Пара для Дракона: Секрет Попаданки

Дверь в кабинет главного архивариуса приняла мой удар плечом с тихим стоном. Я ввалилась внутрь, сжимая в руках проклятую папку с документами по квотному распределению.
– Que idiota! – вырвалось у меня сквозь зубы, прежде чем я успела вспомнить, где нахожусь.

За массивным дубовым столом поднял голову Амель. Его пальцы замерли над клавишами печатной машинки, которая тихо позванивала.
Глаза – холодные, как зимнее небо над шпилями столицы – медленно обошли меня с головы до ног, задержавшись на моём растрёпанном виде. Точнее, глаз. Он рассказывал, как получил ранение на прошлой службе, поэтому теперь, на нем всегда была черная повязка. 

– Я предлагал тебе выходить замуж за меня, теперь не жалуйся – произнёс он ровным голосом, в котором проскакивала тень усмешки.
– Хотя бы для того, чтобы избавить человечество от твоих ругательств.

Я фыркнула, швырнув папку на свой стол, стоящий напротив его. Бумаги внутри жалобно захлопали.
– Мой муж, – начала я, чувствуя, как привычная ложь обволакивает слова, словно сироп, – прекрасный человек. Я его люблю. Эм…Иногда, вроде.

– Что он сделал на этот раз? – Амель откинулся на спинку кресла, сложив длинные пальцы перед собой.
– Снова «забыл» вернуть тебе жалование? Или, может, обнаружил очередную «неотложную инвестицию»?

Я плюхнулась на стул, который скрипнул в ответ, будто разделяя моё негодование.
– Он просто… – я замялась, перебирая в голове правдивые варианты. Том снова напился в «Рычащем драконе», проиграл в кости половину моих сбережений и пришёл домой под утро, пахнущий дешёвым эльфейским вином и чужими духами.
– У него сложный период. Творческий. Он же, писатель. Им нелегко.

Амель рассмеялся. Звук был низким, грудным, и почему-то заставил мурашки пробежать по моим рукам.
– Ага, писатель, который за пол жизни так и не написал ничего. Жаль, что моя жена не обладает твоим… темпераментом, – сказал он, возвращаясь к печатной машинке.
– Жизнь была бы веселее. Кларис предпочитает ледяное молчание бурным сценам. Иногда мне кажется, она и дышит-то только для того, чтобы поддерживать в себе вечное безразличие. 

Я не ответила. Лучшая тактика с Амелем – не поощрять эти разговоры. Пять лет в этом теле, в этом мире, и я до сих пор не научилась правильно реагировать, когда мой начальник, дракон в человеческом обличии, старше меня на пару столетий и женатый на совершенстве из высшего света, бросает мне такие полунамёки. Я потянулась к следующей папке, стопка которых угрожающе нависала на краю стола.

И, конечно же, всё пошло не так. Всё всегда идёт не так!
Мой локоть задел крайнюю папку. Она качнулась, будто в замедленной съёмке. Я бросилась ловить её, но только подтолкнула соседнюю. И вот уже вся башня из секретных отчётов о перемещениях магических артефактов пошла вниз. Прямо на начищенные до зеркального блеска сапоги Амеля.

Он даже не вздрогнул. Просто посмотрел на рассыпавшиеся у его ног бумаги, потом на меня. В его глазах (да, пусть глаз один, но будь второй, там тоже заблестело бы!) вспыхнула искра. Маленькая золотистая искорка, которая всегда появлялась, когда его драконья природа реагировала на сильные эмоции.

– Фрида, – произнёс он с какой-то смертельной усталостью. – У тебя в руках гномы шахту роют?
– Я… – голос мой предательски дрогнул. – Простите.

Я бросилась на пол, начав судорожно сгребать бумаги. Амель встал, и его тень накрыла меня целиком. Он опустился на корточки рядом, пальцы, удивительно аккуратные и быстрые, начали сортировать листы. Наши руки встретились над каким-то отчётом о контрабанде из Подземелий.

