Папа, где ты был?

— Беда, мама!

Моя дочь Катя врывается в прихожую с присущей возрасту эмоциональностью.

Я отрываюсь от ноутбука. Вздыхаю. Катюше одиннадцать, она плавно входит в переходный возраст, и любая мелочь перерастает для нее в трагедию. За последнюю неделю я слышала эту фразу как минимум раз сто. То белье не подходит, то в магазине нет джинсов ее размера, то белая рубашка недостаточно хороша. Начало учебного года всегда стресс.

— Катюш, если ты про новые кроссовки, то хочу официально заявить – вопрос закрыт, — сообщаю твердо, пока дочь возится в прихожей.

Начало учебного года вносит свои коррективы – летний отпуск остался лишь в воспоминаниях, Катя требует постоянного внимания, а на работе завал.

Да, я мать-одиночка, а еще я врач. Работаю в больнице скорой медицинской помощи анестезиологом-реаниматологом. Работы всегда много, а тут еще на прошлой неделе нам поставили нового хирурга – Олега Григорьевича Тихонова.

Мы с Тихоновым примерно одного возраста – мне тридцать один, ему тридцать четыре с хвостиком, но этот уверенный в себе мерзавец за неделю успел дважды довести меня до нервного срыва.

Отодвигаю ноутбук в сторону. Морщусь.

Он безумно нравится женщинам, надо же! Как? Почему? Что они в нем находят?

Впрочем, чему я удивляюсь? Высокий, в хорошей спортивной форме мужчина всегда притягивает взгляды. А у этого и русые волосы аккуратно уложены, и проницательный взгляд серых глаз пробирает до мурашек, и брутальная щетина придают образу суровость. Одет он всегда практично – черная футболка и джинсы, но почему-то эти простые вещи делают его идеальным.

Морщусь. Потираю виски. У меня Олег Григорьевич уже неделю вызывает мигрень и желание закрыться в ординаторской изнутри и не показываться в холле. Почему-то из всех сотрудников для своих придирок он выбрал именно меня, и это ощущается особенно остро. Его гадкие замечания сильно расстраивают и совершенно не способствуют слаженной работе во время операций.

Говорят, у него до неприличия состоятельная семья, но меня мало интересует его материальное положение. Все, чего я хочу – это чтобы он прекратил меня тиранить.

— Да нет же, мам! — Катя врывается в нашу миниатюрную гостиную, возвращая меня в реальность. — Беда самая настоящая!

Я усаживаю дочь на маленький диванчик. Беру за руки.

— Так, рассказывай.

— Тетя Таня в горах позавчера разбилась! Сорвалась с вышки, и…

Дочка закрывает лицо руками.

Я напряженно сглатываю.

— Как… разбилась?

— Сорвалась! А как же Ваня, мам?

Я чувствую, как по телу прокатывается волна паники.

Таня Зайцева – моя лучшая подруга. Учились в одном классе, в гости друг к другу бегали. Потом разошлись – я стала реаниматологом, а Таня инструктором по фитнесу. Пару лет назад мы снова встретились на школьной линейке первого сентября. У меня Катюша, у Тани – Ваня.

Дети сразу подружились. Я Катю воспитываю одна, Таня своего Ванечку тоже сама. У нас папа ушел из семьи через год после рождения дочери, а Таня про отца Вани никогда ничего не рассказывала. Родила для себя, и точка. Что ж, у каждого своя правда.

— Ничего себе, новости, — срывается глухое. Я поправляю дрожащими руками собранные в узел светлые волосы. Пытаюсь унять панику. Вспоминаю, как Таня уговаривала меня пойти с ней в тот поход. Как она бредила этим восхождением.

— Ваня совсем один остался, мам, — возвращает меня в реальность дочь. — Ты же знаешь, у него никого нет. Его же… в детский дом отправят! Я этого не переживу, мамочка.

— Милая, я уверена, что у тети Тани были родственники. Никто не отправит его в детский дом.

Катя всхлипывает.

— Отправят, мам. Нет у него никого.

Я нервно потираю виски.

— А сейчас Ваня где?

— Ребята сказали, что классная капнула в попечительский совет. Они приехали и его забрали!

Я сглатываю ком в горле. Глаза обжигают слезы.

— Как же так? — шепчу растерянно. Никак не хочет мое сознание принимать жестокую реальность.

— Мам… давай его заберем, а? Ну, пожалуйста? Я не хочу, чтобы он в детском доме остался. Он мой лучший друг, мама!

— Ладно… погоди, надо подумать…

Я нервничаю. Меряю шагами гостиную, напряженно потираю виски.

Осознаю, что единственно верное решение – усыновить Ваню. Уверена, Таня сделала бы для меня то же самое. Просто… и я, и она – матери одиночки. Сами детей растим. Поэтому всегда готовы прийти друг другу на помощь.

На глаза невольно наворачиваются слезы. Я не могу отдать ее ребенка в детский дом!

— Поехали, — принимаю решение.

Катюша вся дрожит.

— Поехали, мам. Заберем Ваню домой, и дело с концом!

Я понимаю, что забрать просто так не получится. Придется постараться, чтобы оформить все документы об усыновлении. Но я не я, если не добьюсь цели.

Я захлопываю ноутбук, хватаю ключи от машины и накидываю на плечи шерстяной кардиган.

Спустя пять минут моя машина несется по дороге в сторону детского дома номер один. Катя нервничает. Ерзает на заднем сиденье, дергает ремень безопасности. Да и я сама не своя. Ребенок в беде, и мы должны ему помочь. Потому что не чужой нам Ваня! Свой он.

Нам несказанно везет – несмотря на выходной день директор детского дома и по совместительству начальник попечительского совета нашего района Наталья Сергеевна Крутова на месте и может нас принять.

Вид у Натальи Сергеевны такой мрачный, что я сразу осознаю всю тщетность бравой попытки защитить сына Тани.

— Мы по поводу Ивана Зайцева. Его сегодня должны были забрать органы опеки и доставить к вам, — начинаю робко. — Мы с его матерью были лучшими подругами, и я бы хотела усыновить мальчика.

Она хмурится. Смотрит на меня долгим-предолгим взглядом.

— Вы серьезно?

— Еще как серьезно. Разве есть препятствия для того, чтобы забрать ребенка из детского дома домой? Документы я оформлю, не волнуйтесь. Я врач, ответственный работник здравоохранения, поэтому… обещаю, с мальчиком все будет в порядке.

Наталья Сергеевна тяжко вздыхает.

— Я ценю вашу инициативу, но, к сожалению, дать согласие на усыновление мальчика не могу.

— Почему?!

— Потому что у ребенка есть отец.

— Как, отец? — распахиваю широко глаза.

— Да нет у него отца, мам! — рвется в бой Катька. — И не было никогда! Он мне сто раз говорил: мама родила его для себя, чтобы любить и баловать.

Крутова громыхает тяжелой папкой о стол.

— А вот документы подтверждают совершенно обратное. Отец у ребенка имеется.

— Но это же смешно! Он от него откажется!

