Пат для Синей Бороды, или Повстречать, женить, влюбить

Что делать, когда идёт снег? Конечно же, сидеть дома, у тёплого камина, пить горячий чай или даже шоколад, и сплетничать. Наша кухарка Таппенс сплетничала так мастерски, что даже я заслушалась, стоя на пороге кухни.

- …и когда он зашёл в дом, бедная леди Кёртис еле успела спрятать дочку в сундук с мукой! Только так бедняжка смогла не попасться ему на глаза!

- Это вы про маркграфа Бирнбаума? – уточнила я.

- А про кого же ещё? – нравоучительно произнесла Таппенс.

- Так это он, злодей, ворвался в дом к Кёртисам? – задала я новый вопрос с самым серьёзным видом.

- Я же сказала, барышня, - Таппенс решила проявить терпение. – Конечно же, это маркграф Бирнбаум. Кто ещё будет охотиться на молодых девушек? Да ещё и устроил погром у Кёртисов! Переломал всю мебель! Юная леди упала в обморок прямо в сундуке!

- Сундук, значит, не сломал? – снова полезла я с уточнениями.

- До сундука дело не дошло, - кухарка бросила на меня подозрительный взгляд. – Кёртисам просто повезло. А уж юной леди – и подавно. В лавке у Кноллис вчера болтали, что маркграф Бирнбаум снова решил жениться… В восьмой раз!.. – Таппенс вытаращила глаза, и поэтому её слова прозвучали особенно ужасно. - Это понятно, как же мужчине прожить без жены, но зачем мебель-то ломать?

- Что-то мне подсказывает, что погром маркграф устроил вовсе не из-за юной леди Анабель, - сказала я, покачав головой. – По-моему, маркграф требовал не жену, а долг. По-моему, леди Кёртис задолжала ему за дрова. За два года, - тут я не сдержалась и прыснула в кулак.

– И ничего смешного, барышня! – возмутилась кухарка. – При чём тут долг? Разве благородные господа вспоминают о долге? Особенно если должна женщина, почтенная вдова! Так что нечего тут хихикать и язвить. Радуйтесь, что вы ещё ни разу маркграфа не встретили, а то вам было бы не до смеха.

- Он такой страшный?!. – изумилась Мисси, молоденькая горничная моей сестры.

- У него жуткая синяя борода, - тут же откликнулась кухарка, понизив таинственно голос, - и острые зубы! Прямо как клыки! Ими-то он и загрызает своих бедняжек жён. Только маркграфиня зазевается, как он – цап! – и хватает её зубами за шею! И потому что кровь постоянно течёт у него по подбородку, борода у него синяя, как вода в нашем водопаде…

- Борода точно синяя? – я оперлась плечом о косяк, не собираясь уходить, потому что разговор был интересный, и невозможно было в нём не поучаствовать.

- А вы думаете, он зря построил замок рядом с водопадом Синяя Борода? – сухо осведомилась Таппенс, и от таинственности в её голосе не осталось и следа.

- Замок был построен сотни лет назад, - напомнила я.

- Ну и что? – Таппенс не дала себя запутать. – Замок построил старший из рода Бирнбаумов, а у него, как говорят, тоже была синяя борода.

- Не сомневаюсь, что все люди с синей бородой мечтают жить рядом с водопадом с таким же названием, - поддакнула я. – Скоро нас переименуют из Хаддерсфилда в Синебородию.

- Сдаётся мне, вы в это не верите, барышня, - глаза Таппенс нехорошо прищурились.

- Что мы будем называться синебородцами? – невинно уточнила я. – Не-а, не верю.

- При чём тут синебро… синебодро… - кухарка запнулась, а я не выдержала и расхохоталась.

И зря, между прочим. Потому что сразу же на лестнице появилась экономка и устроила мне нагоняй, перегнувшись и свесившись через перила:

- Вы здесь, Патриция?! А юная леди ждёт, между прочим! Когда вы принесёте её ленты? В Судный день? Или через неделю после него?

- Простите, госпожа Анна, - сказала я, сразу присмирев, и помахала только что отглаженными лентами: - Вот, уже несу. Просто задержалась на секундочку…

- Задержались посплетничать! – воскликнула экономка с трагизмом. – О вашем поведении, Патриция, будет доложено леди Элалии, - и она пошла вверх по лестнице, бормоча что-то про испорченную кровь.

У меня загорелись уши, хотя я и постаралась казаться спокойной. Кажется, ни дня ни прошло, чтобы в этом доме не вспомнили, что я – незаконнорожденная дочь. Да, незаконнорожденная. Что поделать, если мой покойный папочка не отличался верностью брачным узам? И вот, мы получили то, что получили – одну девицу Летицию Патридж, дочку законную, обожаемую и уважаемую, и одну девицу Патрицию, с той же фамилией, но не с теми же привилегиями. Ладно хоть, что фамилию дали, а не обозвали Безродной или Неизвестной.

Бросив препирательства с Таппенс (чему она была очень рада, кстати), я помчалась по лестнице, следом за экономкой, очень надеясь, что пока госпожа Анна доберётся до моей мачехи, произойдёт что-нибудь из ряда вон выходящее, и обо мне забудут. Никто ведь не примет во внимание, что пара минут отдыха в болтовне со слугами – это не преступление против короны. А леди Элалия – дама с норовом. Может и выпороть, может и пощёчин надавать, а может высказать всё, что думает обо мне и о моей матери. И уж лучше бы выпорола.

Миновав один лестничный пролёт, я совсем некстати столкнулась с братом моей мачехи – Эмметом Боффом. Брат он был младший, безумно любимый, но абсолютно беспутний. После смерти моего отца, который Эммета на дух не переносил, мачеха тут же забрала младшего братика под крылышко и всячески его опекала. А он вовсю лебезил перед ней и просаживал сотнями деньги, которые она выделяла ему «на повышение образования». Где он учился и какой профессией пытался овладеть – это была загадка ещё почище тайны гибели жён маркграфа Бирнбаума, и я сильно сомневалась, что кому-нибудь под силу разгадать её.

Эммету было чуть больше лет, чем мне, но выглядел он гораздо старше. Возможно, дело тут было в землистом цвете лица и обрюзгших чертах. Ещё бы – пить столько вина в одно личико, тут ещё не так обрюзгнешь. Но сам о себе он был очень высокого мнения и постоянно приставал к молоденьким служанкам в нашем доме. Разумеется, я не была исключением. Слишком рьяно он ко мне не лез, всё-таки, мачеха старалась соблюдать приличия, а я была не просто свинаркой, а дочерью графа, пусть и незаконнорожденной, но именно сегодня Эммет был настроен особенно игриво.

Я попыталась свернуть, чтобы обойти его, но он встал на моём пути, а когда бросилась в другую сторону, сделал шаг, и я чуть не уткнулась ему в грудь.

Пришлось остановиться, и я сказала с обречённым вздохом:

- Дайте пройти, господин Эммет.

- Кажется, мы договорились, что ты будешь звать меня просто по имени, - сказал он, как пропел. – Ну-ка, повтори – Эм-ме-ет… Это не сложно, Пат.

- Ни о чём подобном мы не договаривались, - отрезала я. – Пропустите. Меня ждёт ваша племянница. А вы знаете, ждать она не любит. И если ей станет известно, что вы меня задержали…

- Пугаешь меня Летицией? – он вдруг притиснул меня к перилам, и я едва успела выставить руку, уперевшись ему в грудь.

- Вы что делаете?! – зашипела я, пытаясь освободиться. – Вы все ленты помяли! А я их час гладила, к вашему сведению!

- Ну и чёрт с ними, с этими лентами, - зашептал он, наклоняясь ко мне. – Слушай, Пат, если бы ты была со мной поласковее, я бы замолвил за тебя словечко перед Элалией… Разве тебе не обидно, что ты прислуживаешь родной сестре? Летиция живёт, как королева, а ты – как последняя замарашка. Да и к служанкам относятся добрее, чем к тебе. Но всё могло бы измениться…

- Пустите, - потребовала я холодно, по опыту зная, что это действует лучше, чем вопли, просьбы или слёзы. – Вы забываете, что я – дочь графа Патриджа. И меня ждут.

- Да никто о тебе сейчас не вспомнит, - обрадовал Эммет. – Элалия и Летти сейчас очень заняты. Там приехал королевский посыльный, это поважнее, чем издеваться над тобой. А я мог бы помочь… Ты мне всегда нравилась…

Нет, похоже, в этот раз обычные методы не подействуют. Я изо всех сил толкнула его и ударила наотмашь, метя кулаком в ухо, но он увернулся, и я попала только в плечо. Но и этого оказалось достаточно, чтобы он попятился, а я стрелой промчалась до верха лестницы, свернула в коридор и… со всего маху врезалась в леди Летицию, мою родную сестру и, по совместительству, строгую хозяйку.

- Смотри, куда идёшь! - отругала меня Летиция, поджимая губы и отстраняясь почти с брезгливостью.

- Простите, леди, - сказала я сдержанно. – Вот ваши ленты…

- Да подожди ты со своими лентами, - отмахнулась сестра. – Немедленно одевайся и иди к водопаду.

Я ждала чего угодно, но точно не этого, и зачем-то уточнила:

- К Синей Бороде?