Прикосновение было коротким, но от него по коже пробежал разряд, будто я дотронулась до неправильно заземлённого провода. В нашем мире, в прежнем, я бы списала это на статическое электричество. Здесь же я знала – это его магия. Драконья, древняя, мощная. И ,почему-то, реагирующая на моё жалкое присутствие.

«Спокойно, Фрида, – бормотала я про себя, собирая бумаги. – Ты из Подмосковья, а не из этой сказки. Ты умерла в пробке на пять лет назад и проснулась здесь, в теле двадцатилетней девушки с таким же именем. Ты не имеешь права на искры, на взгляды, на всё это. Ты самозванка. И если кто-то узнает…»

Мысль заставила меня похолодеть внутри. Никто не знал. Кроме Тома. Мой прекрасный муж Том, который нашёл мой дневник на второй год нашего «счастливого» брака. И с тех пор держал эту тайну над моей головой, как дамоклов меч.

«Попаданцев сжигают на площади, милая, – любил он напоминать, выпрашивая деньги на очередную авантюру. – Король не любит чужаков из других миров. Нарушают баланс, понимаешь ли». О да, теперь он имел полную власть!

Я встала, едва не стукнувшись головой о его подбородок. Амель тоже поднялся, держа аккуратную стопку бумаг.
– Вот, – он протянул их мне. Пальцы снова слегка коснулись моих, да он намеренно! И снова эта дурацкая искра, мелкая молния между нами.
– Постарайся сохранить их в целости до конца дня. В них, как ни странно, содержится государственная тайна.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потому что помимо страха быть раскрытой, разоблачённой и сожжённой на какой-нибудь драконьей площади, во мне поднималось другое чувство. Глупое, нелепое и совершенно неуместное.

Оно возникало каждый раз, когда холодные глаза Амеля смягчались, глядя на моё очередное фиаско. Каждый раз, когда он молча поднимал уроненную мной кипу бумаг или незаметно поправлял заехавшую набок заколку у меня в волосах. Каждый раз, когда он говорил что-то вроде сегодняшнего предложения, за которым, я чувствовала, пряталось нечто большее, чем просто сарказм.

Но чувства делали тебя уязвимой. А уязвимых здесь пожирали первыми.
Я глубоко вдохнула, заставляя руки перестать дрожать, и вернулась к работе. Эх, Амель, вот почему ты такой хороший?!
Если бы я только знала, что к концу недели эта шаткая конструкция рухнет окончательно, я бы уже сейчас что-то сделала.

Привет, мои дорогие читатели! Вот и началось наше совместное путешествие в мир, где драконы правят архивами, а неуклюжие попаданки хранят смертельные тайны)
Эта , но их всё можно читать отдельно! Не пугайтесь)

Дверь в наш маленький дом скрипела так, будто предупреждала: «Беги, пока не поздно». Я её никогда не слушала. Просто ввалилась внутрь, пнув ногой упрямый порог, и оперлась спиной о грубые деревянные панели. Весь день на ногах, весь день в пыли архива, под холодным, но пристальным взглядом Амеля…

Иногда мне казалось, что его единственный глаз видит меня куда лучше, чем два глаза всех остальных. Видит и сквозь стены моего жалкого притворства, и сквозь годы моей неуверенной лжи.

Тишина в квартире была обманчивой. Я почувствовала его присутствие ещё на пороге, сладковатый запах дешёвого вина и противного табака.
– А вот и моя женушка вернулась! Я так скучал!

Он вывалился из темноты крохотной кухни, спотыкаясь о собственные ноги. Том. Мой законный супруг. Его рука, липкая от чего-то, обвила мою талию, прижав к себе с силой, от которой мне стало тяжело дышать. Запах перегара, смешанный с потом, ударил в нос.
– Отстань, Том. Я устала, – я попыталась вывернуться, но его хватка, всегда неожиданно цепкая в пьяном состоянии, лишь усилилась.

– Фу, какая неласковая, – он прошипел мне прямо в ухо, и его голос мгновенно потерял всю показную нежность.
– Где деньги? Которые с прошлого жалования отложила. Мне нужно закрыть карточный долг. 