— Вот когда откажется, тогда велкам в мой кабинет. Ваню можно будет усыновить.

Я растерянно прижимаю к груди сумку.

— А кто его отец, не скажете?

— Судя по записи в свидетельстве о рождении и по записке, которая к нему приложена, отцом мальчика является Олег Григорьевич Тихонов, врач. Специализация – сердечно-сосудистая хирургия.

Я нервно икаю.

— Не может быть… Где вы взяли эту записку?

Она выкатывает глаза.

— Женщина, записку написала мать! Тут помечено – в случае экстренной ситуации сообщить отцу ребенка о его существовании.

Я пытаюсь унять дрожь в теле. «Это дурной сон», — вертится в голове.

Мои дорогие читатели, добро пожаловать в новинку! Пожалуйста, добавьте книгу в библиотеку, чтобы она осталась с вами) за комментарии и лайки искренняя благодарность! С любовью, Ваш Автор___ 

Мобильник противно вибрирует вызовом. Я раздраженно посматриваю на панель.

Пациенты у меня нервные, работать приходится на износ, поэтому в выходной день тишина моей нервной системе просто необходима. Рано или поздно все выгорают. Я тоже не робот.

Выходной у меня впервые за последние три месяца, и мне не терпится поскорее оказаться дома. К сожалению, туда я попаду только к ночи. Сейчас я тороплюсь на семейное торжество.

Жму на газ, несусь по трассе. До загородной резиденции моего отца осталось совсем немного.

«Олег, ты – мой самый неудачный проект», — звенит в ушах его усмешка. И если бы он это лично сказал! Но нет. Во всеуслышание – на своей свадьбе, перед новой женой, друзьями и партнерами.

С тех пор, как он женился второй раз, я стал редким гостем в родном доме. Да, я неудачный семейный проект.

Сегодня отцу исполняется шестьдесят. Он – известная персона в строительном бизнесе. Его концерн строит элитную недвижимость и конечно, юбилей празднуют на широкую ногу. Иначе никак – папина новая жена любит пускать пыль в глаза.

Прикрываю на миг глаза. Я до сих пор не могу смириться с тем, что отец женился на своей секретарше! Он принял в дом не только новую женщину, теперь в моем доме живет ее родной сын. Пасынок моложе меня на десять лет, но метит в папины заместители. Ведь работает там же, в отцовской компании.

С тем, что в моем родном доме отныне царствует сын отцовской любовницы, сложно смириться. Вот и сегодня – этот прихвостень с красивым именем Филипп будет играть роль папиного любимчика, а я так - родная кровь, которая держится особняком.

Я везу отцу подарок - золотые часы от известного бренда. Хочу, чтобы он видел – я тоже стал уважаемым человеком и твердо стою на ногах. Да, у меня свой путь. Я хирург. Но я хороший хирург.

Бегло осматриваюсь по сторонам. Чем ближе родительский дом, тем чаще каждый уголок пробуждает горькие воспоминания.

Моя мать погибла при весьма загадочных обстоятельствах, но делу не дали ход. Отец мотивировал это тем, что не хочет, чтобы нашу фамилию трепала желтая пресса. Он быстро женился на своей любовнице, а я… я так и остался его неудачным проектом. Все потому, что отец делал на меня ставку, мечтал, что я потяну на себе его строительный бизнес, но я стал хирургом.

Это в медицине я обладаю влиянием и оброс связями. В собственной семье я помечен черной меткой.

Телефон снова прорывается вызовом. Раздражает.

Номер незнакомый.

Абонент настойчив. Звонит снова и снова.

Приподнимаю бровь.

«Кто же такой упорный?»

Срываюсь, хватаю трубку.

— Да? — произношу резко, не спуская глаз с дороги.

— Здравствуйте. Могу я услышать Олега Григорьевича Тихонова?

«Мошенники», — закатываю глаза.

— Олег Григорьевич — это я. Но код от смс не дам, не надейтесь.

Уже собираюсь сбросить, как слышу грозное:

— Какой еще код от смс, мужчина? Это попечительский совет.

Хм, так меня еще не разводили. Определенно, телефонные мошенники вышли на новый уровень.

— Женщина, не стоит со мной шутить, я сегодня не в духе, — цежу устало.

— Вам знакома Татьяна Васильевна Зайцева? — чеканит казенным тоном неведомая собеседница.

— Не припомню такую, — отмахиваюсь рассеянно.

— Вы уверены? Подумайте еще, пожалуйста.

— Женщина, я никаких Зайцевых Татьян не знаю.

Моя собеседница грозно ухмыляется.

— Ох уж, эти мужчины. На любые уловки пойдут, лишь бы не нести ответственность.

Я напрягаюсь. Ответственность – мой конек, и слова случайной собеседницы мне оскорбительны. Уже собираюсь повесить трубку, но не успеваю – голос оживает:

— Татьяна Зайцева погибла три дня назад. Вашего общего ребенка передали в органы опеки для дальнейшего оформления в дом ребенка, — продолжает чеканить голос неведомой мне собеседницы.

Я ошеломленно зависаю.

— Вы что-то путаете. У меня никогда не было детей!

— В документах, которые были найдены при мальчике, вы указаны отцом, — убивает меня голос в телефоне.

— Отцом?!

Это что-то новенькое.

— Не смешите меня! Скорее всего, это простое совпадение. Вымышленное имя отца не создает юридических последствий в отношении этого человека.

— Мужчина, вы ребенка забирать будете? — возмущенно перебивает меня неведомая собеседница. — Мы обязаны оповестить родных, прежде чем оформим его в детский дом. Потом выцарапать его оттуда будет намного сложнее. А еще его могут отдать в другую семью. Здоровых детей быстро разбирают разные… кхм, благодетели.

Я напряженно сглатываю. В душе начинают шевелиться сомнения. А вдруг мой ребенок? Ну, а что? Раз в год и палка стреляет. Что уж говорить про мои связи с женщинами?

— И… сколько лет ребенку? — уточняю осторожно.

— Одиннадцать.

— Вы издеваетесь?

— Нет. У вас есть сын, товарищ Тихонов. Так что, вы приедете, или как?

— Я вам перезвоню, — чеканю на автомате и сбрасываю вызов.

Съезжаю на обочину и останавливаю машину. В голове шумит: «У вас есть сын, товарищ Тихонов!»

Посматриваю на телефон. Почему-то гадкая интуиция не хочет отпускать. Таня, Таня… Кто такая? Впрочем, если ребенку одиннадцать, то я должен был с ней встретиться двенадцать лет назад. Вот как вспомнить, где я был в то время? Да у меня все дни, как один – похожи друг на друга! Я же хирург. Работаю в приемном отделении. У нас что ни день, то завал. А женщины… ну, что женщины? Я мужчина видный, интим люблю, не без этого. Надо же как-то сбрасывать напряжение после работы? Кто меня осудит? Но так, чтобы ребенка сделать – это нонсенс. Если бы какая-то из моих любовниц оказалась в положении, она бы обязательно сообщила. Ведь ребенок – ответственность. А с меня можно сбить нехилые алименты. Так что… наверное, это ошибка.