- А что, - с раздражением произнесла Летиция, - у нас есть ещё какой-то водопад?

- Нет, - тут же ответила я

- Ты такая тупая, - вздохнула она. – Как мама тебя ещё терпит? Вобщем, иди туда и принеси мне сосулек.

- Сосулек? – переспросила я в ещё большем изумлении.

Сестра начала сердиться:

- Да! Сосулек! А что ты на меня смотришь? Я захотела сосулек с водопада. Ты всё равно шатаешься без дела. Вот и займись.

Летиция родилась на два года раньше меня, но ростом я была повыше, и теперь смотрела на неё сверху вниз, а ей приходилось задирать голову. Раньше мы смеялись над этим, а после смерти отца сестру стала невероятно бесить такая разница в росте. Вот сейчас её глаза злобно вспыхнули, будто я чем-то смертельно её оскорбила.

- Отправляйся немедленно, - отчеканила она, для понятливости пристукивая указательным пальцем по ладони, как всегда делала леди Элалия, отчитывая провинившихся слуг. – И принеси полную корзину. Сегодня жарко натопили, я желаю освежиться. Сосульки выбирай потолще, чтобы не сломались и не растаяли по дороге.

- Третий день мороз, - сказала я. – Никакие не растают. Ни толстые, ни тонкие. И снег сегодня повалил…

- Ты отказываешься меня слушаться?! – взвизгнула Летиция так пронзительно, что я чуть не поморщилась, но вовремя спохватилась и продолжала стоять с каменным лицом, чтобы не разозлить сестру ещё сильнее. – Забыла, что ты здесь лишь из милости? – продолжала сестра. – Если бы не мама, тебя давно вышвырнули вон! Как безродную собаку! А ты ещё хуже собаки, потому что толку от тебя никакого! И от твоей матери никогда не было толку!

Я окончательно смяла ленты, изо всех сил сжимая руки, чтобы сдержать гнев и обиду. Лично Летиции моя бедная мама не сделала ничего плохого. Вина на моём отце – это он соблазнил дочку лесоруба. Мама до последнего не догадывалась, кто мой отец. И лучше бы никогда этого не знала, наверное.

- Собралась – и пошла! – приказала мне сестра. – И без разговоров! А то маме пожалуюсь! – она круто развернулась и направилась по коридору к себе в комнату.

Глядя ей вслед, я думала, что мы с ней совершенно не похожи. Ну вот просто ни капельки общего. У меня светлые волосы, у Летиции – тёмные. Глаза у меня синие, а у Летиции – карие. Но раньше, до смерти отца, нам это не мешало. Мы жили в одной комнате, нас учили одни и те же учителя, и отец никогда не считал, что я чем-то хуже Летиции. Не сказать, чтобы он любил меня больше, но никогда не обижал и всегда привозил нам с сестрой одинаковые подарки, чтобы не было ссор.

Всё изменилось после его смерти, потому что хозяйкой в доме стала леди Элалия – и тут уже ничего не попишешь. Летиция превратилась в богатую наследницу, а я – в существо, рожденное в грехе, и потому вынужденное нести покаяние за обоих родителей. По моему мнению, это было несправедливо, но мачеха считала иначе, а следом за ней так начала считать и сестрица Летиция.

Поэтому теперь я жила не в комнате наверху, а в каморке возле кухни, и когда Летицию начали «вывозить в свет» - то есть водить в гости по соседям, мне полагалось приводить в порядок её платья, гладить ленты, чистить туфельки и махать ручкой, когда наряженные, как княгини, мачеха и моя сестра отчаливали от дома в карете. Карету запрягали парой лошадей – серых, в яблоках. Если прищурить глаза, то казалось, что лошади почти белые. Это такой шик – выезжать на белых лошадях…

Признаться, я с удовольствием переехала бы лачугу лесоруба но мама и её отец умерли задолго до смерти графа Патриджа, так что идти было просто некуда. Вряд ли меня бы взяли даже в монастырь – мне нечего было предложить им в качестве взноса.

Оставался ещё один выход – выйти замуж. Но для этого надо иметь жениха, а такого добра у меня не водилось. После смерти моего отца благородные юноши делали вид, что меня не существует, а юноши менее благородные и совсем незнатные тоже не спешили ко мне подходить. Потому что мачеха при любом случае любила напомнить, что приданого за мной не будет, так как покойный граф Патридж оставил всё своё состояние для законной дочери – Летиции, ничего не оставив для меня.

Тут мачеха ошибалась, но я не спешила её переубеждать. У меня было кое-что, вполне способное заменить приданое – кольцо с сапфиром, которое мой отец подарил моей матери, когда они ещё встречались в лесу, тайком ото всех. Кольцо я носила на цепочке, вместо кулона, и никогда не снимала, пряча под нижнюю рубашку, поближе к телу. Так я чувствовала, что мама рядом, а после смерти отца, кольцо и вовсе оказалось единственным напоминанием о моей прошлой жизни.

Так что мне было чем заинтересовать будущего мужа, но я не торопилась. Муж – не леденец на палочке, надо выбирать не по блеску и сладости. Лучше бы кого попроще и подобрее… Про безумную любовь, о которой мы с Летицией в своё прежнее дружеское время читали романы, я и не вспоминала. Был бы человек хороший и не жадный, а остальное совсем не важно.

Но теперь мне нужно было раздобыть не мужа, а сосульки с водопада.

И что это Летиции взбрело в голову?

Даже когда в марте на крышах намерзали огромные сосульки, сестра никогда не проявляла к ним интереса. А сейчас – водопад?

Я вздохнула, комкая ленты, которые совсем недавно старательно гладила.

Это просто новая издевка. Уверена, что Летиция не сама до такого додумалась, а мачеха подсказала. Тащиться сейчас за город, к водопаду, когда дороги перемело и пуржит? Хорошо хоть, не за подснежниками отправили и не за земляникой, как девицу из известной сказки. Всё-таки, сосульки найти зимой проще.

Как и у героини сказки, выбора по поводу «идти или не идти» у меня не было. Закутаюсь потеплее и… вперёд, к Синей Бороде. Хорошо, что не к маркграфу Бирнбауму.

Интересно, правда ли, что у него синяя борода? Врут, наверное. Разве бывают синие бороды? Чёрные в синеву – да, вполне вероятно. Но синие?..

- Хочешь, я попрошу Элалию, и ты останешься дома? – спросил Эммет, неслышно подойдя сзади. - Хоть ты и пытаешься драться, Пат, а всё равно мне нравишься. Люблю таких злючек!

Он попытался обнять меня, но я вывернулась из-под его руки и убежала в свою каморку. Лучше сходить к водопаду, чем просить мачехиного брата об одолжении.

Надев шубу, которой было двести лет в обед, я повязала платок и крепко подпоясалась. Сапоги были мне большеваты, зато на меху. А значит, я точно не замёрзну. Потом я натянула рукавицы, пристукнула ладонями и почувствовала себя полностью готовой к загородной прогулке. Не слишком изящный наряд для дочери графа, но вполне сносный для внучки лесоруба.

Когда я зашла в кухню в поисках корзинки, Таппенс уже закончила рассказ про страшного, страшного маркграфа, и взбивала яичные белки для меренги, которую планировали подать к ужину. Увидев меня, кухарка спросила:

- Куда это вы собрались, барышня?

Несмотря на наши вечные препирательства, Таппенс была одной из немногих, кто проявлял ко мне сочувствие – пусть тайком и не часто, но и на этом спасибо. Вот и сейчас она, нахмурилась и посмотрела в окно. Стекло почти о самого верха покрывал морозный узор, но незатянутая полоска сверху позволяла увидеть кусочек серого неба и неспешное бесконечное движение падающего снега.

- Летиция захотела сосулек с Синей Бороды, - ответила я, открывая шкаф и выбирая корзинку – не особенно большую, не особенно маленькую, чтобы и нести не тяжело, и чтобы сестра не сказала потом, что сосулек мало, нужно ещё.

- В такой мороз? – изумилась Таппенс.

- Если снег пошёл, то уже не мороз, - сказала я философски. – Куда посоветуешь прятаться, если по дороге встречу маркграфа Бирнбаума?

- В снег, как куропатке, - огрызнулась кухарка и занялась белками с удвоенным усердием.

- О, ты уже и шутить научилась? Делаешь явные успехи, – похвалила я её. - Так мило обыграла значение папочкиной фамилии…[1] Так тонко съязвила…

Таппенс обиженно засопела, колотя белки так, словно хотела продолбить дырку в тарелке.

- Обязательно воспользуюсь твоим советом, - пообещала я, вешая корзину на сгиб локтя, вооружаясь длинным кухонным ножом и поплотнее закутываясь в платок. – Надеюсь, не замёрзну.

- Смотрите там, и правда, не замёрзните! – рявкнула кухарка уже мне вслед. – И ножками шевелите побыстрее, чтобы вернуться до темноты!

Вот этот совет был лишним. Я и сама не горела желанием бродить в мороз и за городом до темноты. Да, путь до водопада – это не пройтись до главной городской площади, но если не мечтать по дороге, то успею туда и обратно.

Сосулек Летиции захотелось!.. Ну-ну. Так я и поверила.