Я замерла. Сердце, уже привыкшее к этому ритуалу, упало куда-то в пятки.
– У меня нет денег, Том. Я уже отдавала тебе утром.
– Врёшь! – он оттолкнул меня, и я едва удержалась на ногах, ударившись плечом о косяк. Его лицо, когда-то миловидное, а теперь расплывшееся и обрюзгшее, исказила злоба.
– Ты всегда что-то откладываешь, жадная тварь. Дай!

– Это на еду, Том! На оплату этой конуры!
Он шагнул вперёд. В его глазах, мутных от выпивки, вспыхнул знакомый, леденящий душу огонёк.

– Знаешь, – он начал тихо, почти ласково, вытирая рот тыльной стороной ладони. – На площади сегодня было весело. Поймали одну… не из нашего мира. Из какого-то далёкого мира, представляешь? Сначала допрашивали. Потом… Ну, ты понимаешь. Говорят, её перевезли в темницу под Белой Башней. Там, наверное, щипцами что-нибудь откручивают. Как хорошо, что у моей Фриди такой понимающий муж, а?

Он наклонился ко мне.
– Ведь скрывать такую большую, такую страшную тайну… это же какой стресс. И мне может попасть. За соучастие. Или просто потому, что я рядом. Так что давай-ка, моя дорогая, кошелёк. Или ты хочешь, чтобы я пошёл развеять свой стресс в канцелярию к стражникам? Поболтать о диковинных словах, которые моя жена иногда бормочет, м? 

В груди всё сжалось в тугой, болезненный ком. Страх. Старый, пресный, разъедающий изнутри. Я молча потянулась к поношенной сумочке, вытащила кожаный кошелёк. Положила ему в протянутую ладонь. В нём лежало почти всё, что оставалось до следующего жалования.

Том щёлкнул застёжкой, бегло оценил содержимое, и лицо его снова расплылось в самодовольной ухмылке.
– Вот и умница. А теперь знаешь, что было бы не плохо? – он шлёпнул меня по заднице с такой силой, что я взвизгнула.
– Если бы моя любимая жена приготовила ужин. И постирала мои рубашки. И вообще прибралась здесь. А то пылища. Жена из тебя, прямо скажем, так себе. Будь полезна, а?

Он громко рассмеялся, развернулся и, пошатываясь, вышел, хлопнув дверью. Наверное, прямиком в «Рычащего дракона», чтобы спустить мои кровные за стойкой бара.

Сначала пришла ярость. Горячая, слепая, бессильная. Я схватила первую попавшуюся под руку кружку и швырнула её в стену. Она разбилась с жалким дребезжанием, оставив на облупившейся штукатурке мокрое пятно. Потом пришла грусть. Та самая, что сидела во мне с того дня, как он нашёл мой дневник. Не тоска, а нечто худшее – привычное, глубокое разочарование в себе, в нём, в этой жизни, которая не была моей.

Когда-то, в самом начале, всё было… сносно. Он работал писцом в суде, был почти мил, рассказывал забавные истории о чудаковатых аристократах. А потом его уволили. «За вольнодумство», – говорил он. Но я-то видела записи о его прогулах и постоянных ошибках в документах. С тех пор он будто сорвался с цепи. И моя тайна стала для него самым ценным.

Теперь мне некуда было деться.
Я принялась за работу. Механически, без мысли. Нарезала дешёвые корнеплоды для похлёбки. Затопила печь. Вытряхнула из корзины его вонючее бельё и принялась скрести жёстким мылом по ткани. Каждая пятка на его носке казалась мне символом поражения. 

Ужинала я одна, уставившись в потрескавшуюся стену. Привела себя в порядок – умылась ледяной водой из кувшина, расчесала волосы. Надела старую ночнушку и легла на край нашей кровати, спиной к центру, где обычно разваливался он.

Том пришёл глубокой ночью. Я не спала, просто лежала с открытыми глазами, слушая, как скрипят половицы, как воет на крыше ветер. Дверь захлопнулась, он что-то пробормотал, споткнулся о стул. Потом шаги приблизились к кровати.

