Пепел лучей

Россыпь жемчужных занавесок тянулась надо всей линией горизонта, обрываясь унылым подоконником крыш деревенских домов и голых деревьев.

Маленькая Дарья бежала, не отрывая взгляда от закатного неба. Где-то там, за этими избушками, наверняка горело солнце, всё никак не желавшее показываться её очам. Драгоценное время уходило, а она бежала и бежала что было мочи, не позволяя себе даже перевести дыхание. Она не ведала и не хотела ведать, есть ли ещё живая душа на этой глухой улице, не догадывалась, взирают ли на неё из покосившихся окон одноэтажных домишек, не страшилась опасностей причудливого и незнакомого места.

Дарья мыслила только о закате. И в её затуманенном сознании сохранилась одна вещь: ей надобно его узреть, как будто сегодня – последний заход солнца в её животе*.

Ещё немного, и бесконечная череда домов закончится. Там, на пустынной равнине, уже ничто не скроет от неё светило. Воодушевлённая Дарья ускорилась, приподняв полы своего ярко-брусничного платья…

Шаг – и на босые ноги полетело что-то жидкое и тёплое. Девочку подстерегали вальяжно расположившиеся по всей улице обыкновенные дождевые лужи, и ей послышался их беззвучный хохот вдогонку. Не замедляя бега, она раздражённо тряхнула ногой, но с удивлением ощутила на щиколотке липкую неподъёмную ношу, словно несла целые кандалы.

Не было ни нужды, ни времени останавливаться, когда на счету была каждая секунда. Но бежать так же проворно стало невозможно, и Дарья кое-как поскакала на одной ноге, тревожно дыша.

Тем временем могучее светило беспощадно заходило, не став дожидаться какую-то маленькую девицу с летящей за ней растрепавшейся косой пепельно-белого цвета. Дарья напряжённо сглотнула и попыталась ускорить бег, едва не поскользнувшись на пыльной ухабистой дороге. Перед её глазами потемнело.

Оставались считанные мгновения до цели, и малейшее промедление могло стоить ей потери. Нельзя было допустить захода солнца!

Ещё каких-то тридцать метров до конца проклятой деревушки… Двадцать… Ох, умела бы она летать!.. Десять…Надо было ревностнее заниматься физической активностью… Ещё несколько шагов…

Решительным прыжком Дарья сократила себе путь до долгожданной равнины, но не удержалась под тяжестью необычайной ноши на ноге и рухнула в появившиеся откуда-то колосья, мгновенно счесав обе ладони. Жгучая трава с двух сторон полоснула её по щекам, оставив неожиданно значительные ссадины.

Девочка перевернулась на спину, чувствуя, как сердце её судорожно забилось. Растянувшейся на поле девочке чудились растворяющиеся лучи заходящего солнца, прорезающие высокие заросли. На ланиту* капнула горячая росинка, придавшая бодрости.

Дарья вскочила, но вдруг прямо перед её лицом трава начала расти, и девочка отчаянно побежала – побежала, прихрамывая из-за необычайных пут на левой ноге, побежала, раздвигая руками режущиеся колосья, побежала, цепляясь за них полами рвущегося платья, побежала, собирая босыми стопами многочисленные занозы.

В душе её не угасала последняя надежда успеть до того, как последние лучи исчезнут за горизонтом. Вот она бежала так же безрассудно и упрямо, как недавно, только крыши домов сменились вырастающими до небес зарослями. Как бы Дарья ни отталкивала надоедливые травы, они становились всё выше, словно взаправду хотели достать до самого небосвода.

«Нет, пожалуйста, нет», – то ли думала, то ли шептала она, сглотнув комок в горле, но закат шёл своим чередом, и манящая цель ускользала с каждым мгновением. – «Я должна успеть! Должна! Просто не могу опоздать…»

Летевшая из-под ног пыль поднималась столпом и закрывала обзор, щипая глаза, а ноги Дарьи стали проваливаться куда-то вглубь, словно она бежала вниз с крутой горы.

Еще минуту назад идеально равнинная и пустынная местность без клочка травы разительно менялась. Стихии словно нарочно ополчились против ни в чём не провинившейся девочки.