Снег всё падал и падал, и если по городским улицам я прошла без труда, то по загородной дороге пришлось брести уже по щиколотку в снегу, так что до водопада я добралась далеко за полдень, и совсем не замёрзла – наоборот, вспотела.

Водопад называли Синей Бородой, потому что зимой вода замерзала длинными синеватыми сосульками, похожими на бороду. Многие считали местную воду целебной, и летом сюда устраивалось настоящее паломничество. Но вот зимой здесь точно нечего было делать.

Мне повезло, что пока я добралась до водопада, снег прекратился. Идти стало легче, но зато поднялся ветер. И хотя тучи он мигом прогнал, но ветер зимой - не самое приятное. Тут и пожалеешь, что лучше бы шёл снег...

Остановившись на берегу, я приставила ладонь к глазам, чтобы не слепило солнце, и оглядела замёрзший водопад. Сосульки, которые можно было отломать, висели на высоте двадцати ярдов, если не выше. Можно добраться туда, карабкаясь по камням, а можно подняться по тропинке и спуститься… Я посчитала, что спускаться легче, чем ползти по скале наверх, и пошла по тропе. Вернее – по снегу, потому что тропу замело.

Идти пришлось почти наугад, и пару раз я проваливалась по колено, зачерпнув сапогами снег. Ноги сразу противно намокли, но холодно мне не было. Я даже сняла рукавицы и чуть распустила платок, потому что мне было жарко от усилий.

Сверху водопад смотрелся не так живописно, как снизу. Я увидела собственные следы, идущие цепочкой со стороны города и вдоль берега, и поёжилась – какими они выглядели далёкими. Снова надев рукавицы, я решительно уселась на ледник и начала осторожно спускаться, держа в одной руке корзину, а другой хватаясь за камни, куски льда и ветки, торчавшие из-под снега.

Добравшись до небольшого каменного выступа, я осторожно развернулась лицом к водопаду, достала нож и мигом отколола пару сосулек. Они отправились в корзину, а я сделала несколько шажочков в сторону, чтобы добраться до следующей партии. Ещё три сосульки попали в компанию к двум первым, и я уже смелее передвинулась дальше, чтобы дотянуться до особенно толстых синеватых льдышек. Надеюсь, у Летиции после них заболит горло, и все новогодние праздники она просидит дома. Должна же быть в этом мире хоть какая-то справедливость?

Видимо, подобными мыслями я и прогневала небеса. Ведь своих врагов надо любить – так учит нас церковь. А я только что пожелала моей родной сестре заболеть.

Отламывая очередную сосульку, которая никак не желала покидать камень, к которому примёрзла, я дёрнула её слишком сильно, и когда она отломалась – потеряла равновесие. Неловко взмахнув руками, я попыталась распластаться по леднику, но нога соскользнула, и я, взвизгнув, покатилась вниз, скользя на животе по почти отвесному льду.

За несколько секунд я успела вспомнить всю свою жизнь, мысленно попросить прощения и у Летиции, и у мачехи, и у Таппенс в придачу, а потом мне повезло удариться пятками обо что-то твёрдое, и это остановило падение.

- И даже не страшно… - прошептала я, почти впечатываясь в синеватый полупрозрачный лёд. – И я нисколечко не испугалась…

Корзинка и нож благополучно улетели из моих рук, но сейчас я о них совсем не думала. Продышавшись, я осмелилась взглянуть сначала вниз, а потом вверх, и сначала застонала, а потом закричала:

- Помогите! Помогите кто-нибудь!.. – потому что теперь стало по-настоящему страшно.

Кричала я до тех пор, пока не охрипла, и теперь из моего горла вырывался лишь невнятный писк. Разумеется, никто не примчался меня спасать, потому что никому в голову не придёт прогуливаться возле Синей Бороды зимой, да ещё в мороз.

Мне повезло остановиться на приступочке размером в полторы ладони, и я боялась пошевелиться, чтобы не сорваться и не полететь дальше – пятнадцать ярдов под ледяной откос, прямо на неровную ледяную поверхность озера.

Лепёшка. Вот что от меня останется, если я сорвусь.

И подняться не получится, даже если бы я не упустила нож… Ведь люди не мухи – по отвесной стене не ползают…

Я зажмурилась и уткнулась лбом в лёд, призывая себя к выдержке и спокойствию. Ни в коем случае не поддаваться панике… Спокойно… Тебя обязательно хватятся… За тобой придут…

Если придут…

А может, на то и был расчёт, что я умру здесь? Сорвусь, замёрзну, провалюсь в какую-нибудь яму…

Слёзы потекли из глаз, но я запретила себе плакать. Ещё не хватало ослабеть и заледенеть.

Нет, нельзя так думать. Пусть моя родная сестра не такая уж любящая, и не такая уж сердечная, но она не убийца. И мачеха, несмотря ни на что, тоже не захочет моей смерти. Значит, мне надо всего лишь продержаться…

Сначала я читала молитву – от начала и до конца, медленно, с чувством, а потом снова с начала, но в какой-то момент поняла, что сбиваюсь с мысли. Рук я уже не чувствовала, пальцы ног словно кололи сотни ледяных иголок, и я не знала – уже смеркается, или просто у меня темнеет в глазах?..

Стряхнув опасную дремоту, я начала считать «один… два… три…», шевеля губами, дошла до пяти тысяч и сбилась, начала счёт заново…

Сколько ещё я так простою? Час? Пять минут?.. Или лучше уже не мучиться…

На голову мне посыпалась снежная крошка, запорошив глаза, а я не могла даже вытереть лицо, потому что руки не слушались.

- Эй! Не бойся, я тебя держу, - раздался над моим ухом незнакомый мужской голос. – Только не шевелись, поняла? Сейчас обвяжу тебя верёвкой…

«Не боюсь… спасибо…», - хотела сказать я, но из горла вырвался только хрип.

- Не шевелись, - предостерёг мужчина, и просунул руку между мною и льдом.

Поясницу и левое плечо сдавило, а потом мужчина отстранился, и я, всхлипнув, потянулась за ним, перепугавшись, что он меня бросит. И сорвалась, конечно же.

Секунда падения чуть не отправила меня в обморок. Я успела увидеть синий лёд далеко внизу, а потом что-то больно ударило меня поперёк живота и в грудь, через левое плечо. Рот у меня открылся сам собой, но я не смогла даже крикнуть, даже простонать не смогла – в лёгких просто не хватило для этого воздуха.

Сверху послышалась забористая ругань сквозь зубы, и в любое другое время я бы возмутилась подобной грубости, но сейчас лишь бестолково болталась над пропастью, пытаясь ухватиться за верёвку, которой оказалась обмотана вокруг туловища.

- Не шевелись! – рыкнули над моей головой, но с таким же успехом мне могли посоветовать полететь.

Как можно не шевелиться, когда ты висишь, как кукла на одной нитке, и голова всё время перевешивает?..

Но верёвка рывком впилась в моё тело, и вот уже я снова стояла на знакомом выступе, на этот раз припечатанная к леднику не животом, а спиной, и незнакомый мужчина стоял рядом, лицом к лицу, и глаза у него были бешеные.

- Стой и не шевелись, - приказал он, произнося слова тихо и раздельно. – Я поднимусь и тебя вытащу. Поняла?

У меня получилось только кивнуть.

На голове у него была меховая шапка, и ворс вокруг лица обледенел до сосулек. Такие же сосульки намёрзли и на бороде, и от этого борода казалась синей.

Все синебородые идут к этому водопаду…

Мне вдруг стало так смешно, что я не выдержала и рассмеялась. Смех получился странным – больше похожим на карканье, но я никак не могла остановиться. Меня затрясло, и я хотя я умом понимала, что сейчас могу снова сорваться, продолжала хохотать, так что слёзы полились из глаз.

Мужчина подался вперёд, на мгновение я почувствовала его тёплое дыхание, на своём подбородке, а потом он сильно укусил меня за нижнюю губу. Смеяться я сразу перестала и вскрикнула от боли.

- Пришла в себя? – спросил он, буравя меня взглядом.

Я кивнула, совсем перестав ощущать губу. На месте ли она, вообще?

Но сознание прояснилось, колени перестали дрожать, и я обнаружила, что синебородый мужчина стоит на выступе лишь одной ногой, с трудом удерживая равновесие. Левой рукой он держал меня за талию, а в правой у него был длинный нож, который он воткнул в лёд почти до рукоятки, удерживаясь на склоне. Опустив голову, я увидела, что верёвка, которой я была обмотана, другим концом была привязана к широкому кожаному поясному ремню мужчины. Значит, когда я сорвалась… когда сорвалась…

- Поднимусь – и вытащу тебя, - повторил мужчина. – Стой и не шевелись.

В горле мгновенно пересохло, и я снова кивнула, понимая, что умру сразу же, как только останусь одна.

- Не бойся, - смягчился мужчина, осторожно меня отпуская. – Главное – не бойся.

Он скользнул в сторону и исчез из поля моего зрения, но я и не пыталась проследить за ним. Я смотрела прямо перед собой, стараясь не думать ни о чём. Просто не думать… просто не бояться… Ну и не умереть от одиночества, конечно же.