Матрас прогнулся под его весом. От него пахло теперь дорогим, креплёным вином и густыми, удушающими женскими духами. Он придвинулся, его горячее, потное тело прижалось к моей спине. Рука грубо залезла под ночнушку.
– Не спишь? – прошептал он хрипло. – Хорошо.

Не было ни поцелуя, ни ласки, давно уже не было. Действие, практичное, одностороннее, направленное на его удовольствие. Он перевернул меня на спину, движения были резкими, требовательными.

Я прикусила губу, глядя поверх его плеча на потолок, где трещина образовывала странную, похожую на дракона, фигуру. Моё тело напряглось, стало деревянным, чужим. Он всегда брал меня так, словно я принадлежала ему по праву. Как мои деньги. Как моя тайна. Как моя жизнь.

А я в этот момент думала. Думала о том, что уже и забыла, каково это – получать удовольствие от мужчины. Если такого, как он, вообще можно было назвать мужчиной. В моих мыслях не было даже злости, только холодное, бездонное отчуждение.

Я мысленно ушла отсюда. На пять лет назад, в ту душную пробку на МКАДе, где закончилась моя прошлая жизнь. Или, может, в тихий архивный зал, где пахло старой бумагой и где чья-то рука, умелая и осторожная, ловила падающие папки, а в единственном глазу вспыхивали золотые искры…

Том застонал, закончил, и почти сразу его дыхание стало тяжёлым и ровным. Он откатился на свой бок, повернулся спиной и через мгновение уже храпел.

Я лежала неподвижно, чувствуя, как по моей щеке скатывается одна-единственная предательская слеза. От стыда. От жалости к себе. 

Я осторожно выбралась из-под одеяла, подошла к крохотному окошку. Над крышами висела огромная, зелёная луна этого мира – Лунный Страж. Её свет лился на грязные улицы, превращая их в таинственные серебристые реки.

«Я не могу так больше», – беззвучно прошептали мои губы. Но это была ложь. Я могла. Потому что альтернатива была страшнее. Потому что пламя костра, на котором сжигали чужаков, было реальным, а искры в глазах Амеля – всего лишь игрой света.

Или нет?
Я не знала. Но в ту ночь, впервые за долгое время, в глубине души, под толщей страха и апатии, что-то слабо и упрямо пошевелилось. Что-то очень похожее на ярость. Не вспышку, а тлеющий уголёк. И этот уголёк, казалось, согревал меня изнутри, пока за окном бушевал ледяной ветер.

Амель

Дом стоял в тихом, престижном квартале, молчаливый и безупречный, как гробница. Белоснежные стены, стрельчатые окна, сад, в котором каждый куст был подстрижен с математической точностью.
Я отпер массивную дубовую дверь собственным ключом, слуги уже разошлись по своим комнатам, оставив в холле лишь слабое мерцание светильников. Тишина здесьиная, чем на работе, от которой идут мурашки по коже. Звук моих шагов по черному мрамору пола отдавался эхом под высокими потолками.

Я уже снял плащ и собирался пройти в кабинет, когда движение на лестнице заставило меня замереть. Из полумрака второго этажа, из двери, что вела в покои моей супруги, вышел молодой человек. Очень красивый, надо одоть моей жене должное, вкус у неё есть.
С золотыми волосами, высокими скулами и той небрежной грацией, которую культивируют в себе профессиональные содержанки. Он поспешно застёгивал камзол, на ходу поправляя кружевной воротник. Увидев меня внизу, он не смутился. Лишь слегка кивнул, уголок его губ дрогнул в чопорной, почти что дерзкой полуулыбке, и он скользнул к боковому выходу для прислуги.

Я стоял ещё мгновение, наблюдая за пустотой, где он только что был. Ни злости, ни ревности. Лишь глубокая, утомительная скука. Я поднялся по лестнице, шаги были бесшумны – привычка, выработанная годами. Дверь в её будуар была приоткрыта. Я вошёл без стука.

Кларис лежала на огромной кровати под балдахином из серебристой парчи. Она укрыта шелковым одеялом до подбородка, её пепельные волосы раскиданы по подушкам, будто их специально уложил художник. В комнате воняло мужским одеколоном. 

