся мелкой дрожью.

— Связать его, — скомандовала я. — И рот заткнуть.

Степан сноровисто скрутил толстяка его же передником, сунул в рот кляп из тряпки.

— Спать больше нельзя, — мрачно сказал он. — У него могут быть дружки.

— Дежурим по очереди, — решила я. — Варя, ты первая. Степан, ты сменишь её. Я последняя.

Остаток ночи прошёл в напряжённом ожидании. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Мы сидели в темноте, слушая тяжёлое дыхание связанного корчмаря в углу.

На рассвете мы собрались быстро и молча. Степан выволок корчмаря во двор. Утренний холод пробирал до костей.

— Слушай меня внимательно, — я наклонилась к лицу трактирщика, глядя в его бегающие от страха глаза. — Мы уезжаем. Если ты или твои дружки дёрнутся за нами, я прокляну это место. Я ведьма из Чёрного ручья, слышал? 

Он закивал.

— Если я узна́ю, что ты обобрал хоть одного путника. Если дойдут слухи, что в «Золотом петухе» пропадают люди, — я сделала паузу, глядя, как он бледнеет ещё больше. — Я не просто вернусь. Я прокляну это место так, что камни почернеют, вода в колодце станет гнилой, а каждый, кто переступит порог, будет видеть кошмары до конца своих дней.

Я не была ведьмой. Но в тот момент я сама поверила в свои слова. Мешочек с семенами на груди вдруг стал горячим, словно подтверждая угрозу.

Корчмарь яростно закивал, мыча в кляп. В его глазах был животный ужас.

***

Мои любимые читатели, знакомлю вас с ещё одной историей литмоба

Сестра и мачеха решили отжать у меня жениха. Они испортили мне репутацию, но не учли, что генерал, которого они так жаждали, проклят. А в тело бедной падчерицы попала я — в прошлом толстушка с боевым характером.
Я не собираюсь страдать в заброшенном имении, куда меня направили. Буду делать свою жизнь счастливой, ведь у меня для этого всё есть: красота, ум, знания из моего мира и магия… Странная правда, но я справлюсь.
Кстати, господин бывший жених, проклятый генерал! Держитесь от меня подальше! Мне плевать, что ваш артефакт считает меня самой лучшей невестой! Я предателей не прощаю!

Когда Медвежий Угол остался позади, Варвара тихо сказала:

— Барышня, вы его до смерти напугали. Откуда вы знаете такие слова?

Я пожала плечами, кутаясь в плащ. Утро было холодным, туман стелился по земле, как молоко.

— Не знаю, Варя. Но чувствую — если понадобится, я смогу исполнить угрозу.

Мешочек с семенами грел грудь. И мне казалось, что с каждой вёрстой, приближающей нас к Приграничью, эта странная уверенность крепнет.

Следующие два дня мы ехали почти без остановок. Ночевали в лесу, по очереди дежуря у костра. 

Варвара показала, как заваривать чай из сосновых иголок горький, но бодрящий.

На третий день лес изменился. Деревья стали выше и темнее, их кроны смыкались над дорогой, превращая день в вечные сумерки. Воздух загустел, стал тяжёлым, как перед грозой. Птицы не пели. Даже ветер затих.

— Скоро граница, — прошептал Степан. — Чувствуете?

Я чувствовала. Чувствовала висящую, как паутина, опасность в воздухе. 

— Костёр разводить опасно, — сказал Степан, распрягая лошадь, когда мы остановились на ночлег перед самой границей. — Мало ли кто увидит.

— У меня есть идея, — я достала мамину книгу, которую читала днём. — Тут есть заклинание защитного круга. Нужна соль, три камня и капля крови.

— Барышня, вы уверены? — Варвара покосилась на книгу с опаской.

— Хуже уже не будет.

Я выложила круг из соли, поставила в центре три камня треугольником. Уколола палец булавкой, капнула кровью в центр. Потом прочитала слова из книги — странные, древние, они словно сами ложились на язык.

Сначала ничего не произошло. Потом камни потеплели. От них пошло мягкое тепло, невидимое, но ощутимое. Мы придвинулись ближе, и усталость навалилась свинцовой тяжестью.

— Спите, — сказал Степан. — Я покараулю.

— Разбуди через три часа, сменю тебя, — попросила я и провалилась в сон.

Проснулась я не от голоса Степана, а от холода. Пронизывающего, неестественного холода, от которого сводило зубы. Тепло от камней исчезло, словно его выдуло сквозняком.

Я открыла глаза. Мир вокруг утонул в белесой мути. Это был не лёгкий утренний туман, а густой, липкий. Он пах стоячей водой и сырой землёй. Звуков не было. Ни дыхания Варвары, ни храпа Гнедого, ни шелеста листвы. Мёртвая тишина.

— Степан? — позвала я шёпотом.

Никто не ответил. Я приподнялась на локте. Варвара спала рядом, беспокойно металась и тихо скулила во сне, словно от кошмара. А Степана на месте не было.

Я вгляделась в туман. Там в паре шагов за пределами моего соляного круга, виднелся силуэт. Степан стоял к нам спиной и медленно, как лунатик, шагал в чащу.

А вокруг него клубились тени. Туман сгущался, принимая очертания человеческих фигур вытянутых, зыбких, с пустыми провалами вместо глаз. Они тянули к нему призрачные руки, и я услышала шёпот. Тысячи голосов, сливающихся в один монотонный гул:

— Иди к нам... здесь тепло... спи... забудь...