Откладываю телефон в сторону и смотрю прямо перед собой, сквозь пейзажи.

«Мужчина, вы ребенка забирать будете? Мы обязаны оповестить родных, прежде чем передадим его в детский дом»

Да чтоб тебя! Нет у меня никаких детей. Если неведомая мне Таня родила ребенка, то могла хотя бы сообщить об этом? Почему я теперь чувствую себя полным идиотом?

Психую. Бью руками по рулю и выхватываю с панели мобильник.

Набираю незнакомый номер.

— Алло, это я, тот самый безответственный товарищ Тихонов. Куда подъехать, посмотреть на ребенка? — уточняю, а сам не верю, что спрашиваю.

— Мужчина, дети – это не питомцы! Это вы собаку можете в питомник подъехать посмотреть. С детьми так нельзя, — пышет возмущением голос.

— Вам ребенка мне впарить нужно, или нет? — злюсь.

— Хорошо, подъезжайте.

Она диктует адрес детского дома номер один. Называет фамилию директора – Крутова.

Выдохнув, разворачиваю тачку, нарушая правила дорожного движения. Решаю, что батя подождет. Его неудачный проект немного занят. Пусть Филипп ему дифирамбы поет.

***

Вот и детский дом номер один. Паркуюсь на свободном месте, и взгляд цепляет машину моей сотрудницы – Елены Куропаткиной. Мысленно взрываюсь. Никто не раздражает меня так, как Елена. Ну не женская это работа – реаниматолог! И дело совсем не в моем мужском шовинизме. Все потому… В общем, она похожа на мою мать. Те же голубые глаза, ясный взгляд, копна светлых волос… Никто не смеет напоминать мне о матери, особенно в операционной, где ставка – жизнь человека!

Слишком больно осознавать, что ее нет. А Куропаткина посмела напомнить. И теперь желание у меня одно – выжить ее из больницы к чертовой матери! Лишь бы глаза ее ясные не видеть каждое утро на планерке. Знаю, по мне плачет психиатр. Увы, и ах. Сделать с собой ничего не могу.

Не успеваю подойти к входной двери, как на порог вылетает Куропаткина. Влипает в мою грудь, и оторопело замирает.

Я инстинктивно сжимаю ее в объятиях, чтобы удержать равновесие, и в нос ударят нежный запах ванили, смешанный с чем-то особенным, приятным. Прикрываю на миг глаза от удовольствия. Так бы и держал ее вечно в своих руках, закрыв глаза, и наслаждался запахом.

А потом взгляды встречаются. От голубизны ее глаз внутри поднимается дикий протест. Она не имела права украсть у моей мамы взгляд!

— Елена Андреевна? — приподнимаю недобро бровь.

Она толкает меня в грудь, сжимает кулаки.

— Вы ему не отец! — вместо приветствия выкрикивает мне в лицо. — Давайте начистоту: не были им и никогда не станете!

— Что? — я на миг даже теряюсь. Ничего себе, Куропаткина. Жить, что ли, надоело?

— Ничего! Просто напишите отказ, и я заберу Ваню домой.

Стоит, выпятив воинственно грудь вперед. Кажется, еще миг – набросится на меня с кулаками. Амазонка, мать ее!

Мой взгляд скользит ниже. Из-за ее спины выглядывает еще одна пара таких же голубых глаз.

«Да чтоб тебя!» — таращусь на малявку с косичкой из светло русых волос. Даже шаг назад делаю. Потому что снова тот же мамин взгляд.

— Отдайте Ваню! — выкрикивает малявка. Тоже кулачки сжала, стоит, скалится на меня, как цербер. Маленький такой, мимимишный голубоглазый церберчик.

«Ой, как страшно», — ухмыляюсь мысленно.

— А вы сначала от своего ребенка отказ напишите, Елена Николаевна, чтобы я мог его к себе домой забрать, — наступаю на женскую половину, расправив свои крепкие плечи.

Куропаткина осекается. Замолкает. Только таращится на меня голубыми глазищами. И почему-то мне хочется их выцарапать.

— Что, не напишите? — ухмыляюсь жестко. — То-то же!

Огибаю ее, задеваю умышленно плечом. Да, я псих. Да, больной на голову холостяк. А Куропаткина мало того, что на работе бесит, еще и ребенка моего хочет забрать!

— Это другое! — не отступает она. — Вы этого мальчика в глаза не видели…

— А вам это откуда известно, Елена Прекрасная? — оборачиваюсь с усмешкой.

— Мы с его матерью лучшие подруги. Ваня нам с Катюшей, как родной. У него отца не было никогда.

Ну, приплыли! Эта неведомая Таня Зайцева еще и лучшая подружка Куропаткиной?

— А теперь будет! — отрезаю грубо и толкаю входную дверь. Куропаткина с дочкой остается по другую сторону. Стоит, уничтожает меня взглядом. Испепеляет. Усмехаюсь. Представляю, как она мысленно меня убивает, а потом расчленяет в ванной и растворяет в кислоте.

Никогда не думал, что придется делить ребенка с Куропаткиной.

Я стучу в дверь кабинета директора Натальи Сергеевны Крутовой.

— Войдите! — слышу женский голос.

Дергаю ручку, почему-то волнуюсь. Не каждый день твоя расписанная по часам холостяцкая жизнь взрывается от сообщения о том, что ты отец.

Захожу, осматриваюсь по сторонам. Чистенько, но бедненько. Впрочем, чего я хочу от учреждения, где воспитывают брошенных детей?

— Здравствуйте, Наталья Сергеевна, — произношу чуть громче, чем следовало. Потираю колючий подбородок.

— Вы Тихонов? — смотрит на меня она.

Коротко киваю.

— Присаживайтесь, Олег Григорьевич.

Но присаживаться мне что-то совсем не хочется.

— Давайте сразу начистоту, — подаюсь вперед. — Я не уверен, что женщина, которая погибла в горах, когда-то была мне знакома. Возможно, ее фантазия создала сочетание имени и отчества в момент, когда она заполняла графу «отец». Поэтому я прошу дать мне возможность провести ДНК экспертизу, прежде чем мы продолжим наш разговор. Вы можете предоставить биоматериал мальчика? Поймите, я врач. У меня есть связи во всех медицинских заведениях нашей области. Я могу получить результаты экспертизы в считанные часы. Сегодня к вечеру я буду знать точно, мой ли это ребенок.

Она вздыхает. Постукивает пухлыми пальцами по столу.

— Это не совсем правильный подход, но… если это даст мальчику шанс оказаться в семье, то я согласна дать вам биоматериал ребенка прежде, чем вы с ним познакомитесь. Могу ли я надеяться, что вы дадите свой ответ сегодня к вечеру?

Я коротко киваю.

— Даю слово.

— Тогда подождите здесь. Я попрошу медработника взять у мальчика образец слюны и волос.