– Я просил, чтобы твои… гости удалялись до моего возвращения, – сказал я, останавливаясь у камина, в котором, несмотря на тепло, потрескивали голубые поленья.

Она медленно повернула голову. Её глаза, цвета зимнего моря, встретились с моим взглядом без тени смущения.
– Мы заигрались, – произнесла она голосом, сладким и холодным.
– Он читал мне новые сонеты. Время пролетело незаметно.
– Очевидно, – сухо ответил я. – Прошу принять мои просьбы всерьёз, Кларис. 

Я развернулся и вышел. Ничего нового. Этот ритуал повторялся с разными актерами на протяжении последних лет. Наш брак был заключён по договору между домами, скреплён печатями и магическими клятвами. Мы обменялись титулами, землями и политическим влиянием. Чувства в сделку не входили. Я обеспечивал её роскошь и статус, она поддерживала видимость благополучного союза и не лезла в мои дела. 

Ужин прошел в привычном молчании. Мы сидели на разных концах длинного стола, способного вместить два десятка гостей. Между нами лежала пустота в несколько футов, сервированная хрустальными бокалами и серебряными подсвечниками. Звучали только тихие шаги слуг, звон приборов да отдалённый вой ветра за витражными окнами.
Мы не смотрели друг на друга. Я думал о налогах на доходы с рудников в северных владениях. Она, вероятно, составляла в уме список украшений для завтрашней поездки или вспоминала строки тех самых «сонет».

После ужина я удалился в библиотеку. Это было единственное по-настоящему личное пространство в моём доме. Полки до потолка, заставленные фолиантами, свитками, отчётами. Запах старой кожи, пергамента и магических чернил. Здесь не было ледяной, выставочной красоты будуара Кларис. Здесь был порядок, смысл, работа. И тишина, которую я мог наполнить своими мыслями.

И они, как всегда в последние годы, упрямо возвращались к ней. К Фриде.

Сидя в кресле у камина, я перебирал в памяти сегодняшний день. Её взъерошенный вид, когда она ворвалась в кабинет. Непонятные ругательства, сорвавшееся с её губ. Я никогда не слышал такого наречия, но в её устах оно звучало восхитительно дерзко. Как и всё в ней. Её ярость, когда она защищала того ничтожного червя, которого называла мужем.
Её неуклюжесть, с которой она обрушила на мои ноги стопку секретных документов. И её глаза – широко распахнутые, полные искреннего ужаса и досады, когда она смотрела на меня снизу вверх, с пола.

Она была живой. Горячей, неправильной, смешной, раздражающей. В ней бушевала буря чувств, которые она даже не умела как следует скрывать. Она носила свой дискомфорт в этом мире, как неудобное, но родное платье. Тот самый огонь, которого так катастрофически не хватало в этом идеальном, вымерзшем доме.

Я любил её. Это было глупо, нерационально и совершенно безнадёжно. Дракон моего возраста и положения не должен испытывать подобного к младшему архивариусу, да ещё и замужней. Я делал осторожные попытки, полунамёки, вроде сегодняшнего, говорил напрямую, но без толку. Она каждый раз демонстративно отступала, уходила в свою раковину страха и долга перед тем ничтожеством. Она боялась. И я не понимал почему.

Разводиться с Кларис я не видел смысла. Это вызвало бы скандал, финансовые потери, политические осложнения. И что я мог предложить Фриде взамен? Официальный статус любовницы? Она бы скорее сгорела на костре. А больше я, связанный клятвами и договорами, предложить не мог. Так мы и существовали в этом абсурдном равновесии: я – в золотой клетке брака без чувств, она… а что если у неё всё хорошо? А я лезу со своими предложениями. Может её муж и неудачник, но любит её.