Вдруг сквозь заросли из-за занавесок облаков пробился настоящий золотистый солнечный луч – не мираж, не видение. На мгновение задержался и бесследно растворился в пыли, но и этого хватило, чтобы в бойких голубых глазах блеснула небеспочвенная, реальная надежда.

Всхлипнув от усталости, Дарья сделала последний рывок скорости, насколько позволяла ей неведомая тяжесть на щиколотке и до крови исколотые ступни. Она орудовала руками как смертоносными саблями, рубящими головы – молниеносно и безжалостно. Её порядком истерзанное ярко-красное платье развевалось за ней вслед на степном ветру, поднимаясь едва ли не до головы.

Вдруг всё пропало – Дарью выбросило на ровную мягкую лужайку без хищных зарослей, столп пыли осел. Но только раны никуда не исчезли. Обессиленная, она поднялась и посмотрела вдаль.

Её поразил удар. Не успела. Облака ещё хранили поцелуй солнца – огненные отблески, но пугающе пустынное небо беззвучно пылало бездонным заревом.

Зияющая дыра на месте, где должно было быть солнце, поразила Дарью. Закат свершился. Она опоздала…

Вместе с надеждой последняя энергия покинула девочку, и она рухнула на лужайку, желая больше всего на свете, чтобы она была самой жёсткой, жгучей и неприветливой на свете, лишь бы солнце вернулось.

Но время не отмотаешь. Свершилось то, что должно было, и этого не обратить. Дарью ждала утомительная ночь, но ничего не принесло бы ей утешения, даже самое звёздное небо и самая яркая полярная звезда.

А после неё – рассвет, который был ей не нужен.

Последнее, что осознала девочка – капнувшая ей на щёку росинка была на самом деле слезой.

1598 год

– Батюшка, мне такой интересный сон привиделся, – с приличествующей случаю торжественностью объявила девочка. Ей было, пожалуй, не больше пяти, и по-весеннему теплые зеленые глаза светились от предвкушения и радости.

Они сидели в просторной светлице, и алые лучи заката чудесно обрамляли расписные шторы, а отец держал в своих объятьях на коленях. Настроение у нее было прекрасным – роскошный ужин, диковинные угощения к чаю, а теперь и пора традиционной вечерней сказки. От объятий, непременно сопровождавших рассказ причудливых историй, веяло уютом и теплом, и даже если за окном бушевали снежные метели, она всегда переносилась мысленно в молодой апрель.

Алексей Федорович, статный и широкоплечий московский дворянин, крепче приобнял Дарью. Обычно бдительная к мелочам, сейчас девочка была с головой увлечена новым важным происшествием и не заметила грусти, промелькнувшей в отеческой улыбке.

– Сон? И какой же?

Девочка раньше не делилась своими видениями, да и к закату любые призраки и грёзы прошедшей ночи должны были давно улетучиться. Что же взбудоражило маленькую Дарью, сгладив привычное нетерпение перед новым рассказом?

От искреннего интереса батюшки она улыбнулась шире и выдала все без утайки, с серьезной торжественностью, иногда забавно щурилась и поднимала взор, взывая к непослушной памяти, а перейдя к кульминации, совсем по-взрослому понизила глас**. Беспечно-мечтательная улыбка неосознанно для девочки сменилась задумчивой. Детальный и последовательный пересказ событий и неподдельные переживания наталкивали на мысль, что ей это все не пригрезилось, но с такой же искренностью Дарья повторяла слова «прошлой ночью».

– Белые волосы, можешь ты помыслить! – встряхнуло чадо пепельно-белой шевелюрой. – И синие очи! Синие! Хотя они у меня испокон веков зеленые, – гордо ввернула Дарья Алексеевна услышанный как-то от взрослых оборот. – Представляешь? Еще и красное платье, хотя я никогда не носила подобных одеяний!

Как только Дарья окончила свой монолог и звонкому звуку ее голоса пришла на смену вечерняя тишь, солнце вдруг скрылось. В комнате ощутимо потемнело.

Беззаботной доселе девице передалось необъяснимое волнение барина.

– Батюшка? – растеряв недавнюю бойкость, едва слышно промолвила она, не зная, что нарушило его покой. Для способности к глубокому пониманию других и сочувствию чужой беде Дарья была еще слишком мала, но в эти минуты ее охватило острое желание вернуть отцу улыбку и как-то осветить этот неясный мрак.