Мне на лицо опять посыпалась ледяная крошка, и я зажмурилась. Потом всё стихло, а потом верёвка больно впилась в тело, и меня рывком дёрнуло наверх.

Можно было помочь моему спасителю – упираться ногами, ухватиться за верёвку, чтобы ему было легче вытягивать меня, но как я ни пыталась, руки и ноги меня не слушались. Они словно превратились в бесчувственные куски льда. Живой болью отдавало лишь в животе и груди, где в тело безжалостно впивалась верёвка. Я беззвучно вскрикивала всякий раз, когда очередной рывок подтягивал меня всё выше, и гадала – доберусь ли до верха целой или разрезанной надвое.

Но вот сильные руки ухватили меня за шиворот и затащили на ледник, откуда я совсем недавно лихо скатывалась на попке, собираясь поживиться сосульками.

Спасена!..

Не успела я в полной мере обрадоваться спасению, как меня снова подхватили, затормошили и куда-то понесли, держа под мышкой, как кулёк с зерном.

Я успела заметить лёгкие сани, запряжённого гнедого коня, и вот меня завалили на медвежью шкуру, которой было выстлано сиденье в санях, а горячая ладонь принялась бесцеремонно ощупывать моё лицо – нос, щёки, подбородок.

- Ничего не отморозила? – спросил мужчина, наклоняясь надо мной. – Руки-ноги целы? – он уже стаскивал с меня рукавицы. – Пальцы чувствуешь?

Не то что пальцы, я не чувствовала собственного языка, так что и ответить не могла. Но мужчина обо всём догадался, потому что принялся растирать мои руки, дыша на них.

- Какого чёрта ты туда полезла? – спросил он и, не дожидаясь ответа, завернул меня в медвежью шкуру, а сверху набросил шубу из овчины.

Сам он был лишь в стёганой суконной куртке, и я попыталась вернуть шубу ему, но он без лишних слов укрыл меня с головой, похлопал сверху, и я услышала, как он свистнул, подгоняя коня.

Сани покатились, и только сейчас меня затрясло от холода. Ноги заныли и начали гореть, хотя было совсем не жарко. Я боднула шубу, сдвигая её, и обнаружила, что мы едем в сторону, противоположную от города. Прежде, чем я успела забеспокоиться на этот счёт, дорога круто завернула, пошла влево, и сани остановились возле небольшого бревенчатого домика с окнами, наглухо закрытыми ставнями. На двери висел большой замок, запорошенный снегом, и крыльцо тоже закрывал пушистый сугроб.

Мужчина выпрыгнул из саней, поднялся по ступенькам, проваливаясь в снег почти по колено, а потом, недолго думая, сбил замок рукояткой ножа.

Вернувшись, мой спаситель снова взял меня в охапку и перенёс в дом, уложив на кровать, стоявшую в углу. Завернувшись в медвежью шкуру, я пыталась согреться и следила, как мужчина разжигает огонь в грубо сложенной печке. Огонь разгорелся, но теплее не стало. На столе горела одна кривая свечка, давая совсем мало света, а вернее – почти не давая.

- Сейчас будет тепло, - пообещал мужчина. – Пойду, распрягу коня.

Он вышел, а я попыталась сесть на кровати, но не смогла. Руки и ноги налились тяжёлой болью, и я покрепче сцепила зубы, чтобы не расплакаться. Потому что сейчас плакать было глупо. Я жива, я в тепле… ну, почти в тепле… и я не одна…

Дверь стукнула, и мой спаситель вернулся. Подошёл к кровати, приподнял медвежью шкуру и пощупал мои руки, а потом и ноги, стащив с меня сапоги.

- Зачем тебя туда понесло? – снова задал он вопрос, и, снова не дожидаясь ответа, принялся развязывать на мне поясок.

Следом за пояском последовали головной платок, шуба, а потом мужчина снял с себя куртку, не глядя бросил её на стол, скинул сапоги и, потеснив меня к стене, улёгся на постель рядом со мной.

- Ну что, согреемся? – спросил он и обнял меня, прижимая к себе и забрасывая ногу на мои ноги.

[1] Значение фамилии «Патридж» в переводе с английского «куропатка».

В любой другой момент я пришла бы в ужас, как и полагается невинной девице, которую уложил в постель посторонний мужчина и сам лёг рядом. В обморок я бы, конечно, падать не стала, но пощёчин надавала и дралась бы до синяков. Только сейчас не то что драться, не хотелось даже шевелиться. Стуча зубами, я позволила мужчине сжать в ладонях мои руки, и, наконец-то, почувствовала их живыми.

При скудном свете свечи я видела лицо своего спасителя совсем близко – смуглое, с тёмными блестящими глазами под разлётом тёмных, широких бровей, с резкими чертами – немного крупными, но приятными. Сосульки на его бороде начали оттаивать, и капли падали на мои пальцы, но почти сразу же высыхали под горячим дыханием незнакомца.

Мне впервые грели руки дыханием, и это было необычно, странно и… приятно. Нижняя губа немного саднила, и я вдруг с особенной ясностью вспомнила тот укус на склоне водопада. Безумие какое-то… Что-то, совершенно не похожее на реальность…

- Как тебя зовут? – спросил мужчина, сунув мои ладони себе под мышку.

- А вас? – ответила я, прежде чем осознала, что говорю.

- Вообще-то, я спросил первый, - усмехнулся он углом рта.

- А я – женщина, поэтому назовитесь сначала вы, - не растерялась я.

- Раз заговорила, значит, жить будешь, - сказал он, потянулся и достал откуда-то от изголовья кровати металлическую фляжку в оплётке кожаным шнурком. – Ну-ка, хлебни.

- Н-нет… - пробормотала я, впервые подумав – а не надо ли опасаться этого человека.

- Не бойся, малышка, - сказал он, будто прочитав мои мысли. – Я же не настолько чудовище. Пей.

Никто никогда не называл меня малышкой, даже родной отец. И это произвело на такое оглушительное впечатление, что когда мужчина поднёс флягу к моим губам, я, не колеблясь, отпила из неё.

От первого же глотка мне показалось, что жидкий огонь пробежал по горлу до желудка, а потом и по всему телу. Нижнюю губу защипало, дыхание перехватило, и я закашлялась, пытаясь то ли выдохнуть, то ли вдохнуть.

- Спокойно, спокойно, - мужчина притиснул меня к своей груди и похлопал по спине. – Это не смертельно. Зато ничто не согревает так, как хорошая яблочная водка.

Я никогда не пробовала не то что водки, даже вина, и один глоток этого огненного напитка вызвал такое головокружение, какого я не испытывала даже стоя над пропастью. Глаза мои сами собой закрылись, я очень уютно пристроилась в объятиях незнакомца, подсунула под него ноги, чтобы было теплее, и уснула так быстро, что не успела бы даже прочитать благодарственную молитву.

Спала я без сновидений и очень крепко, а когда проснулась, обнаружила, что всё так же лежу на боку, лицом к незнакомому мужчине, и свечка прогорела, но через приоткрытый ставень хватает света, чтобы увидеть, что мой спаситель сладко и тоже очень крепко спит.

Даже во сне он продолжал обнимать меня, а моя ладонь каким-то образом занырнула за край его рубашки, касаясь голой груди. Я чувствовала твёрдую горячую плоть и густую поросль волос, и мне совсем не хотелось убирать руку, а тем более – выбираться из-под медвежьей шкуры, которой мы оба были укрыты.

Но это было неправильно, конечно же – получать удовольствие, валяясь в постели с незнакомцем. И даже спасение жизни – не смягчающее обстоятельство. Я очень осторожно выбралась из-под тяжёлой руки, выскользнула из-под медвежьей шкуры, сразу зябко поёжившись, и начала одеваться, замирая при каждом скрипе половиц.

Натянув сапоги и одевшись, уже повязывая платок, я позволила себе остановиться перед кроватью, глядя в лицо своему неизвестному спасителю.

У него была непокорная копна чёрных волос и такая же борода, но старым он точно не был. Лет… лет тридцать, наверное… или сорок… ил даже сорок пять…

Нет, я решительно не умела определять возраст по внешнему виду, и давно надо было уйти, потому что дома наверняка переполох из-за меня, но я продолжала стоять и смотреть на спящего.

Жёсткий завиток упал ему на щеку, и я едва сдержалась, чтобы не убрать прядку. Нет, нельзя… Если он проснётся…

И что будет, если проснётся?

Сказать ему: сударь, вы добрый, вы меня спасли, если не женаты – женитесь на мне?..

В это время мужчина глубоко вздохнул во сне и перевернулся на спину, почесав грудь. Рубашка распахнулась почти до пояса, и я увидела маленькую синюю татуировку на груди, слева - дерево с пышной кроной. Наверное, грушевое дерево. Ведь Бирнбаум - это груша. Меня так и потянуло рассмотреть татуировку поближе, но я вовремя опомнилась и похлопала себя по щекам, призывая к здравомыслию. Прекрати думать ерунду, Патриция, и беги уже домой, пока тебя не хватились.

Но что-то всё равно держало меня в этом маленьком доме с каменной печью. Что-то или кто-то…

И как я могу уйти, не отблагодарив за спасенье? А как отблагодарить?..