В дверь библиотеки постучали. Легко, два раза.
– Войди, – сказал я, не отрываясь от налоговой ведомости.
Вошла Кларис. Она уже переоделась в ночное платье, ещё более изысканное, чем то, в котором я её видел ранее. Лицо было бесстрастной маской.
– Завтра утром я уезжаю к матери, – объявила она, не входя дальше порога. – Она нездорова. Пробуду там неделю, возможно, две.
Я кивнул.
– Передай ей мои пожелания скорейшего выздоровления.
– Конечно. – Она помолчала, её холодный взгляд скользнул по моим бумагам, по бокалу с недопитым вином. – А пока… подумай над нашим браком, Амель.
Она развернулась и вышла, не дав мне ответить. Дверь закрылась.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаз. «Подумай над нашим браком». Пустая угроза. Она не стала бы инициировать скандал – это испортило бы её безупречную репутацию. Но это был намёк. Она давала мне понять, что задержки на работе, не остаются незамеченными. 

Я потушил светильник на столе, оставив лишь мерцание камина. В полумраке я снова видел её. Фриду. С её вечно сползающей заколкой и испачканными чернилами пальцами. С её искрящимся, как молния, взглядом, когда она злилась. С её тихим, полным отчаяния вздохом, когда она думала, что я не слышу.

«Что же нам делать, моя недотепа? – мысленно спросил я пустоту. – Что мне делать с чувствами?»
Ответа, как всегда, не последовало. Лишь угли в камине с тихим треском проваливались в золу, словно повторяя участь всех тлеющих, но так и не разгоревшихся пожаров. Я отхлебнул вина.

Фрида

Я проснулась оттого, что в окно бил солнечный луч, редкое явление в нашей части города, где вечно клубились туманы. Рядом пусто. Простыня на стороне Тома лежала холодная и нетронутая.

Сначала я просто лежала, наслаждаясь непривычным ощущением. Не было храпа, не было тяжёлого алкогольного дыхания в затылок, не было руки, которую придётся молча сталкивать. Лишь я, подушка и этот наглый, прекрасный луч солнца.

Облегчение было таким острым, что я засмеялась. Звук собственного смеха, свободного и не заглушённого страхом, прозвучал в комнате непривычно. Может, он ушёл с утра пораньше? На какое-нибудь «важное дело», которое всегда пахло дешёвым портвейном и чужими карманами. Мне было плевать. У меня запасной час тишины.

Я встала, наскоро позавтракала сухой булкой с остатками вчерашней похлёбки, даже не разогрев её. Пища казалась вкуснее в одиночестве. Потом принялась механически убирать, вытирая пыль с единственной полки, где стояли мои жалкие пожитки: пара книг, подаренных Амелем «для повышения квалификации», дешёвая фарфоровая статуэтка дракончика, купленная на первые заработанные деньги. И тут мой взгляд упал на каминную полку.

На грубом дереве лежал смятый клочок бумаги. Не обычная грязная записка с требованиями денег. Чистый, хороший лист, сложенный вдвое. Сердце, только что лёгкое, сделало в груди глупый, панический кульбит. Я подошла медленно, будто к заминированному полю.
Развернула. Почерк был знакомым, но на этот раз не корявым и несуразным, а каллиграфическим, вычурным, будто автор старался изо всех сил.

«Фрида,
Я ухожу. Туда, где меня ждёт существо, достойное дракона, а не вечно ноющее подобие женщины. Ты всегда была слишком занята своей игрой в скромницу, чтобы разглядеть во мне величие. Твой маленький секрет… он теперь моя главная ценность. И я нашёл ему ценителя. Если, конечно, ты не отыщешь меня первая и не предложишь выкуп побольше. Имей в виду, сумма должна быть выше той, что мне уже предложили. Думай быстро. Времени у тебя нет.
Т.Д.»

Бумага выпала у меня из пальцев, закружилась в воздухе и рухнула на грязный пол. Весь воздух из лёгких вышел разом, будто меня ударили в солнечное сплетение. «Предложили». Кто? Кому он мог её продать? Стражникам? Агентам короны? «Выкуп должен быть больше». Откуда у меня деньги? Я еле-еле свожу концы с концами, а последние пожитки он проигрывал в карты! Ничего, Фрида. Ты придумаешь…
Паника, холодная и липкая, поползла из желудка к горлу. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Мир вокруг поплыл, закружился. Казнь. Темница. Пытки.
«Думай. Думай, Фрида!»
Но мозг отказывался работать. Мысли метались, как мыши в горящей клетке. Нужны деньги. Много денег. Где взять? Украсть? У кого? В архивах водились разве что старые бумаги да пыль. Ограбить банк? С моей-то удачей меня поймают ещё на подходе.