Алексей Федорович не пытался смягчить окружающий мир для своей малютки. Столкновение с суровой реальностью – неизбежное испытание для дщери, и теперь развлекать её вечерами с лучистой улыбкой, пряча истинные мысли, будет выше его сил. Слишком непростительно жестоким будет удар.

– Лихие времена для нашей страны начинаются, Дарья, – негромко вздохнул он, – скончался царь Федор Иоаннович.

Преданная дщерь*** совсем перестала улыбаться, думы её быстро перескочили с таинственного видения на печаль отца – именно его лик и глас, а не слова вызывали тревогу. Из всего сказанного Дарья услышала только «лихие времена».

Ведь как же сказы Алексея Федоровича – те самые, которыми он баловал малютку каждый вечер? Из повествования батюшки не осознавала она полностью пережитые государством тяготы и войны, как и ускользали от неё имена великих полководцев, но в маленьком её сердце неизменно зарождалось что-то большое и светлое. Она живет в великой стране, и от любого лиха всегда спасал умный и добрый человек под названием «правитель». Неколебимая уверенность в своей родине и зарождающаяся любовь к Отечеству не позволяли сомнению закрасться в ее душу.

Маленькая Дарья не обратила внимание, что именно после слов «испокон веков» во взоре Алексея Федоровича что-то потемнело. Он молвил ещё более не понятную фразу, обращаясь скорее к самому себе:

– Федор не оставил земле нашей наследника, и выродилось славное племя Рюриковичей на земле нашей.

На ответ от маленькой дочери он и не рассчитывал.

Взгляд батюшки был устремлен вдаль, в окно – туда, где огненное солнце оставило после себя лишь пылающее небо, а надежные, крепкие руки гладили дщерь, не познавшую еще горести падений и находившую утешение в любящих объятиях.

Он понимал то, что не понимала она, что пока не до конца поняла её старшая сестра в свои семь и что лишь частично осознал их крепостной крестьянин – как было испокон веков, уже не будет.
*ланита – щека
**глас – голос
***дщерь – дочь