Она покидает кабинет, а я сижу, таращусь в стену ядовитого желтого цвета. С чего я взял, что это мой ребенок? Возможно, это чей-то розыгрыш? Месть какой-то обиженной женщины? У меня ведь их было много. Не могу сказать, что я бабник, но… не без этого. А что? Я свободен, как ветер. Имею право.

В телефоне мелькает сообщение. Скольжу взглядом по экрану. Сообщение пришло от самозванца, который сейчас восседает за праздничным столом по правую руку от моего всесильного отца.

«Все гости приглашены к четырнадцати часам. Уже четырнадцать тридцать, а тебя все нет. Папочкин неудачный проект снова облажался?» - брызжет ядом Филипп.

Чувствую, как нервно дергается кадык.

Никто. Не имеет. Права. Так. Меня. Называть.

Уж отцовский прихвостень точно!

Вышвырнуть бы его из дома, который по праву рождения мой. Но там теперь другая царица. Та, с которой отец предавал мать. На похоронах он сказал, что своей смертью мама принесла ему огромное облегчение. Я ударил его в лицо кулаком. Вмешалась охрана, потасовку быстро остановили, но сломанный нос еще долго украшал лицо моего прекрасного папы. Даже на свадебных фотографиях он со сломанным носом, потому что его царица желала как можно скорее оформить их брак и не стала ждать, когда нос восстановится.

Закипаю. Кто позволил Филиппу называть меня неудачным проектом? Сжимаю кулаки.

В голове ядерной бомбой взрывается решение наказать мерзавца за дерзость. «Жди, Фил. Через пару часов нагряну, и сломанный нос – меньшая из твоих бед». Да, я не за мирный атом.

Мне давно не страшны публичные скандалы. В свободное от работы время я могу вести себя, как угодно, у меня своя правда.

…Дверь открывается, и на пороге появляется директор Крутова вместе с медработником. У той в руках пакет с биоматериалом.

Я забираю у них пакет.

— Отлично. Думаю, через пару часов я буду точно знать, мой ли это сын.

Крутова протягивает мне визитку.

— Позвоните мне, как только получите результат на руки. Я буду ждать ваш звонок.

Киваю.

— Обязательно.

Когда я выхожу из детского дома, Куропаткина все еще сидит в своей машине вместе с дочерью.

Увидев меня, Елена Николаевна выбирается из машины.

— Олег Григорьевич, нам с вами просто необходимо обсудить будущее сына моей подруги…

— Позже, — грубо обрываю ее.

Она бежит за мной следом.

— Вам что, сложно остановиться и поговорить по-человечески?

Притормаживаю. Сканирую ее раздраженным взглядом. Ухмыляюсь.

— С истеричкой, которая грозится отнять у меня ребенка?

— Я не истеричка! Просто этот ребенок мне не чужой. Я волнуюсь за него.

— Елена Николаевна, а вам известно, что благими намерениями выстелена дорога в ад?

— Не в этом случае!

— У вас ведь уже есть дочь, верно? Занимайтесь ею. А мне позвольте разобраться с моими обязанностями.

— Но Ваня…

— Отправляйтесь домой, Елена! Если подтвердится, что Ваня – мой сын, я заберу его домой.

Я подхожу к своему автомобилю, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Куропаткина внезапно сдает позиции. Отступает на шаг, потирает плечи ладонями.

— Почему вы так ко мне относитесь? Чем я вам не угодила? — уточняет дрожащим голосом.

— Всем, — подмигиваю ей.

Она торопеет. Стоит и как выброшенная на берег рыбка то открывает, то закрывает свой очаровательный ротик.

Взгляд невольно скользит по ее губам. Не могу отвести глаз, так и манят эти губы.

Мысленно чертыхаюсь.

Забираюсь в свою машину, кидаю пакет на переднее сиденье и быстро отъезжаю, оставив Куропаткину стоять посреди парковки. Ишь, ты, вцепилась бульдожьей хваткой в чужого ребенка!

Я гоню машину по дороге, нарушая правила. В голове шумит. Набираю параллельно номер телефона одного из своих коллег, что работает в медцентре, где быстро сделают нужный мне анализ. Никиту Балановского сто лет знаю, он – один из самых лучших специалистов.

— Без проблем, Олежа. Приезжай, — звучит теплое на другом конце.

И я еду. Поглядываю на пакет, что сиротливо лежит на переднем сиденье. Почему-то ловлю себя на том, что меня потряхивает. Как будто разрывную гранату везу, честное слово!

«А что, если ребенок мой? Как тогда жить? Это же… это с ног на голову все перевернется. Придется менять расписание, привычки…»

Только сначала тест ДНК надо сделать. А то вдруг дамочка действительно вымышленное имя вписала в свидетельство о рождении, а сотрудница попечительского совета просто клуша?

…Меня принимают, как самого дорогого гостя. Предлагают чай-кофе, делают забор материала, а потом я долго сижу под дверью лаборатории, таращась на противоположную стену. Перед глазами проплывает вся моя жизнь. Все эти тщетные попытки показать отцу, что я ни неудачник. Учеба, работа на износ, создание своей репутации в мире медицины, звание самого успешного молодого хирурга. И итог - публичное оскорбление, «неудачный проект», которое благодаря усердию мачехи и ее сыночка просочилось даже в прессу.

Я иду по жизни вперед, не оглядываясь. Иногда – по головам, сцепив зубы и запретив себе чувствовать. Я – одиночка. Хирург, имя которого в определенных кругах вызывает трепет. Это как быть рок-звездой, только в своем мире. Моя мама говорила, что, когда играешь на своем инструменте, ты не имеешь права облажаться. На кону – жизнь пациента. Золотые слова, которые запомнились мне навсегда и стали девизом.

— Олег, — слышу голос Балановского. Отмахиваюсь от своих демонов.

— Да?

Никита улыбается.

— Результаты готовы.

Эта фраза режет по нервам, будто острый нож. А идиотская улыбка коллеги обжигает.
— Что там? — впиваюсь в него глазами. — Давай, не томи, читай!

Балановский пробегается глазами по тексту.

— У тебя сын, Тихонов, — произносит слегка озадаченно. — Знал бы я тебя не так хорошо, просто бы поздравил. Но я тебя, шельму, знаю. Скажи, как тебя угораздило-то, а?

Я вырываю результаты экспертизы у него из рук. Читаю.

Черным по белому: совпадение - 96, 6%. А значит, я точно отец.

— А вот если бы я знал, Никита, я бы тебе сам рассказал. Но я не знаю, как это вышло. Я больше тебе скажу – я мать его не помню!

— Ну ты и распутник, Олежа, — ржет Балановский. — Не зря говорят: Бог шельму метит. Вот и тебе сюрприз на светлую голову!

— Не смешно. Вот совсем. Ни капли не смешно, — отмахиваюсь от насмешек.

Покидаю медцентр, сажусь за руль и несколько мгновений просто сижу...