Работа. Мне нужно на работу. Хотя бы чтобы отвлечься. Чтобы погрузиться в привычный ритм папок, чернил и тихого скрипа перьев. И, возможно… Нет. Даже думать об этом было страшно. Но у меня не было выбора. Я наскоро умылась, надела самое не мятую блузку и почти побежала через весь город к Белой Башне, где в подвалах ютились Королевские архивы.

Архив встретил меня знакомым запахом, пыль, пергамент, слабый флер старой магии. И… смехом? Низким, бархатным, непривычно весёлым. Я застыла на пороге главного зала.

Амель стоял у своего стола, но не работал. Он… наливал себе кофе из серебряного термоса и что-то напевал под нос. Его единственный глаз смотрел куда-то в пространство с выражением, которое я бы назвала безмятежным, если бы не знала его ледяную сдержанность. На нём даже был не его обычный строгий сюртук, а более лёгкий камзол тёмно-зелёного цвета.

– А, Фрида! – он заметил меня и улыбнулся. Широко, открыто. 
– Прекрасное утро, не правда ли? Солнце, свежий воздух… Просто наслаждение.

Меня его тон немного разозлил. На фоне моей внутренней катастрофы его благодушие казалось издевкой.
– Если вы любите сырость подвалов и споры плесени, то да, – буркнула я, пробираясь к своему столу.

– О, всегда найдешь, к чему придраться, – парировал он, и в его голосе не было привычной сухости, только лёгкая игра. 
– Может, кофе? Принёс с собой, ароматный.
Он подошёл и поставил передо мной фарфоровую чашку с дымящимся напитком. От него пахло настоящими, дорогими зернами и кардамоном. Я смотрела на чашку, потом на него.

– Что случилось? – спросила я наконец, отбросив всякую осторожность. 
– С чего это вдруг… такое? Опять пытаетесь за мной поухаживать?
Он сел на угол моего стола, игнорируя все правила субординации и приличия. Его настроение было настолько заразительным, что моя паника на секунду отступила, уступив место острому, щемящему любопытству.

– Пожалуй, да, – легко согласился он. 
– Только на этот раз без подтекста и скрытых мотивов. А случилось то, что я проснулся сегодня самым свободным драконом во всём королевстве.

Я уставилась на него, не понимая.
– Моя драгоценная супруга, – продолжал он, и в глазах вспыхнула та самая золотая искорка, но на этот раз от чистого, безудержного веселья, 
– Кларис, со всеми её ледяными прелестями, сегодня на рассвете сбежала. Прихватив с собой приданое, фамильные драгоценности моей матери и, кажется, ещё пару ценных картин со стены.

У меня отвисла челюсть.
– Сбежала? Куда?
– А кто её знает? К любовнику. К матери. В далёкие страны. – Он махнул рукой, будто отгонял надоедливую муху. 
– Суть не в этом. Суть в том, что она сбежала первой. Нарушила договор. И теперь все магические клятвы, связывавшие нас, аннулированы. Я свободен, Фрида. Абсолютно. И знаешь что? Мне даже не жалко этих драгоценностей. Деньги? Их наживут. Я не чувствовал себя таким… лёгким, наверное, со времён юности.

Он говорил с таким искренним, почти мальчишеским восторгом, что мне стало странно. Этот холодный, всегда контролирующий себя дракон вдруг сбросил тяжёлую мантию, и под ней оказался… живой человек.
– А… а записка? – спросила я, едва найдя голос. – Она что-то написала?

– О, да! – Он с тем же смехом достал из внутреннего кармана камзола сложенный лист тонкого пергамента с гербовой печатью и протянул мне. 
– Шедевр лицемерия. Прочти.