Я принялась торопливо распутывать платок, а потом расстегнула шубу. Сняла с шеи шнурок, на котором висело кольцо с сапфиром - моя единственная драгоценность и шанс избавиться от власти Летиции, мачехи и её мерзкого брата. У меня даже не дрогнула рука, когда я положила кольцо на подушку, где только что лежала. Ведь что значит какое-то приданое по сравнению с жизнью? Во сколько сапфиров оценить возможность дышать, двигаться, видеть? Даже говорить об этом смешно…

Пятясь, и на ходу запахивая шубу, я вышла из дома, и с трудом спустилась по занесенному снегом крыльцу.

Под навесом стоял гнедой конь под тёплой попоной и задумчиво жевал сено. Неподалёку стояла заметённые снегом сани, накрытые рогожей. На моё счастье след от саней хотя и замело, но можно было увидеть две глубокие борозды от полозьев, и я побрела вдоль них, глядя под ноги.

Скоро я вышла на главную дорогу, прошла мимо водопада и спустилась к озеру, чтобы поискать корзину, которую вчера уронила.

Корзину я нашла, но в ней не осталось ни одной сосульки.

Карабкаться за ними снова я не рискнула, и пошла к городу, в последний раз посмотрев на застывший водопад, где я пережила такое необыкновенное приключение.

Постепенно мысли о незнакомце уступили место другим размышлениям – что сказать Летиции, когда она спросит, почему я не выполнила её приказ и не принесла ни единой сосульки.

У городских ворота стоял Эдмунд Латник, состоявший в местной страже. Разумеется, никаких лат на нём никто никогда не видел, но он рассказывал, что в юности служил в королевской армии, и носил стальной нагрудник и шлем с орлиными крыльями. Латнику было лет сто, если не больше, и носил он не шлем, а фляжку с вином, которая словно приросла ему к зубам.

Вот и теперь фляжка была на своём положенном месте, но, увидев меня, стражник фляжку опустил и вытаращил глаза.

- Вы где пропадали, барышня?! – просипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

- Гуляла, - коротко ответила я, даже не замедлив шаг.

- Бегите скорее домой! – крикнул старик мне вслед. – И считайте, что вам повезло! Я сразу говорил, что вы везучая!

Повезло? О чём это он?

Оглянувшись на него с подозрением, я увидела, как Эдмунд сдвигает на лоб шапку и снова прикладывается к фляге. Наверное, ум пропил, вот и болтает про везение. Да уж, я такая везучая, что только утопленникам завидовать.

И хотя стражник советовал поторопиться, да и я сама понимала, что медлить смысла нет – всё равно от наказания не спасёт, а всё равно шла, еле переставляя ноги. Так что до дома я добралась, когда часы на городской ратуше пробили два часа пополудни.

Я с удивлением посмотрела на циферблат, потому что получалось, что на водопаде я промёрзла всего ничего. Полчасика, получается. С учётом обратной дороги. Значит, действительно, повезло. Могла бы и замёрзнуть. Или потеряла бы сознание, упала и разбилась.

Первой, кого я встретила, юркнув во двор через чёрную калитку, чтобы не сразу попасться на глаза мачехе, была Таппенс. Она мчалась куда-то с горячим чайником наперевес, но заметив, как я крадусь по двору, остановилась и покраснела до оборок своего белоснежного чепчика.

- Вы где это были, барышня?! – зашипела она, подбегая. – Вы с ума сошли? Что будет, если миледи узнает?

- Ты не представляешь, что произошло… - промямлила я.

- Я-то представляю! – продолжала кухарка свирепо. – А вот хозяйке вы не сможете объяснить, где пропадали целую ночь! А у нас такие события! Такие события!..

Было видно, что Тапенс просто распирало от желания рассказать новую сплетню, но я услышала лишь одно – целую ночь.

То есть как это – целую ночь? То есть меня не было больше суток?..

Я думала, что отсутствовала всего несколько часов, а получается, сейчас не вчерашний день, а завтрашний? Ой, сегодняшний… Ой…

Рот у меня сам собой открылся, когда я поняла весь ужас своего положения. Ну, теперь мачеха точно посадит меня под замок. Да ещё и опозорит на весь город – мол, дочка пошла в беспутную мамочку… Нет, нельзя говорить, что со мной произошло, и где я ночевала. Ни слова, ни полслова, ни…

- К нам приезжал король! – выпалила Таппенс, и глаза у ней стали огромными, как чайные блюдца. – Сам его величество!

- Король? – рассеянно переспросила я, одновременно посматривая по сторонам – нет ли поблизости мачехи.

- Со свитой! Такой важный! Весь в золоте! – захлёбывалась от восторга кухарка. – Со всеми был такой добрый! Миледи ручку поцеловал!..

- Надеюсь, после этого его не стошнит, - пробормотала я, понимая, зачем меня отправили на водопад за этими проклятыми сосульками.

Побоялись, что я пожалуюсь королю, и он возьмёт бедную сиротку под опеку. Что ж, может, я так бы и сделала. Но теперь шанс благополучно упущен. Вряд ли его величество решит ещё раз заехать в наш захолустный городок. Мачеха – молодец. Медаль ей за сообразительность, как избавиться от ненужной падчерицы. Я не сомневалась, что это не сама Летиция придумала отослать меня из дома, а леди Элалия проявила смекалку и сообразительность. Ну, с коварством в придачу. И обязательно накричит, что я не принесла сосулек…

- А вам не интересно, зачем приезжал король? – Таппенс, морщась, взяла чайник в другую руку и потрясала обожжёнными пальцами, но продолжала стоять у меня на пути.

- И зачем? – спросила я, потому что видела, что ей очень хотелось рассказать.

Только какая разница – зачем приезжал король? Меня это всё равно никак не касается.

- Его величество приехал, чтобы договориться о свадьбе леди Летиции! – Таппенс чуть не прыгала, сообщая мне эту новость.

- Летиция выходит замуж? – я насторожилась, пытаясь сообразить – хорошая это для меня новость или не очень.

- А за кого? – чуть не взвизгнула кухарка.

- За кого?.. – повторила я, машинально.

- За маркграфа Бирнбаума! – выдала она. – За чёрного вдовца! Будет его восьмой женой!

Вот это новость – всем новостям новость. Пусть я не верила в болтовню слуг на кухне, но суеверный страх кольнул куда-то под рёбра. Не в сердце, нет. Скорее, в желудок, и я только теперь вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего, получается, дня.

- И что Летиция? – я сразу приободрилась, потому что стало ясно, что сосульки теперь никому не интересны.

- Леди Летиция в обмороке, - сообщила Таппенс. – Вызвали доктора, а старшая леди потребовала горячий чай с мятой, для успокоения нервов.

- Так неси, - я кивнула на чайник. – Остынет ведь.

- Уже бегу, - огрызнулась кухарка, словно я смертельно ей обидела. – А вы могли бы проявить побольше участия!

- Обязательно, - заверила я её. – Пойду к себе и тоже упаду в обморок. Из сочувствия к Летиции.

Я и в самом деле пошла к себе, но ни в какие обмороки падать не собиралась. Первым делом переоделась, достала из тайничка деревянный сундучок с сухарями, и с удовольствием съела парочку, запивая водой. Потом расчесала волосы, умылась, и позволила себе небывалую роскошь – завалилась в постель, ничего не делая и ни о чём не думая. Впрочем, нет. Я думала, конечно. О том, что произошло у водопада, о незнакомце, который меня спас. Всё правильно, что я не назвала ему своего имени и сбежала. Мужчины в его возрасте уже давно женаты. И дети, поди, давно взрослые. Так что точно – не мой вариант. Всё просто и по справедливости – он меня спас, я отблагодарила за спасение, и разошлись каждый своей дорогой.

Но всё равно грустно…

До самого ужина обо мне никто не вспоминал. И за ужином тоже. Я спокойно поела в кухне, слушая новые подробности из жизни маркграфа Бирнбаума, который своих жён только что живьём не ел. Потом читала книгу перед сном, и впервые никто не начал стучать кулаком в дверь, требуя, чтобы я не тратила зря свечи. Пожалуй, я была даже благодарна маркграфу Бирнбауму, из-за которого получила день спокойной жизни.

Что касается сочувствия Летиции, я не слишком за неё беспокоилась. Если уж сам король приехал в качестве свата, то не такой уж и людоед этот маркграф. Выходить замуж по любви – это невероятная роскошь даже для принцесс. А стать маркграфиней – очень даже неплохо. Пусть муж и вдовец семь раз. Если это правда, конечно, в чём я очень сомневалась.

Утро я встретила в самом прекрасном настроении, потому что колокольчик над головой ни разу не звякнул, а это значило, что Летиции я не нужна.

Хорошо бы, она совсем позабыла обо мне.

Позавтракав, я села на подоконник, на четвёртом этаже, под самой крышей, и смотрела во двор, который лениво чистили слуги. Они больше опирались на лопаты, чем орудовали ими, и я только улыбалась, наблюдая, как они что-то с жаром обсуждают, размахивая руками. Наверняка, речь про свадьбу сестры.

Мне было спокойно и почти хорошо, но продолжалось это недолго. Вскоре по лестнице застучали каблуки, и появилась госпожа Анна, экономка.