Таращусь в никуда. Лихорадочно пытаюсь представить, есть ли место для ребенка в моей холостяцкой квартире, которая расположена в одной из самых высоких башен с видом на город. Квартира у меня – будь здоров. Охраняемая территория, подземная парковка на два автомобиля. Два уровня, три спальни, две гостиных, рабочий кабинет и огромная кухня-столовая. Домработница приходит три раза в неделю, готовит и убирает. На самом деле мне совершенно ни к чему такая роскошь. Я минималист.

Я купил эту недвижимость, чтобы позлить отца. Застройщик элитного ЖК «Зимняя вишня» – его самый сильный конкурент.

Скажете, хирурги так много не зарабатывают? Что верно, то верно. Только есть один нюанс. Моя мать родом из очень состоятельной семьи. Мой отец рассчитывал на ее средства. Но внезапно всплыло завещание, согласно которому единственным наследником оказался я. Отец не знал, что мама в курсе его измены. За неделю до гибели она успела составить завещание в мою пользу.

Конкурент моего отца предложил стать инвестором, и я согласился. Отец об этом ничего не знает. Я приглашен на его юбилей, потому что он планирует уговорить меня вложить деньги в его бизнес. 

Подмигиваю своему отражению в зеркале. Неудачный проект обязан поддерживать свой имидж.

Набираюсь смелости. Выдыхаю.

«Поехали!»

Мой внедорожник срывается с места. Несется по городу, огибая пробки, обратно в детский дом номер один. Даже не представляю, как выглядит ребенок, за которым я еду.

«Нет, ну, а что? У отца моего есть неудачный проект, так почему у меня не должно быть своего собственного проекта? Как знать, может, удачным выйдет?» - убеждаю себя, все больше уговариваю. Так, для смелости.

Вот и тот самый вход, у которого я столкнулся с Куропаткиной и ее маленькой копией.

Машины Куропаткиной на стоянке нет. Уехала, значит. «Скатертью дорога, Леночка!» — фыркаю победно. Ишь, ты, сына она моего забрать решила. Просто кладезь креативности!
Стучу в дверь кабинета директора. Та еще у себя.

Надо же.

— Войдите! — прикрикивает громко.

Шумно выдыхаю, опять для смелости. Толкаю плечом дверь.

Крутова без приветствий сверлит меня взглядом.

— Ну?

Я кладу ей на стол результаты тестирования.

— Это поразительно, но Ваня Зайцев действительно мой сын, — подтверждаю.

Она приподнимает выцветшую бровь.

— К-хм, быстрый вы, однако. Что ж, ребенок еще никак не оформлен, так что можете забрать.

— Прямо так, сразу? — тушуюсь.

— А что тянуть? Он домашний, к условиям приюта не привычный. Сразу видно – мамина сыночка-корзиночка. Мать потерял, находится в шоке. Постоять за себя не сможет. Его здесь заклюют.

— Что ж, ведите — киваю. А у самого глухой болью отзывается собственная потеря. Я взрослый мужик. Что говорить о мальчике, который внезапно остался один?

Крутова набирает какой-то номер по внутренней связи.

— Надя, приведи в мой кабинет прибывшего сегодня Зайцева Ивана из старшей группы. Да, с вещами. Отец за ним приехал.

Я напряженно сглатываю. Потираю нервно лоб. Да уж, испытание на мою эгоистичную голову. Интересно, какой он, Ваня?

Через пять минут за дверью слышатся шаги.

— Нет у меня папы! — звенит возмущением мальчишеский голос. — Не хочу я к нему идти! Это извращенец какой-то! Он меня на органы продаст! Я в интернете читал!

Мы с директором переглядываемся. За дверью слышится возня – упирается мой проект.

Но Надя не промах, рука набита – уверенно затаскивает его в кабинет за шиворот.

— Вот, привела, — сообщает торжественно.

Я впиваюсь жадным взглядом в ребенка.

Он стоит у стены, взъерошенный, вспотевший, похожий на воинственного воробышка. Черная футболка помята, старые джинсы уже коротковаты. Дешевые кеды протерты почти до дыр и, кажется, за лето их ни разу не стирали. Кулачки свои сжал, шумно дышит.

Скольжу по нему озадаченным взглядом. Что такое быть папой, мне неведомо, но почему-то нет у меня сомнений в том, что это мой ребенок.

Я поднимаюсь со своего места. Делаю шаг навстречу.

— Ну, здравствуй, Ваня, — произношу хриплым от волнения голосом. — Я твой папа, Олег Григорьевич Тихонов.

— Папа? — губы моей маленькой копии изгибаются в ядовитой усмешке. — Раз ты папа, то, где ты был?

— В смысле? — не понимаю вопроса.

— И где ты до этого был?

— Я о тебе просто не знал, — развожу руками.

— У меня папы нет! Мама всегда так говорила.

— Ну, так… а теперь есть, — произношу уверенно.

Ваня поворачивается к директору.

— Да не отец он мне! — произносит в панике. — Говорю же, торговец органами.

— Я, вообще-то, хирург, — цежу оскорбленно.

— Ну, вот, в больничке меня на органы и распилят. Я в кино видел! — пыхтит мой внезапно нарисовавшийся проект.

— Да ладно? — потираю оскорбленно подбородок.

— Ваня, я понимаю, что ты переживаешь. Но ты не волнуйся, — приходит мне на выручку Крутова. — Мы так просто детей не отдаем. Папа твой будет под нашим пристальным наблюдением. К вам первое время будет приходить наш сотрудник из попечительского совета. Проверять, все ли в порядке.

Воспитатель Надя тем временем затаскивает в кабинет набитый черный рюкзак.

— Вот, вещи мальчика. Можете забирать.

На несколько мгновений воцаряется тишина. Мы с Ваней сверлим друг друга взглядами. В его глазах отражается тысяча эмоций, и все они негативные. Наверное, в глубине души я его понимаю. Я бы на его месте тоже негативил. Но тест подтвердил, что ребенок мой, и теперь дороги назад нет. Я, конечно, эгоистичен, но жить с мыслью, что оставил своего ребенка в детском доме, не смогу.

подарок промо Просто останься JbilDzv-

Я подхватываю с пола тяжелый рюкзак, вешаю его на плечо. Протягиваю сыну руку.

— Пойдем, Ваня. Не бойся, я тебя не обижу.

Тот не сдвигается с места. И руку в ответ не подает.

— Что ж… — медлю. — Хочешь здесь остаться? Хорошо.

Кладу его рюкзак обратно на пол. Шаг. Еще шаг. Вот и коридор с такими же ядовито желтыми стенами, как и в кабинете у директора.

— Нет, стой! — резко меняет решение мальчик. Хватает рюкзак и тянет его за мной следом.

Я оборачиваюсь. Внимательно смотрю на него, забираю тяжелую ношу.

— Только… собаку мою заберем? — с надеждой спрашивает он.

— Какую еще собаку? — изумляюсь.

— Лютика. Он в квартире уже сутки как без еды и воды. Соседи уже, наверное, полицию вызвали…

— Так, про собаку речи не было. Я врач, Ваня. Я работаю в отделении скорой помощи. Мне с собаками возиться некогда.

— Так и знал, что ты это скажешь. Не отец ты мне, ясно? Я остаюсь.