Я взяла. Чистый, изысканный почерк. «Амель. Наши пути разошлись. Я ухожу за своим счастьем. Не ищи. Кларис». Коротко, холодно и беспощадно. Совсем не похоже на многословную, пафосную угрозу Тома, но подчерк…

– И… и всё? – переспросила я.
– Всё, – он забрал записку обратно и небрежно сунул в карман. 
– Больше мне от неё ничего не нужно.

Во мне что-то ёкнуло. Глупая, безумная надежда. Они сбежали. В один день. Он… свободен. И я… Я замялась, глотнув ароматный кофе. Он обжигал язык, но этот вкус был лучше всего, что я пила за последние пять лет.

– Мой муж тоже ушёл, – выпалила я, не глядя на него.
Амель замер. Веселье в его глазах сменилось вниманием, острым и быстрым, как удар кинжала.
– Очень интересное совпадение, – произнёс он мягко.
– И тоже оставил записку, – добавила я и сразу же пожалела.
– И что же он написал? – Его голос стал тише, но в нём появилась стальная нить.

Я потупилась. Показать ему эту записку? Раскрыть, что Том не просто ушёл, а шантажирует меня? Что я – чужачка, за голову которой дают награду? Страх, острый и мгновенный, пересилил всё. Нет. Ни за что.

– Ничего важного, – пробормотала я. – Просто что уходит. И почерк был не его… Один в один твоя жена…
Я почувствовала, как его взгляд изучает меня, будто пытаясь прочесть между строк моего лица. Но он не стал настаивать.

– Ну что ж, – сказал он, отходя от стола. 
– Поздравляю нас обоих с неожиданным избавлением. Выпей кофе, он остывает.

Но я уже не могла думать о кофе. В голове стучала одна мысль. Они ушли вместе. Том и Кларис. Это было невозможно, нелепо… но это объясняло всё. Его внезапный пафос о «существе, достойном дракона». Её холодный уход. Они сбежали вместе, прихватив его драгоценности и… мой секрет.

– Нам нужно их найти, – громко сказала я.
Амель, уже вернувшийся к своим бумагам, поднял на меня удивлённый взгляд.
– Найти? Зачем?
– Как зачем? – во мне закипело раздражение, смешанное с паникой. 
– Она украла ваши вещи! Он… он просто не может так вот взять и исчезнуть! Нужно… нужно всё обсудить! Цивилизованно!

Он смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как лёгкость постепенно покидает его лицо. Оно снова стало привычным – сдержанным, чуть усталым, непроницаемым.
– Мне не нужны ни вещи, ни «цивилизованные обсуждения», Фрида, – произнёс он тихо, но твёрдо. 
– Я сказал: я свободен. И не собираюсь вновь нацеплять на себя это ярмо, даже в виде погони. Если они нашли друг друга – что ж, желаю им счастья. Пусть провалятся в бездну.

– Но…
– Вот и ищи сама, если тебе так хочется, – он отвернулся к печатной машинке, и его спина стала стеной. 
– У меня больше нет к этому интереса.
Ярость, горячая и слепая, ударила мне в голову. Он такой легкомысленный! Он не понимает! Он думает, что это просто развод, а у меня на кону – жизнь! Может я эгоистка, но так не хотелось быть одной…

– Прекрасно! – выкрикнула я, вскакивая. 
– Я так и сделаю! Найду их сама! 
Он ничего не ответил. Только плечи чуть вздрогнули, будто от вздоха. Я схватила свою пустую сумку, чуть не опрокинув чашку с его прекрасным кофе, и выбежала из зала, хлопнув дверью.

Слезы злости и бессилия застилали глаза. Он не поможет. Мне придётся справляться одной. Искать их одной. Находить деньги одной. Спасать свою шкуру одной.
И где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями страха и ярости, крохотным, ранящим осколком сидела другая мысль: он свободен. И первое, что он сделал с этой свободой – предложил мне кофе. А я… я снова оттолкнула его. Как всегда.
Только теперь причина была не в страхе перед Томом. А в страхе перед правдой, которая могла заставить этого единственного, внезапно весёлого дракона посмотреть на меня с холодным отвращением.

🔥Надеюсь, вам уже интересно, куда приведут Фриду и Амеля их вынужденный союз и вспыхивающие между ними искры🔥