***
1603 год

Дарья задумчиво сидела перед окном, глядя на догорающий закат. За руку ее держала старшая сестра, к которой с малых лет непрерывно ощущала она расположение. В час тоски и печали молодая Анна Алексеевна была неизменно бодра духом и крепка хваткой. Всякий раз, когда Дарья прислонялась к стене, закручинившись, светлый говор ее сестры служил утешением.
Дарья и Аннушка были друг другу единственными собеседниками и приятелями. Мать скончалась от тяжкого недуга, когда им было совсем мало, Алексей Федорович, когда начались смуты, частенько отлучался потолковать с соседями-братьями о новом царе, о деяниях его. А если и дома пребывал, то не способен был более на беззаботные вечера с дщерями своими, так бушевал и негодовал дух его от политических противостояний. Родичи семьи, как и их батюшка, окунулись в перипетии интриг, дальний родич Карл же так и вовсе жил среди поляков в Речи Посполитой и не поддерживал общения с девицами. Жених Аннушки Димитрий навещал их дом нечасто, крепостной крестьянин Иван был неразговорчив по природе и часто погружён в свои думы. Поэтому между сестрами сформировалось особое притяжение.
Дарья почитала Аннушку самой доброй и ласковой на свете и не воображала разлуки. А ей суждено было случиться – Аннушке минуло уж двенадцать, еще три годка, и настанет час замужества. А значит, и расставания – тяжкого, неминуемого, горестного.
Батюшка заране избрал красной девице достойного жениха из обеспеченного рода, и при первом же свидании Аннушку захватила волна расположения к Димитрию. Не речами бравыми да дарами щедрыми поразил он её, а самоотверженностью души, смелостью сердца и чистотой духа. Был он добр ко всем, кого жаловал, и суров к неприятелям.
Но главное – он был из хорошей семьи и занимал не самое высокое, но достойное положение в светском обществе столицы. Аннушка ждала брачного союза с нетерпением, дабы облегчить экономическое положение семье. Дворяне они были и так не самые богатые, а великий голод истощил их ещё больше, заставив отпустить почти всех крепостных. Угроза бедности ластилась по обветшалому полу, просачивалась каплями дождя с незалатанной крыши и скреблась в дверь.
Батюшка старался как мог, но бедствие на их родине давала знать о себе. Долгому, затяжному лиху и смутам не было видно конца. Поэтому, дабы освободить дщерей от тяжкой участи, не достойной дворянок, надобно было сыскать им хорошую партию.
Алексею Фёдоровичу жених уже дал своё согласие на скорый союз с Аннушкой, и она ждала с трепетом души своего шестнадцатилетия. Дарье же пока лишь подыскивали суженого, но взор неизменно падал на старшего брата Димитрия.
"Анна Алексеевна", – только так кликал Димитрий нареченную свою, целуя ее длань, и уважение плескалось в его раскатистом басе. Димитрий олицетворял образ мудрого, бравого и преданного Родине воина из грёз малютки Дарьи, увлеченной сказами батюшки, и поэтому радовалась она безгранично, что за такого достойного человека сестренка выйдет замуж.
Но сама она к такому уделу никогда не стремилась, хотя и понимала, что пробьёт её час – и она окажется на месте Аннушки. Никогда Дарья не вертелась перед зерцалом, воображая себя в жемчужном кокошнике и подвенечном наряде. Понятие мечты малютки полностью занимала Россия, её луга душистые да поля просторные, ветра вольные да облака могучие. Она была счастлива жить на родной земле, ступать по росистой мураве, смотреть на небо лазурное да слушать реки раздольной журчание. И отними у неё Отечество, Дарья, казалось бы, тронулась умом. Ни на какой чуждой земле не светило так ярко солнышко ясное и не пели такую песнь весенние птицы. За Родину готова она была пересечь океан бушующий.
Сестрёнка её тоже любила Родину, но по-иному. Почти не знавшая родной матери, Аннушка представляла Россию как общую на всех, добрую, терпеливую и заботливую мать, приютившую щебечущих птенцов у себя под могучим крылом. Она была для Аннушки богатырём, незримо опекающим их всех.
Батюшка же почитал родную землю свою за её историю – за героические битвы да славу великую, полководцев славных да успехи решительные. Сказами о сражениях и тешил сызмальства он малютку свою Дарью, пока ее старшая сестрёнка стряпала да штопала.
Теперь Дарья понимала, что разумел батюшка, говоря несколько лет назад о лихих временах. Девочке недавно минуло девять, исчезла та беззаботность и мечтательность, с которой она взирала на заходящее солнце.
Отныне всякий раз, когда оно закатывалось в бездонную глубину небосвобода, ей чудилось, что светило забирает последнюю надежду и веру, забирает навсегда. Бросает ее, оставляя наедине с этим непонятным и жестоким миром, и она часто мыслила, что всё бы отдала, чтобы броситься туда, за горизонт, взметнуться вслед за лучами подальше ото всех лихих времен.
Но солнце не брало ее с собой, заходило за злосчастный горизонт, оставляя в потёмках лишь страх и ужас... И так каждый вечер.
За эти два года, два страшных года маленькая дворянка начинала отдаленно разуметь, что значит страшное "пресечение царской династии", правившей страной испокон веков, о котором с таким волнением толковал Алексей Федорович. Жили они в тягостных лишениях, и не хватало еды на всех – двух сестер, отца семейства и крепостных. "Буйствует во всем царстве нашем голод великий", – мрачно сказывал отец, добавляя о редкостном неурожае.
Дарья помнила то лето, настигшее их два года назад – беспросветные дожди, мрачные вечера, проведенные в тщетном уповании на хотя бы единый солнечный лучик. На ласковое и тёплое дуновение ветра, а не очередной пронизывающий, леденящий порыв. Но пасмурные тучи всё оплакивали канувшие в лету времена и всё не всходил урожай, обрекая на продолжение голода.
Их семье, некогда дворянам средней степени зажиточности, с приходом неурожайной поры стало так худо житься, что пришлось дать вольную почти всем крестьянам, дабы меньше за кого отвечать было и легче самим прокормиться. Остался только Иван – рослый, толковый парень, не слывший особо болтливым. Так и жили: юные дворянки, отец да один-единственный крестьянин – и общий для всех голод.
– Когда это закончится, Аннушка? – промолвила Дарья, и бдительный наблюдатель, если он только слышал её былые вечерние беседы с батюшкой, мог бы заметить, что звонкий глас понуро осип от непрекращающегося простудного недуга. – Когда придет новый царь и с лихом поборется?
Видела она в голоде великом божий промысел. Покарал он их свыше за то, что не царской крови тот, кто Родиной управляет. Роптала Дарья перед Богом, молилась, дабы прекратил он своё жестокое наказание и переменил царя на достойного, коли ему так угодно, лишь бы не терзали неурожаи и холода всю её любимую матушку-Россию.
Давно не ведала младая дворянка никакой отрады, кроме доброго ужина, и озарить ее лицо улыбкой могли только хлеб да соль. Она полюбила ночную дрему, облегчающую терзания – ведь с думы о хлебе с солью начинался ее день и тем же заканчивался. А когда-то совсем иная мысль – о забавах, добром ужине, свидании с батюшкой – томила в сладостном ожидании сумерек.
Теперь уже давно канули в прошлое сказки о героических битвах. Вспомнив один из последних вечеров с Алексеем Федоровичем, она ощутила захлестнувший ее порыв поведать сестре причудливую грёзу, не оставлявшую ее разум.
– Знаешь, что мне привиделось как-то... давно-давно? – промолвила она негромко.