И тянет на себя тяжеленный рюкзак.

Я мешкаю. Рюкзак не отдаю.

— Ладно! — сдаюсь. — Спасем мы твою собаку. Только сначала в одно место заедем. Мне срочно надо кое-кого навестить.

Ванька плетется за мной следом.

— И кого же? — любопытствует вяло.

Я хмурюсь.

— Деда твоего. У него юбилей сегодня. Надо поздравить.

Мы выходим на улицу. Уже вечереет.

Я открываю заднюю дверь своего авто, указываю сыну на заднее сиденье.

Он без слов забирается внутрь.

— Ого, вот это тачка! — произносит с восхищением. Вертит по сторонам головой, ощупывает кожаный салон.

Я хмыкаю.

— А то, — произношу с гордостью. Поворачиваю ключ в зажигании, и мой автомобиль трогается с места.

Некоторое время едем молча. Я слежу за дорогой, а у самого от волнения шумит в голове. Надо же, у меня есть сын!

— Я есть хочу, — подает голос Ваня.

Ловлю его взгляд в зеркале заднего вида.

— Скоро приедем на место, — успокаиваю его. — Потерпи немного, ладно?

— Не могу я больше терпеть. Я в последний раз вчера вечером ел, — произносит тихо.

Я хочу что-то сказать, но слова застревают в горле. Нащупываю в бардачке пару протеиновых батончиков и банку диетической колы, протягиваю назад.

— Вот, возьми пока. Не совсем полезная для детей еда, но хоть что-то.

Ребенок оживает. Батончики исчезают за мгновение, кола идет следом. Потом он вдруг замирает.

— А Лютик? Лютик уже два дня не ел, — произносит с нотками паники в голосе.

— Собаки сильные. Ничего не случится, если мы приедем за твоим псом на час позже, — пытаюсь его успокоить.

Мальчик хмурится. Таращится в окно, на сумерки.

— Слушай, а с кем тебя оставила мать, когда отправилась в поездку? — интересуюсь, чтобы перевести тему.

— Ни с кем. Она соседку, тетю Лиду, попросила за мной присмотреть. А так я самостоятельный. У меня есть Лютик, он всегда рядом… Был, — добавляет, помолчав пару секунд.

Ясно, у ребенка особая связь с собакой. Придется ее тоже забрать. У мальчика потеря, его нельзя с питомцем разлучать.

— Заберем мы твоего Лютика.

Морщусь: ну и имечко!

В детстве я хотел собаку, а вот сейчас она в мои планы не входит. Совсем.

Я посматриваю на Ваню в зеркало, размышляю. Судя по всему, ребенок еще не осознал до конца, что мать не вернется. Становится неловко от того, что я даже примерно не помню, как она выглядит.

Нет, не стоит мне его на юбилей к отцу тащить.

Вздыхаю. Посматриваю на лежащие в красивом пакете золотые часы, а потом закидываю их поглубже в бардачок. Я хотел подарить ему дорогой подарок и послушать, как чета Тихоновых будет изворачиваться, чтобы выудить у меня мамины деньги. Папина царица не в курсе, что денежки уже давно вложены в другой бизнес. Лучшей наградой было бы отчаяние на ее лице в конце мероприятия, но… Не будет сегодня у меня триумфа. Вместо того, чтобы тешить самолюбие на папином банкете, придется ехать собаку вызволять.

Хмурюсь. Вот только собаки мне еще не хватало! Остается надеяться, что это маленький песик, которого будет не слышно и не видно. Придется домработнице приплачивать за выгул.

Резко притормаживаю, на разрешенном участке дороги иду на разворот.

— Эй, мы куда? — встряхивается Ваня.

— Передумал я к деду на юбилей ехать. Погнали за твоим Лютиком, — сообщаю, попутно следя за дорогой.

— Правда? — мальчик оживляется. На бледном лице наконец проступает улыбка.

— Угу, — киваю. — Адрес давай.

Ванька чеканит адрес. Я напрягаюсь. Район – отстой. Туда лучше после заката не соваться. Да что там после заката! Днем и то страшно пешком ходить. Криминальные сводки только об этой клоаке и заявляют.

— Общага, что ли? — ловлю взгляд сына в зеркале.

— Да. Мы с мамой в общежитии живем, — подтверждает он.

— Ладно, разберемся, — обнадеживаю его. А сам осторожно так открываю на ходу бардачок, цепляю взглядом газовый баллончик. Надеюсь, не пригодится.

Интересно, Куропаткина тоже в этом районе живет?

— А с Еленой Николаевной Куропаткиной ты случаем не знаком? — срывается сам собой вопрос.

Сын озадаченно потирает лоб. Смешливо фыркает.

— Это Катина мама, что ли?

Я пожимаю плечами.

— Знаком, конечно, — Ваня оживает, и его губы расплываются в улыбке — Тетя Лена добрая. А Катя Куропаткина вообще мой лучший друг. Мы в одном классе учимся. Тетя Лена такие классные пирожки с картошкой печет, пальчики оближешь!

Я морщусь. Добрая она, да, как же! Я ее в прошлое дежурство попросил мне чай сделать, так она меня таким взглядом ошпарила, что я чаем этим подавился.

Мы подъезжаем к общежитию. Я паркуюсь в свободном кармане, поближе к фонарям, с надеждой, что машину не обнесут, пока мы будем возиться с собакой. На всякий случай сую газовый баллончик в карман брюк. Пиджак от костюма, который приобрел за бешеные деньги по случаю юбилея отца, закидываю на сиденье. Закатываю рукава белой рубашки.

— Идем, Ваня, — кивком головы указываю сыну на обшарпанную подъездную дверь широченного девятиэтажного здания.

У подъезда на корточках сидят подозрительные мужчины в потрепанных толстовках и вытянутых трениках. Они щелкают семечки и провожают нас изучающими взглядами. Классика, блин. Видимо, не каждый день у общежития появляются фраеры типа меня – в белоснежных рубашках из атласа, брюках и сверкающих лоферах стоимостью с их полугодовую зарплату.

Я напряженно сжимаю в кармане газовый баллончик, а сам думаю, что надо было что-то посерьезнее сюда брать. Ибо в случае чего баллончик меня не спасет.

Сын достает из рюкзака ключи от квартиры, ловко юркает к подъездной двери. Толкает. Я ныряю внутрь за ним следом.

Мне в нос тут же ударяет жуткий прелый запах старого помещения и сырости. В холле горит одна единственная лампочка. Стены изрисованы всякими непристойностями.

Зажимаю нос. Сердце гулко стучит. Не нравится мне в таких местах.

Не привык я к такому. А вот Ванька здесь каждый угол знает. Видимо, его стихия.

Сын ловко жмет на пробитую кнопку лифта.

— Шестой этаж, комната 648, — произносит уверенно.

Я стараюсь пореже дышать и надеюсь, что мы успеем удалиться до того, как жуткий запах общаги пропитает мои вещи и волосы.

Лифт трясется, медленно везет нас наверх.