- Снова бездельничаете, Патриция? – завела она обычную песню. - И румянец у вас, и улыбка довольная, а юная леди, между прочим, больна!

- Мне сходить в аптеку за лекарством? – спросила я смиренно.

- Найду, кого отправить, - отрезала она. – А то вы заблудитесь по дороге и придёте только к свадьбе!

Я промолчала, потому что грешок за мной был, и заострять на этом внимание я не собиралась.

- Немедленно идите к леди Элалии, - велела мне экономка. – Хозяйка разыскивает вас уже битых полчаса!

- Зачем? – мгновенно подобралась я.

- Вот у неё и спросите, - возмущённо сказала она. – И поторопитесь, поторопитесь!

Будь моя воля, я бы сейчас сбежала куда-нибудь подальше. Хоть к водопаду. Но вместо этого пришлось спускаться на второй этаж где были комнаты хозяев и гостевые спальни, и постучать в комнату леди Элалии.

- Входите, - услышала я ледяной голос мачехи, вздохнула и вошла.

Мачеха сидела в кресле возле стола и пила чай. Летиция была тут же - сидела на ковре, у её ног, с неприбранными волосами и заплаканная. Похоже, замуж ей точно не хотелось.

- Вы звали меня, леди? – спросила я чинно, стараясь не разозлить мачеху ни взглядом, ни движениями, ни лишними словами.

- Где ты была, Патриция? – спросила мачеха и поставила чашку с блюдцем на стол. – Тебя всё утро ищут.

Но прежде, чем я успела ответить, мачеха указала на второе кресло и предложила необыкновенно добрым голосом:

- Садись, выпей с нами чаю. Я попросила заварить мяту, она так успокаивает.

Выпить вместе с ней чаю с мятой – это было, как предложение присоединиться к компании ангелов в раю. Подобной чести я была лишена сразу после того, как отец умер. Другой вопрос, что попадать в рай… вернее, в компанию к мачехе и Летиции, мне не очень-то хотелось. Но чай был ароматный, и с мёдом… Мне давно не полагалось такого пить…

- Благодарю, - сказала я и села в кресло, сразу придвинув к себе чашу.

Кто знает, что там в голове у мачехи, и что она задумала, если решила усадить меня за один стол, но чай выпить я успею.

- Его величество посватал Летицию за маркграфа Бирнбаума, - сказала мачеха, едва я успела сделать первый глоток.

- Угум, - промычала я, с удовольствием делая и второй глоток, и третий, а потом добавляя в чашку мёда. – Выгодный брак. Говорят, маркграф богаче короля… То есть почти так же богат.

Летиция, сидевшая возле ног матери, горестно вскинула на меня глаза. В какой-то момент мне показалось, что я вижу прежнюю Летицию – сестру, а не госпожу. Но спустя секунду горечь в её взгляде сменилась злостью.

- Ты в своём уме?! – заявила Летиция, и в голосе её послышались истеричные нотки. – О нём рассказывают такие ужасы, что пусть подавится своим золотом!

- Летти, - одёрнула её мать, но сестру было уже не остановить.

- Он убил семь жён! – она трагически заломила руки. – А король во всём ему потакает! Поэтому выбрал ещё одну жертву!

- Не говори глупостей, - снова одёрнула её мать, но без особой строгости. – Всё это сплетни.

- Тоже думаю, что сплетни, - посчитала я нужным утешить Летицию – всё-таки, не чужой человек. – Если бы маркграф был семь раз убийцей, его бы и король не спас. У жён ведь есть родня – тоже графы всякие, маркизы или бароны. Не так-то просто убить благородную женщину без последствий.

- Именно, - поддакнула мачеха.

- И наш король имеет репутацию человека справедливого, - продолжала я, удивлённая, что она так легко со мной согласилась. – Покрывать убийства он точно не стал бы.

- Да что вы понимаете! – Летиция вскочила и забегала по комнате из угла в угол, ероша волосы. - Он меня уже похоронил! Даже не приехал знакомиться!

- Жених не приехал? – уточнила я, потому что это, и правда, было странно.

- Нет, - коротко ответила мачеха.

- Король приехал, а жених – нет!.. – воскликнула Летиция, остановившись и вцепившись в волосы обеими руками. - Какая ему разница, кто я, какая я… Одной женой больше, одной меньше… - и она бросилась к матери в объятия, разрыдавшись.

Мне было неприятно смотреть на плачущую сестру, но чай я допила и теперь сидела, сложив руки на коленях, и ждала – предложат мне вторую чашку или прикажут уйти.

Пока мачеха утешала Летицию, я успела посочувствовать им обоим. Всё-таки, не самый приятный брак предполагается, если жених даже не соизволил появиться. Гадай теперь, какой он. Может, старый и лысый. И с синей бородой. Хотя, какая разница, какого цвета у него борода? А вот вдовец…

- Почему бы тебе не выйти за него, Патриция? – спросила вдруг мачеха, и сестра перестала плакать, как по волшебству.

Я не сразу вникла в смысл слов, сказанных мачехой, а потом медленно подняла на неё взгляд.

- Что смотришь? – сказала она. – Король не видел Летицию, маркграф тоже. Речь шла о дочери моего покойного мужа, а ты ведь тоже дочь.

- Незаконнорожденная, леди, - напомнила я. – Вряд ли король будет в восторге от такой подмены, да и господину Бирнбауму не понравится такая жена.

- Речь шла о дочери графа Патриджа, - мягко сказала мачеха, поглаживая по голове притихшую Летицию. – Отец не оставил тебе наследства, но он тебя признал. Ты такая же законная дочь, как и Летти.

- Раньше вы говорили другое, - заметила я.

Мачеха ответила мне сдержанной улыбкой.

- В любом случае, - продолжала я, - маркграф наверняка надеется получить хорошее приданое…

- Он его получит, - кивнула мачеха. – Вернее, ты получишь. Мы ведь не чужие люди, Патриция. Если мой покойный муж совершил ошибку, мы с удовольствием её исправим. Поделим имущество поровну, между двумя сестричками…

Звучало заманчиво, пусть я и сильно сомневалась, что «поровну» для меня и для мачехи означает одно и то же. Но я не спешила соглашаться, и мачеха снова заговорила:

- Если ты беспокоишься по поводу семи умерших жён – так это же сплетни, сама понимаешь. Просто Летиция не хочет выходить замуж… пока, - она сделала многозначительную паузу. – А ты давно мечтала выйти хоть за кого-нибудь, чтобы уехать из нашего дома.

- Откуда вы знаете? – вырвалось у меня.

- Не считай меня дурой, - сказала мачеха уже без напускной мягкости. – Итак, ты согласна? Предложение более чем выгодное.

Она была права. При любом раскладе – даже если жених старый и лысый – я стану маркграфиней. И даже если обман раскроется (но какой обман?! ведь я, действительно, дочь графа Патриджа!), никто уже ничего не сможет поделать. Максимум я получаю гнев мужа и недовольство короля. Но не убьют же меня… Тут мысли мои споткнулись и потекли совсем в другом направлении.

Я мрачно молчала, а мачеха и Летиция напряжённо и внимательно следили за мной. Но их взгляды я замечала, словно со стороны, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Ещё вчера я двумя руками ухватилась бы за такую возможность… Стать замужней дамой, хозяйкой самой себе… Маркграфиню никто не посмеет упрекнуть в недостойном поведении её матери… У меня будут деньги и слуги… Я стану свободной… Только…

Только кое-что произошло со вчерашнего дня. И когда мужчина греет тебе руки своим дыханием, всё золото мира становится ненужным. Пусть я решила, что происшествие на водопаде – случайная встреча без последствий… Я ведь так решила… Поэтому и ушла… И кольцо оставила в качестве благодарности, а не в надежде, что мой спаситель бросится меня искать…

- Патриция? – почти вкрадчиво позвала мачеха. – Ну, что скажешь?

- Откажусь, - произнесла я твёрдо. – Простите, леди, но такая честь не для меня.

Летиция отчаянно всхлипнула, а мачеха только коротко вздохнула.

- Что ж, твоё право, - сказала она и потянулась к заварнику. – Ещё чаю?

Вот от этого отказываться было глупо, и я подставила чашку.

Пока тёмный ароматный напиток перетекал струйкой из фарфорового носика в чашку, я с наслаждением вдохнула запах, в котором смешались свежесть мяты и горьковатость чёрного чая, а ещё пахло летом и травами – от мёда, который не успел засахариться. Какое наслаждение даже чувствовать подобный запах, а если попробовать на вкус… Голова у меня закружилась, и это было приятное головокружение. Совсем как когда мужчина обнимает тебя, прижимаясь губами к виску…

- Выпей, чай очень удался, - услышала я голос мачехи приглушённо, будто издалека.

Я поднесла чашку к губам, сделала глоток, и совсем некстати вспомнила, что мачеха так и не притронулась к своему чаю. Головокружение усилилось, навалилась сонливость, пальцы стали как ватные, и я еле успела поставить чашку на стол, прежде чем повалилась на подлокотник кресла, проваливаясь в темноту, которая оказалась глубже, чем озеро под водопадом Синяя Борода.