Аннушка, славившаяся в дворянской семье своим эмоциональным чутьем и сопереживанием, приобняла бедную Дарью, всей душой желая передать ей хотя бы толику спокойствия и невозмутимости духа. Однако трепетало юное пылкое сердце, полыхало в пламени, и не умерить было его самым рассудительным речам старшей сестры.

Поэтому Аннушка ограничилась одними лишь объятиями.

Мечтательная дворянка начала своё повествование уже без прежнего пыла, задумчиво смотря вдаль в окно. Сочувствующая сестра сказывала ей ласковое слово, изумляясь ее фантастичному видению, гадая вместе с Дарьей, что же предзнаменовал этот причудливый сон, столь впечатавшийся в ее осознание, и разделяя ее порывы недоумения, любопытства. Аннушка лучше всех в семье могла утешить и понять.

Все сказывала и сказывала Дарья, рассеянно глядя в окно, под обнадеживающий, успокаивающий шёпот. И невдомек было младшей сестре, что такая стойкая, уверенная Аннушка когда-то могла бы потерять неколебимую уверенность и стать другой.

Да и самой Аннушке такое не приходило на ум – у нее был достойный жених, милая младшая сестра, барин пребывал в добром здравии, и пускай обстоятельства извне бушевали, она говорила по-прежнему спокойно и взирала невозмутимо. Поэтому в счастливом неведении взирала в окно вместе с сестрой в знак поддержки, не думая, что ее спокойствие может когда-то обрушиться.
А там, на улице, проскальзывая мимо мечтательно-тоскующего взора одной и твердого, неколебимого – другой сестры, один молодой парень и не думал любоваться закатом. Он полол землю – неподатливую, изможденную. Невиданные холода и морозы изморили ее, как воры и злодеи терзали Русь. Неподатливая соха так и норовила выпасть, хотя из года в год одинаково колыхалась в наловчившихся руках.
Светило было невероятно мило Ивану, пускай им явно не хотели делиться жадные облака, хмуро закрывая свою драгоценность. При такой непогоде каждый лучик как благодать божья. И не отторгали крестьянина думы о выжженных лохмотьях или загорелых плечах. Напротив, такие мысли стали грезами, посещавшими его каждое утро и провожавшими каждый вечер, хотя еще года три назад засуха считалась кошмаром. Освобождение от оков неурожая и мороза стало бы утешением крестьянина, а вид на пышущее урожаем поле – усладой для его умных глаз и мозолистых пальцев. Великий голод уморил их всех.
Невдомек было крепостному, как горюют дворянские дочки, глядя на заходящее солнце – ум его вмиг омрачили иные невзгоды. Выронив раз непослушную соху, он наклонился за ней и отодрал прилипший к орудию обветшалый стебель ландыша. Истёртый бутон поблёк, но какая-то толика былой нежности хриплым, озябшим голосом пропевала последние ноты цветочной природы лебединой песнью. Увядший ландыш навеял на Ивана воспоминание тягостное о давно позабытой милой подруге своего сердца.
Еще маленькой девчушкой крестьянка Маша очаровала его улыбкой прелестной и словом ласковым. Русую красавицу любили в бедной семье и осыпали скромными дарами, и сам он был готов баловать ее ласковым словом, добрым ужином и венком из полевых цветов. Однако рок крестьянский тягостен, и не могли даже грезить о законном союзе молодые.
Помещику не угодила нерасторопность Ивана в хозяйстве, и сослали незадачливого паренька в чужие края к небогатому столичному помещику. И начал молодой Иван работать за семерых, и переменил бы он владельца, дабы вернуться к Марии, да только несколько лет, как запретил царь Федор Иоаннович переход к другому хозяину на Юрьев день, а Борис только лишь поддерживал сей указ предшественника своего.
Проникся он нелюбовью к нынешнему царику. Без царской крови, без расположения к крестьянскому люду, зато голод пустил он на свою подвластную
«И прикован теперь ты навеки куда велено, – горестно размышлял Иван, – и не переменишь удела горького, лишь повинуйся слову барскому и усердно трудись на чужбине, дабы не вызвать возмущения впредь».
Не знал он теперь, что с его избранницей, и должен был уже давно забыть об этом. Он не помышлял о горе своей юности уже несколько лет как, ведь навеки они чужды теперь друг другу, и не встретиться им никогда. Разлучили их, значит, воля на то божья. Уж наверняка обещана она жениху, избранному хозяевами, а придёт срок, и ему будет принадлежать другая невеста.