Туманники. Я читала о них в бестиарии. Сущности болот, высасывающие тепло и волю. Они не убивают тело, они пожирают душу.

Степан уронил топор. Его плечи поникли, он сделал ещё шаг.

Страх ледяной иглой кольнул сердце. Магия? Я не знала её. Что там говорилось в матушкиной книге? “Железо разрушает их связь, соль жжёт суть, а громкий звук разрывает морок”.

Я вскочила.

— Варя! — я ударила служанку по щеке, не жалея сил. — Подъём!

Варвара распахнула глаза, полные ужаса.

— Сковорода! — рявкнула я ей в лицо. — Хватай сковороду и бей в неё! Громко! Сейчас же!

Сама я схватила мешочек с остатками соли, который лежал у изголовья.

— Что? — не поняла спросонья Варя, но инстинкт сработал быстрее мысли. Она схватила тяжёлую чугунную посудину и ложку.

— Бей!!!

Бам! Звук удара по чугуну в ночной тишине прозвучал как колокол. Туманные фигуры дёрнулись, их контуры пошли рябью. Шёпот на секунду прервался.

Я выскочила из круга, чувствуя, как ледяной туман обжигает кожу. Подбежала к Степану. Его глаза были открыты, но пусты — сплошная белесая пелена.

— Мама... — шептал он, улыбаясь жуткой, бессмысленной улыбкой. — Мама зовёт...

— Нет у тебя здесь матери! — крикнула я и швырнула горсть соли прямо в призрачную фигуру, нависшую над ним.

Раздалось шипение, будто воду плеснули на раскалённую сковороду. Тень взвыла — тонко, пронзительно, как ветер в трубе — и отпрянула растворяясь.

— Варя, громче! — заорала я, высекая огнивом искру над промасленной тряпкой, которую выхватила из кармана.

Бам! Бам! Бам! 

Варвара, окончательно проснувшись и поняв, что происходит, с остервенением колотила по сковороде. Звон стоял такой, что закладывало уши. Для туманников этот звук был невыносим. Они корчились, распадались на клочья.

Тряпка в моих руках вспыхнула. Я начала размахивать импровизированным факелом перед лицом Степана, отгоняя подступающие тени.

— Прочь! — кричала я, вкладывая в голос всю свою злость и страх. — Это мои люди! Моя земля! Пшли вон!

Огонь, соль и железо. Три стихии, которые ненавидит нежить.

Туманники отступали. Их шёпот сменился обиженным шипением. Один за другим они таяли, уходя обратно в гнилую воду.

— Степан! — я схватила кучера за грудки и тряхнула. — Очнись!

Он моргнул. Белесая пелена спала с глаз, вернулся нормальный цвет. Он судорожно вздохнул, как утопающий, вынырнувший на поверхность.

— Барышня? — он с ужасом посмотрел на факел в моей руке, на Варю, лупящую в сковороду, на оседающий туман. — Что случилось? Я матушку видел. Она пирогов напекла. Звала.

— Пирогов с мертвечиной, — зло бросила я, чувствуя, как дрожат колени теперь, когда опасность миновала. — Туманники тебя водили. Ещё шаг — и выпили бы твою душу.

Варвара опустила сковороду. Звон всё ещё стоял в ушах.

— Ушли? — спросила она шёпотом.

— Ушли, — кивнула я, бросая догорающую тряпку на землю и затаптывая её. — Огонь, железо и соль им не по зубам.

Лес вздохнул, зашелестел листвой. Где-то заухала сова. Первый живой звук за долгие минуты.

Мы стояли, тяжело дыша. Степан первым осел на траву, закрыв лицо руками. Его трясло. Я подошла к нему, положила руку на плечо.

— Простите, барышня. Я чуть нас всех не погубил.

— Ты не виноват, — я села рядом, чувствуя, как дрожат руки. — Это морок. Они залезают в голову, находят самое дорогое...

— Мне батюшка снился, — тихо сказала Варя, прижимая сковороду к груди, как щит. — Помер он пять лет назад. А голос, как у живого был.

Мы молчали. Потом я встала и обновила солевой круг — теперь двойной.

— Будем жечь костёр до утра, — решила я. — По очереди. И держать под рукой соль и железо.

— А если они вернутся? — спросил Степан.

Я посмотрела на него, на Варю, на нашу жалкую стоянку посреди враждебного леса.

— Тогда мы опять их прогоним. Мы справились без магии. Сковородой и солью. Мы сильнее, чем кажемся.

Варвара неожиданно улыбнулась:

— Знаете, барышня, а ведь я всегда знала, что моя сковородка вещь особенная. Теперь вот и против нечисти сгодилась.

— Героическая сковорода, — согласился Степан, и мы все трое нервно рассмеялись.

До рассвета мы больше не спали. Сидели у костра, подбрасывая ветки и прислушиваясь к ночным звукам. Туманники не вернулись. 

— Граница близко, — сказала я, глядя на восток, где небо начинало сереть. — Там будет ещё страшнее. Готовы?

— С вами, барышня, — Степан обернулся, его лицо было бледным, но решительным, — хоть к чёрту в пасть. 

Телега скрипнула, увозя нас прочь от прокля́той поляны. Впереди ждал “Чёрный ручей”.