Противный запах защекотал нос, я чихнула и проснулась, с трудом открывая глаза. Веки были тяжёлыми, тело затекло и болело, но я сразу поняла, что лежу в спальне мачехи, на её кровати, потому что потолок надо мной был украшен лепниной. Самая лучшая комната во всём доме. И окна на юг, чтобы всегда было тепло…

Нос снова защекотало, я поморщилась и отвернулась.

- Миледи, она пришла в себя, - услышала я голос экономки, а потом увидела и ей саму – с подожжённым гусиным пером в руке.

Его едким запахом меня и приводили в чувство. Но что со мной? Раньше я никогда не теряла сознания… Я попыталась сесть, экономка тут же подхватила меня под плечи, услужливо помогая, и в этот момент я обнаружила, что на мне не моё обычное платье из грубой шерсти, а шёлковое, алое – подвенечное!..

- Что это? – спросила я с трудом, касаясь яркой ткани, и обнаружила ещё два золотых кольца и браслет на своей руке. – Что со мной? – повторила я, недоумённо разглядывая наряд и украшения, которые явно не могли мне принадлежать.

- Анна, оставь нас, - раздался голос мачехи, и экономка тут же отпустила меня.

Я с трудом удержалась в сидячем положении, хотя больше всего хотелось лечь, закрыть глаза и поспать ещё… часов десять. В окно вовсю светило солнце, поэтому было странно, что сон меня так одолел. Странно и неправильно… Спустив ноги с кровати, я старалась дышать глубоко и ровно, и постепенно в голове прояснялось.

Тихо стукнула дверь, и передо мной появилась мачеха в праздничном платье из чёрного бархата – как и полагается вдове. С золотой цепью на шее, в кружевной белой наколке – сама респектабельность и добродетель.

- Вы что со мной сделали? – начала я догадываться, что мой обморок случился не просто так.

- Ты проспала почти сутки, - сказала мачеха деловито. – Пришлось разбудить тебя. Сейчас приедет маркграф Бирнбаум, твой муж…

- Вы не поняли? – перебила я ей. – Я не выйду за него. Причины вас, конечно, не волнуют, но я против. Можете сами за него выйти, если не хотите отдавать дочку за старика.

- Дело уже сделано, - мачеха развернула перед моим лицом какой-то свиток, исписанный мелким чётким почерком. – Вот брачный договор, вот твоя подпись. Раз за дело взялся король, венчания в церкви и твоего публичного согласия не требуется. Поздравляю, маркграфиня. Очень неплохой взлёт для дочери падшей женщины.

- Какая подпись, о чём вы? – произнесла я, всё ещё ощущая головокружение. – Вы опоили меня своим чаем, подделали мою подпись, и думаете, это вам сойдёт с рук? Я пожалуюсь королю, так и знайте.

- Зачем нужна твоя подпись, дурочка? – очень нехорошо усмехнулась мачеха. – Достаточно твоего отпечатка пальца. А он есть. Вот тут, - и она показала мне самый низ документа, где красовался аккуратный отпечаток большого пальца, сделанный красными чернилами.

- Но я была без сознания!

- Нет, в сознании, - возразила мачеха. – И это подтвердят Летиция, Анна и ещё пара-тройка слуг. Поднимайся, тебе необходимо встретить мужа, как подобает дочери графа Патриджа.

- Вы глухая? – грубо сказала я. – Сказала же – не выйду! Ни за что!

- Почему ты так упрямишься? – она взяла со стола уже приготовленную шкатулку и протянула мне. – Вот здесь – пятьсот золотых. Твоё приданое. Муж не имеет права тратить эти деньги. Они все твои. Разве этого мало? Но у тебя ещё останутся твои свадебные украшения. Это на двести-триста золотых. Не всякая дочка герцога похвастается таким богатством.

- Нет! – отрезала я.

- У тебя нет выбора, - пожала она плечами. – Ты всегда была здравомыслящей девицей, не делай глупости теперь.

- Жених приехал!.. – раздался истошный крик где-то на первом этаже, и сразу забегали десятки ног – это засуетились слуги.

- Поднимайся и выходи к мужу, - велела мачеха и хотела взять меня за руку, но я вскочила с кровати и бросилась вон, чтобы спрятаться где-нибудь в чулане.

Надо будет – залезу и в ящик с мукой, как сделала дочка леди Кёртис!

Хоть в печку залезу, но… но не выйду замуж!..

Убежать мне не удалось – мачеха схватила меня за пышную юбку, вцепившись, как такса в раненую лису. Несколько секунд мы боролись, я была ещё слаба от отравы, но злость и отчаяние прибавили сил. Мне удалось вырваться, но мачеха проворно забежала вперёд и встала поперёк двери, раскинув руки.

- Ты выйдешь к своему мужу, - начала она с угрозой, - иначе очень сильно пожалеешь…

Я бросилась к её письменному столу и схватила нож для бумаг, направив острие в её сторону.

- Дайте пройти, - произнесла я сквозь зубы.

Только мачеха ничуть не напугалась, и стояла на месте, как каменная.

- Положи нож, Патриция, - сказала она, глядя на меня не мигая. - У тебя силы не хватит ударить меня.

- Хотите проверить? – крикнула я.

- Успокойся, дура! – зашипела она.

- Не заставите! – закричала я, понимая, что она права, и я не смогу ударить ножом человека, будь даже это моя ненавистная мачеха. – Никогда!.. – и я приставила нож к своей шее. – Пропустите, или…

Дверь распахнулась от мощного пинка, чуть не ударив мачеху, и она проворно отскочила, кланяясь, будто была на балу у короля.

- Ваше сиятельство, приветствую вас, - произнесла она, склонив голову.

Ваше сиятельство?.. Я застыла с ножом в руке, глядя на мужчину, который стоял на пороге. Это был тот самый… что спас меня на водопаде… И даже куртка та же самая… и меховой плащ… Такие носят вилланы, которые приезжают в наш город продавать дрова… Это – маркграф? Синяя Борода?.. То есть – господин Бирнбаум?..

- Что за крики? – хмуро спросил мужчина, посмотрев на мачеху, а потом переведя взгляд на меня.

Ошибки быть не могло – я узнала бы это лицо с резкими чертами и эти тёмные глаза из тысячи… И бороду тоже узнала бы… Она, и правда, была иссиня-чёрной… Вполне можно назвать синей…

Узнал ли он меня? Я не могла быть в этом уверена, потому что лицо его даже не дрогнуло, а в глазах не отразилось ни малейшей заинтересованности.

- Это – невеста? – спросил он, глядя теперь на нож в моей руке.

- Ваша жена, - поправила его мачеха. – Патриция, дочь графа Патриджа.

- С ножом наперевес? – уточнил он.

- Всего лишь хотела отрезать прядку волос для вашего сиятельства, - выпалила я, прежде чем мачеха нашлась, что ответить. - В знак любви, милорд.

Он ничего не сказал, но приподнял брови с таким удивлённым и скептическим видом, что стало ясно – ни капельки не поверил.

– В нашей семье такой обычай, господин Бирнбаум, - затараторила мачеха, подхватив мою ложь, и у неё получилось убедительнее, чем у меня. – Невеста дарит жениху прядь волос. Если бы вы приехали с его величеством вчера, то получили бы подарок сразу.

- У меня были дела, - отрывисто бросил маркграф, взглянул на меня и мгновенно отвёл глаза, так что я немедленно поняла – узнал.

Сердце сразу сдавило, стало трудно дышать, и я ещё крепче вцепилась в рукоятку ножа. Узнал. Мой спаситель меня узнал.

- Не сомневаюсь, что вас задержали важные дела, - засуетилась мачеха. – Но теперь вы здесь, и Патриция подарит вам прядь своих волос. Ну же, - ласково обратилась она ко мне. – Подари его сиятельству локон любви.

Волосы у меня были распущены – как и полагается новобрачной, и я, не отрывая глаз от гостя, смахнула прядку – длинную, прямо от виска. Мачеха чуть заметно поморщилась, и я сама сообразила, что можно было срезать локон с затылка и покороче, чтобы было не слишком заметно. Но что сделано – то сделано. Обратно волосы к голове не прирастишь.

На деревянных ногах я подошла к жениху… вернее – к мужу. Ведь теперь он мой муж, верно?.. И ему протянула прядку.

Маркграф взял её и, будто не зная, что с ней делать, медленно намотал на ладонь.

- Значит, вы – дочь Патриджа? – спросил он у меня по-прежнему хмуро и даже недовольно. – Вчера мы не познакомились, как планировал король. Но сегодня встреча состоялась.

Повисло неловкое молчание, потому что я не знала, что ответить. Так-то встреча состоялась. И очень даже близко. И кто-то должен заговорить об этом первым.

Молчание затянулось, и мачеха не выдержала и льстиво сказала:

- Да, милорд, это – Патриция. И она очень ждала вас.

Маркграф усмехнулся углом рта, глядя на прядку волос в руке, а я вспомнила, что держу нож, и вернулась к столу, чтобы положить нож обратно в шкатулку с письменными приборами.

- Мне надо поговорить с леди Патрицией, - услышала я мрачный голос маркграфа Бирнбаума. – Наедине.

- Конечно, милорд! Какое счастье для нас, милорд! – мачеха раскланялась и, пятясь от учтивости, вышла из спальни.