Я молю, чтобы трос не оборвался, и мы не оказались в шахте.

В помещении, отдаленно напоминающем общую кухню, шумно.

Кто-то жарит лук. Ненавижу этот запах. Снова зажимаю нос.

Мы находим нужную секцию.

И тут сюрприз - у двери с криво написанным красной краской номером 648 суетится какой-то лысый толстый мужик в лыжном костюме.

По секции разливается неприятный запах. Жутко воняет дешевой краской, которой при царе Горохе красили деревянные полы.

«Свято место пусто не бывает. Вот и воры», — рассуждаю про себя. — «Учуяли, стервятники, легкую добычу. Квартира-то без хозяев простаивает, а весть о том, что хозяйка отправилась в иной мир, успела облететь округу».

Ванька притормаживает. Тоже обескуражен.

— Дяденька, а что вы здесь делаете? — интересуется тонким голоском, прежде чем я успеваю его осадить.

Мужик оборачивается. Потирает редкую бороду.

— Я здесь живу. А вы кто такие? — посматривает на меня подозрительно. Скользит, скотина, оценивающим взглядом по моим вещам.

Ваня вспыхивает. Кидается к мужику.

— Это я здесь живу с мамой и Лютиком!

Тот фыркает. Шумно дышит.

— Тебя же в детский дом сдали? — бурчит недовольно. — Как ты оттуда выбрался?

Меня цепляет. Бесит этот товарищ до темноты в глазах.

— Слышишь, мужик, а ты вообще кто такой? У тебя на комнату документы имеются? — уточняю спокойно. А у самого медленно поднимается изнутри не выплеснувшаяся на Филиппа злость.

— А тебе какое дело? — пыхтит толстяк. — Сестра моя двоюродная, Танька, того, — указывает на потолок указательным пальцем. — А с ее спиногрызом я нянчиться не собираюсь! У нас с ней уговор был – я никакого отношения к ее ребенку не имею. Комната эта теперь моя. Так что я ее сдавать буду. Денежка не лишняя, знаете ли. И если что – полы покрашены, а замок я сменил. В комнату просто так не попасть. Даже не пытайтесь.

Я прищуриваюсь. Ишь, ты, как у него все гладко!

— Стоп… а вещи Татьяны и мальчика где?

— Да на помойке давно! Вчера еще вывезли все и выбросили.

— То есть, человека еще похоронить не успели, а ты уже избавился от вещей и ремонт затеял?

— Как, не успели? Все успели. Там же, на месте и кремировали. Я все оплатил.

У меня отваливается челюсть. Какой бы не была неведомая мне Татьяна, а не хотелось бы, чтобы вот так, не по-человечески с ней поступили.

Ванька срывается с места. Расталкивает нас, бежит к двери.

— Лютик! — кричит в замочную скважину истошным голосом. — Ты там?

Тарабанит по двери ладошкой. Пытается в скважину рассмотреть хоть что-то.

Новый жилец уверенно расправляет плечи.

— Нет там ничего твоего, малец. Проваливайте по добру, по здорову, пока я вам не навалял.

Я резко толкаю его к стене. Сжимаю крепкими пальцами его жирную шею.

— Это ты мне навалять собираешься? — уточняю с яростью.

Тот молчит. Сопит, сверкает злобно маленькими глазками.

— Собака где? — цежу холодно.

— Что?

— Где собака? Та, что здесь жила?

— А… так, я ее сдал…

— Куда сдал?

— Час назад в клинику отвез, заплатил, чтоб усыпили.

— В какую клинику?

— Для животных, что в доме напротив.

— Зачем? В приют сдать не мог?

— Да ты эту тварь вообще видел, чувак?! Такую ни в один приют не возьмут!

Мне бы уловить в этих словах предупреждение, но я на эмоциях. В глазах темнеет. Хватаю его за толстовку, дергаю на себя.

— А ну, звони в клинику, живо! — рычу ему в лицо. — Если собаку усыпили, клянусь, у тебя будут большие проблемы с этой конурой! Я просто так твой самозахват не оставлю. Заявлю, что ты присвоил чужое.

Видимо, у претендента на жилплощадь рыльце все в хорошем пушку. Не ожидал он, что кто-то еще сюда явится. От ребенка избавился, от вещей законных жильцов тоже. Даже, мать его, полы покрасить успел! Вот урод…

Так или иначе, а лысый мудак в лыжном костюме достает свой мобильник и набирает номер клиники.

— Скажите, а собаку, которую я вам привез, уже усыпили?.. У нее появились хозяева, хотят забрать…

Я размахиваюсь и бью его по лицу. Изумленно ойкнув, он оседает по стене на грязный пол, а я забираю его телефон.

— Девушка, здравствуйте. Собака еще у вас? Пожалуйста, придержите ее, мы уже рядом. Скоро заберем.

— Вы уверены? — звенит женский голос. — Я, конечно, сейчас проверю, но…

— Уверен, — выплевываю слова. Жму отбой и швыряю телефон на круглое пузо осевшего на пол подонка.

— Пошли отсюда, — хватаю за руку сына.

Он молча идет за мной, почему-то икает. Поглядываю на него. Видимо, от стресса. Надеюсь, что собаку не успели усыпить. Потому что если успели, то… Дальше лучше не думать.

Когда мы с Ваней выходим из общежития, в многоэтажке напротив я замечаю горящую огнями вывеску «Ветеринарная клиника».

Мы торопимся. Перебегаем небольшую дорогу и оказываемся перед дверью.

Я толкаю дверь плечом, Ваня ныряет за мной следом.

— Лютик! — врывается в операционную, забыв надеть бахилы.

— Куда? — строго смотрит на нас ветеринар. У него прием – инъекция для кавказской овчарки с перебинтованной лапой.

Ваня теряется. Вертит по сторонам головой.

— Лютик… — зовет растерянно.

В соседней комнате начинает громко лаять собака.

Сын поворачивается ко мне.

— Это он! Папа, это он, — и тянет меня за руку к двери.

Я притормаживаю. Грудь обжигает странное чувство. Меня впервые в жизни назвали папой. И это… неописуемое ощущение. От него щемит сердце и жжет в глазах. Не понимаю, как за час я умудрился из заядлого холостяка превратиться в чувствительного болвана?

Медсестра посматривает на нас.

— Через пять минут его должны были усыпить, — произносит виновато. — Вы вовремя подоспели.

Она ведет нас к двери, за которой слышен лай. Открывает и запускает внутрь.

— Лютик! Родной… — Ванька со всех ног бросается к клетке, а я оторопело застываю на месте. В клетке сидит огромное мохнатое чудище размером с кавказскую овчарку. Один глаз голубой, второй карий. Цвет серо-буро-малиновый, не иначе. А еще он пахнет псиной.

Я нервно хватаюсь за дверной косяк. Боже, помоги мне…

Я веду машину по проспекту, впившись в руль с такой силой, что белеют пальцы. Я успела отвезти Катю к репетитору по математике, а потом на занятие в секцию по плаванию. Сейчас заскочила за продуктами и еду забирать Катю с плавания.