Давно уж подавил молодой Иван запретные помыслы о чужой, навеки чужой девице красной. Мария утрачена в далёком мире за десятки миль от него. Как жухлый лист покорно развевается по ветру, так и память о ней рассеял по ветру злой рок.

Но остаток ландыша навеял тягостную муку о забытой любимой. Такой же преисполненный хрупкости, нежности и невинности, разбитый суровым роком, гибнущий, увядающий в бесконечно чуждом мире. Ведь когда-то Мария так любила ландыши – в далекие времена он приносил ей свежие букеты каждый вечер, и она с улыбкой плела из них венки.

Иван и без того тяжко переносил крестьянскую долю свою, неурожайные годы и упреки неласковые своего барина, когда ловил он его на задумчивости, так с находкой цветка пришла к нему и боль душевная. Он не грезил о немыслимом воссоединении со своей избранницей, это запретная роскошь. Ивану хватило бы известий, что она здорова, не поморена голодом и не тронута каким негодяем да злодеем нынешних лет. А то бушует в России непорядок.

Тут услышал он брань помещика, что отлынивает он от своей барщины* и грозит ему суровая кара. Вздохнув, Иван отбросил цветок, но не бросил идею, всколыхнутую этим ландышем.

Смутные настроения буйствовали в нём. Несогласие, мятеж против судьбы своей трепетали в нём и грозили вылиться в яростный, сокрушительный порыв против окаянной силы, лишившей его возлюбленной, обрекшей на голодные годы неурожая, подневольную жизнь и череду повинностей.

Эх, направить бы всё возмущение маленького Ивана на правое дело, да за освобождение Российского государства! Но далеко, еще бесконечно далеко было первое народное ополчение...
Однако разнёсся давеча по государству слух, что жив сын Иоанна Грозного Димитрий, почитавшийся покойным уже больше десятка лет, что чудесно спасся он от погибели чудовищной и готов властвовать. Встревожила дума новая рассудительного Иванушку: совсем не располагала душа его к царю Борису из Годуновых, особливо когда ошеломительная весть пронеслась по стране о пришествии законного государя.
Прелестные грамоты рассылал Димитрий по стране, где обещался он всякие блага даровать дворянам да дворянам, но главное – крепостным крестьянам даровать свободу. Об этом поведали Иванушке приятели его крепостные соседские, мало-мальски умевшие читать письменную речь – сам он не был обременён таким свойством. 
Наконец восторжествует справедливость и спасение явится! И пускай не суждено ему никогда законным союзом сочетаться с доброй подругой малых лет, то хотя бы обретёт он право свидеться с ней, проведать её – в добром ли она здравии и достатке, ежели надобно ей помощи. Встреча, которую почитал он невозможной, может осуществиться! 
Если только воцарится сын Иоаннов Димитрий.
*барщина – повинность крестьян в пользу хозяина, заключавшаяся в труде на помещицкой земле