Я обернулась к мужу, сцепив руки за спиной и вытирая вспотевшие от волнения ладони о платье.

Дверь за мачехой закрылась, маркграф хмыкнул, потёр подбородок, потом пригладил волосы на макушке (я только сейчас заметила, что у него там задорный вихор) и сказал:

- Думаю, нам лучше расторгнуть помолвку.

Расторгнуть?.. Мне показалось, что пол закачался под ногами. Как это – расторгнуть? Почему?..

У меня получилось спросить это вслух, и голос прозвучал прерывисто, от волнения. Маркграф продолжал рассматривать мои волосы на своей ладони, и делал это так сосредоточенно, будто решал сложную математическую задачу.

- Так почему вы не хотите жениться на мне? – повторила я тихо, подумала и добавила ещё тише: – Я вам не нравлюсь?

- Вы мне нравитесь, - тут же ответил маркграф. – Но дело не в этом.

- Тогда в чём? – уже напористо спросила я. – У вас есть какие-то сомнения на мой счёт? Это из-за того, что произошло вчера?

- Сомнений нет, - буркнул он, накручивая отрезанную прядку на палец.

- Тогда зачем расторгать помолвку? Невеста согласна, - сказала я.

Он хмыкнул, но совсем невесело, а потом пристально посмотрел мне в глаза и спросил:

- Именно потому вы вчера собирались спрыгнуть с Синей Бороды? А сегодня размахивали ножом? Не надо врать мне про прядку… - он замялся, а потом закончил: - любви. Только глупец в это поверит. Понимаю, что вам страшно. Вас, саму невинность, решили отдать на растерзание этому чудовищу, Бирнбауму. Так вот, я - не чудовище, и принуждать вас не собираюсь.

- Совсем нет… - ответила я и покраснела до ушей, что он, конечно же, заметил, и снова хмыкнул.

- И что же вы делали там? На водопаде?

Я решила говорить правду, потому что ничего другого не оставалось, и быстро произнесла:

- Собирала сосульки.

- Собирали - что? – он уставился на меня с изумлением.

- Сосульки, - терпеливо повторила я. – Моей… мне захотелось сосулек с водопада. Они там самые вкусные.

- Сосульки? – казалось, он не может взять в толк – говорю я правду или дурачу его.

- Вобщем, произошло недоразумение, - сказала я голосом примерной школьницы, - и я не вижу никаких препятствий для брака.

- Зато я вижу, - проворчал он, ещё раз хмуро окинул меня взглядом. – Не буду я жениться на вас.

- Почему?! – в третий раз спросила я, и сейчас у меня получилось не пролепетать это, а сказать возмущённо.

- Потому, - отрезал он, ни с того ни с сего развернулся и широким шагом пошёл к двери.

Уходит?.. Вот так – уходит?!.

Откуда только взялись резвость и силы! Я бросилась вперёд, обогнала маркграфа и встала между ним и выходом, раскинув руки крестом. Совсем как моя мачеха до этого. Как забавно меняются роли… Но – нет, всё совсем не забавно. С чего это маркграф передумал жениться? Вчера ведь не был против!

- Напомню, что речь идёт не о расторжении помолвки, - сказала я строго. – Заключен брачный договор. Мы уже муж и жена. Вы что, хотите расторгнуть брак?

- Никакого брака не было, даже помолвки не было, - возразил он. - Есть только дурацкая воля Генри… его величества. Но с этой волей я разберусь. Отойдите, барышня.

- Стойте! – почти крикнула я. – Что бы вы ни говорили, но брак заключён, король приказал, и я подчиняюсь его воле.

- Конечно, подчиняетесь, - он окинул меня взглядом с макушки до кончиков туфелек. - И трясетесь при этом от страха, как осиновый листочек. Отойдите, малышка… Не будем испытывать судьбу…

- И вовсе не трясусь!

То есть я тряслась, конечно. Меня колотило мелкой дрожью. Но не от страха перед королём. И совсем не от страха перед страшным милордом Бирнбаумом, про которого говорили разные ужасы. Я боялась, что сейчас он уйдет, и я никогда… никогда больше его не увижу.

- Вы сказали, я вам нравлюсь… - начала я.

- Да, - тут же согласился он. – Было бы проще, будь вы толстая, хромая и рябая.

- Простите, что разочаровала! – повысила я голос. – Собственно, это дело наживное, со временем я могу растолстеть и ногу сломать!

- Ну о чём вы, - он даже вздохнул, покачав головой. – Речь совсем не об этом…

- Тогда в чём дело?! Если откажетесь от брака, - выдала я на одном дыхании, - я пожалуюсь королю, что вы меня опозорили, а теперь не хотите брать за это ответственность.

Если до этого он мялся, ворчал и бормотал, то в этот момент подобрался и замер, как хищник для решающего прыжка.

- Я – опозорил? – переспросил он почти с угрозой. - Вы не заговариваетесь, барышня?

Сразу забыл «малышку», надо же.

- Вы меня целовали, - завила я. – После этого любой честный мужчина обязан жениться.

- Подождите, подождите! – он выставил руку ладонью вперёд. – Я вас спас, если забыли. И никаких поцелуев не было

- Были! Я всё прекрасно помню. До сих пор болит!.. – и я указала на свою нижнюю губу.

- Всего лишь привёл вас в чувство! – возмутился он.

- Неужели? – спросила я мстительно. – А в постель вы меня уложили тоже чтобы привести в чувство?

– Чёрт, - он поморщился. – Поймите, это была необходимость.

- Конечно! И улеглись вы рядом со мной тоже ради необходимости!

- Тоже! – он почти рычал. – Если так не понравилось, почему не остановили меня?

- А как вы думаете?! – очень искренне изумилась я, всплеснув руками. – Я боялась!

- Боялись? Чего?

- За своё целомудрие боялась!

- Ага, - ткнул он мне в грудь указательным пальцем, - значит, признаёте, что ваше целомудрие не пострадало, - тут он вспомнил про палец и быстренько убрал руку. - Всё остальное не имеет значения.

- Имеет!

Кажется, моя решимость его смутила, потому что он потоптался на месте, угрюмо поглядывая на меня из-под бровей, а потом спросил:

- Почему вы так хотите за меня замуж?

- Потому что вы мне тоже понравились, - смело сказала я и будто прыгнула с водопада Синяя Борода, с самого верха.

Последовала довольно долгая пауза, во время которой я перестала даже дышать.

- Вы говорите неправду, - наконец, заговорил маркграф. - Я вам понравился? Поэтому вы сбежали от меня? Вот, кстати, ваше кольцо. Если решили расплатиться таким образом, то напрасно, - он достал из кошелька моё кольцо и протянул мне на раскрытой ладони. - Заберите, мне не нужны ваши драгоценности.

Это прозвучало как «вы мне не нужны».

Я смотрела на его ладонь, на кольцо, в котором от солнечного света плясали синие искорки, и готова была расплакаться от отчаяния и злости. Всё складывалось так замечательно, что можно было поверить словам Эдмунда Латника, что я – везучая. И тут из-за одного упрямца всё идёт прахом…

- Возьмите кольцо, - сказал Бирнбаум примирительно. – Вы – чудная девушка, вам жить и радоваться надо. Наверняка, у вас есть парень, с которым вы переглядываетесь в церкви, и которого вы хотите увидеть в постели рядом с собой… - он кашлянул и поспешно исправился: - То есть у алтаря…

- У меня нет парня, - сказала я угрюмо.

- Ну так будет, - не растерялся он. – Вы молоды, красивы, богаты – только рукой махните, сразу толпа набежит. А мне уже тридцать пять, и репутация оставляет желать лучшего. Мы с вами точно не пара, - он помолчал и добавил: - Берите кольцо. И расстанемся по-хорошему.

Прошла одна секунда, вторая, третья. Наверное, маркграф устал ждать, потому что кашлянул и нетерпеливо подкинул кольцо на ладони. Но я не торопилась забирать драгоценность обратно.

- Если вы откажетесь от нашего брака, - произнесла я раздельно и чётко, - то я пожалуюсь королю, что вы меня обесчестили.

Ладонь медленно сжалась в кулак, скрывая кольцо.

- Вы бредите? - спросил маркграф жёстко.

- Абсолютно в своём уме, - я подняла голову и посмотрела ему в глаза - тёмные, сейчас полные неприязни.

Ко мне.

Сначала спас, а теперь почти ненавидит. Странный человек.

- Можете идти, - я отступила от двери, давая ему дорогу. - А я прямо сейчас сажусь писать жалобное письмо королю. Пусть знает, как его рыцари поступают с бедными слабыми девушками. Заодно и Великому Понтифику напишу, местному епископу не доверяю, он...

- Кто вам поверит? Не докажете, - перебил меня маркграф.

- Кстати, - скромно заметила я, - у вас татуировка на груди. В виде дерева. Придумаете, как объяснить королю, почему вы мне её показали?

Он потерял дар речи на несколько секунд, а потом заявил, наивный:

- Скажу правду!

- Кто вам поверит? – бросила я небрежно и скрестила руки на груди с самым непримиримым видом. - Ваша клятва против моей, только и всего. А сможете поклясться, что не лежали в одной постели со мной?