После стычки с Тихоновым прошло время, но я все равно никак не могу прийти в себя. Руки до сих пор дрожат противной мелкой дрожью.

В моей душе все смешалось. Там бурлит ужас от осознания того, что Тани больше нет, взрывается тревога за судьбу Вани и кипит злость на Тихонова за его черствость и хамство.

«Почему вы так ко мне относитесь? Чем я вам не угодила?»

«Всем!» - мелькают в голове обрывки воспоминаний. Его презрительный взгляд, идиотская ухмылочка.

Я провожу по лицу рукой. Старательно приглаживаю свои светлые волосы, всматриваюсь в свое отражение в зеркале. Странный он. С медсестрами флиртует, хотя многие из них выглядят внешне хуже, чем я. Что во мне не так? Может, он не любит блондинок? Или у него неприятие матерей-одиночек?

«Зачем я вообще о нем думаю?! Это же Тихонов! Он полный придурок! Богатенький докторишка, который строит из себя великого спасителя человечества!» — взрываюсь возмущением снова и снова. Но это не помогает. Его короткое: «Всем!» просто убило мою самооценку, которая и так была не слишком высока.

Дверь приоткрывается и на заднее сиденье ныряет Катюша.

— Мам, привет!

Выдыхаю. Заставляю себя улыбнуться.

— Привет, дорогая. Как прошло занятие?

— Как всегда. Ничего нового.

— Ладно, едем домой.

Я поворачиваю ключ в зажигании, и машина трогается с места. Некоторое время мы с Катей молчим, и я погружаюсь в свои мысли.

«Что во мне не так? Почему я ему не нравлюсь?» — накатывает снова и снова.

— Мам, как же быть? — нарушает молчание Катюшка. Нервно теребит замок на своей спортивной кофте. — Как спасти Ваню?

Я горько вздыхаю.

— Я не знаю, доченька… Правда, не знаю.

— А что, если твой начальник переведет Ваню в другую школу? Мы же тогда даже не сможем узнать, все ли с Ваней хорошо! Это… это ужасно, мам!

Она всхлипывает. С присущей девочкам ее возраста эмоциональностью начинает плакать.

Я шумно втягиваю грудью воздух. Бывает же такое совпадение! Тихонов – и отец Вани! А главное – Таня никогда о нем не говорила. Просто – родила для себя. И все.

Мы подъезжаем к нашей многоэтажке. Я замечаю свободный парковочный карман и сворачиваю туда.

Выключаю мотор. Катя выбирается из машины, бежит к друзьям из класса, которые кучкуются на лавочке у подъезда, а я просто сижу за рулем и таращусь на чахлые кусты в палисаднике.

В телефоне противно вибрируют сообщения. Заглядываю. Ага, активизировался чат нашего родительского комитета.

«Девочки, привет! Все в курсе про маму Зайцева?» — мелькает сообщение.

«А что случилось?»

«Ваню в детский дом забрали!»

«Как?»

«Кто-нибудь, разъясните, что происходит? Надо собирать деньги с класса или нет?» — это наша «казначей», Ирина. Ее всегда интересует исключительно вопрос сбора денег на нужды класса.

«Что, что? Ира, ты, как не в нашем районе живешь!» - летит чье-то едкое замечание.

«В общем так, девочки, дело у Вани Зайцева – дрянь», — активируется председательша Милана. Она у нас индивидуальный предприниматель, владеет своей пекарней и ведет себя так, как будто она внучка самой королевы Елизаветы. Милана постоянно находится в активном поиске мужа и нового папы для своего сына Лёвушки. Тот на мамкиных пирогах оброс лишним весом, учится из рук вон плохо и обижает детей. Но больше всех Лёва задирает Ваню. На прошлой неделе они уже успели два раза подраться, а Милане – хоть бы что.

«Я была у него дома. Как вы все знаете, Ваня вместе с мамой жил в общежитии. Но там теперь новый хозяин. Назвался братом Ваниной мамы. Вещи Тани и ее сына он утилизировал. Ребенка успел отдать в детский дом, и даже покрасил полы в комнате, чтобы сдавать ее квартирантам».

Меня прошибает холодный пот. Это как же так?!

«Как, утилизировал?! — начинаю писать дрожащими пальцами. — Когда он успел?!»

«Я вам, Елена, скажу больше. На мой вопрос, надо ли помочь с организацией похорон, новоявленный хозяин комнаты ответил, что ничего подобного не будет, потому что он договорился о том, чтобы маму Вани кремировали там же, в Адыгее. Ушлый и скользкий тип. Мне он очень не понравился», — с легким налетом презрения продолжает накалять атмосферу председатель Милана.

— Боже…

Я откидываюсь назад на водительском сиденье. Прикрываю глаза. В голове шумит. Как такое могло произойти? Как маленький мальчик в одно мгновение оказался не только сиротой, но и бездомным?

«Куда смотрят правоохранительные органы? Почему допустили такое самоуправство и беспредел?» — набираю новое сообщение.

«А оно им надо?» — летит ядовитая ухмылка от председателя Миланы.

«ДЕВОЧКИ, ВАЖНОООО!» — чеканит капсом сообщение Светлана, мама Оли Калугиной. Эта вечно подлизывается к нашему классному руководителю, и поэтому ей первой присылают всякую информацию.

Все затихают в ожидании нового армагеддона.

«Ваня не сирота, мне наша классная Вероника Семеновна только что написала! У Вани, оказывается, есть папа! И он даже придет на родительское собрание в пятницу!» - выдает Света.

«Папа?»

«О, это уже интересно!»

«Папа, кстати, весьма недурен собой, холост, а еще он – врач. Я зашла к нему на страничку в соцсети, там та-а-а-кой красавчик!»

Та же ушлая Света вдруг забрасывает в беседку фото Тихонова. Он стоит на фоне нашей больницы в стильном пальто, скрестив руки на груди и задумчиво всматривается в даль.

Я нервно сглатываю. Фотография человека, с которым мы недавно погрызлись у входа в детский дом, неприятно царапает. Он уже неделю держит меня в напряжении на работе, и его появление в родительском чате окончательно меня добивает.

«О, боже, какой мужчина!»

«Девочки, я хочу увидеть его в реальности!»

«А я хочу от него дочку и сына!»

«Ира, куда тебе еще дочку и сына? Ты со своим лодырем справиться не можешь!»

«РУКИ ПРОЧЬ. ЛЁВУШКЕ НУЖЕН ПАПА», — идет в ход тяжелая артиллерия капсом от председателя Миланы.

Я хмуро смахиваю назойливые оповещения, но они мелькают снова и снова. Все так оживленно обсуждают Тихонова!

А я тихо покидаю чат. Потому что завтра в восемь часов утра мне предстоит лицезреть его на рабочем месте.

«Леночка, сделайте мне, пожалуйста, чай!»

«Леночка, а вы что, сахар в чай не положили? Как же так?»

Мне очень хотелось плюнуть в тот чай, но я сдержалась. Наверное, завтра плюну.