❄️ Перепутанные невесты. В жарких объятиях льда❄️

Не знаю, что больше меня удивило, сам факт появления молодого бургомистра нашего городка на пороге моего скромного жилища ровно в полночь, или то, в каком виде он явился. Он был голый… вернее, в накинутом на совершенно обнаженное тело чёрном дорожном плаще. Я узнала его по голосу, когда он кричал и барабанил в дверь. Малкольм Торнтон ворвался ко мне, едва я открыла щеколду замка, влетел в комнату и, рванув к камину, присел на стул, зябко протягивая к огню ноги.

- Драконьи потроха, как холодно!

Мои брови удивленно поползли вверх. Н-да, вечер обещает быть томным.

- Конечно, если разгуливать в начале осени в таком виде по городу, можно не только ноги отморозить, — я многозначительно кивнула в его сторону, но Торнтон поплотнее закутался в плащ, ниже глаз и носа все было скрыто плотным шарфом.

- Ты должна мне помочь!

- Бордель за углом, вы дверью ошиблись, — зевнула я, поправляя на голове съехавший на бок ночной чепец.

- Эвелин Майер! Ты обязана меня спасти!

- Ничего я никому не обязана, — хмыкнула я, но потом смягчилась. — Ладно, говори уж. Если какая срамная болезнь на тебя напала, могу предложить настойку…

- Да как ты смеешь? Я верен своей дорогой супруге!

- Ну да, поэтому и сидишь голый посреди моей гостиной.

- Я ванну принимал… — обиженно буркнул бургомистр.

- Ну и… пока мылся, решил вдруг: «А почему бы не нанести визит вежливости мисс Майер?» Так, что ли? И прям как был, мокрый и в душистой пене, рванул ко мне, да?

- Эвелин, — в голосе послышались плаксивые нотки. — На тебя одна надежда, спасай!

Малькольм с рывком сорвал с головы капюшон и размотал шарф. Я отшатнулась, едва не уронив свечу.

- Святые угодники! Да у тебя…

У него была розовая борода. И не просто розовая. Она была цвета утренней зари, переливалась и искрилась, словно кто-то щедрой рукой сыпанул блесток. В свете огня это зрелище было одновременно завораживающим и пугающим.

- Не борода, а позор всего рода! — простонал бургомистр, с отчаянием глядя на меня. — Она еще и в полумраке светится! Жена с перепугу чуть в обморок не грохнулась!

Я, преодолев первоначальный шок, подошла ближе и прищурилась.

- Интересный фасон. Сразу видно модного щеголя. Так что случилось?

- Я купил эликсир! — выпалил он. — В столичной лавке алхимии, что на Серебряной улице. «Для густоты и блеска бороды», сказали! Стоил, между прочим, как полтора породистых скакуна! Я перед вечерней ванной намазался, как в инструкции велено, полежал в воде… и вышел таким!

Он трагическим жестом провел рукой по своей сияющей растительности.

- А завтра — прием у лорда-наместника! Самого! В честь открытия новой дороги! Я должен произнести речь, а я… я буду похож на…на…

Я не смогла сдержать хриплый смешок.

- Эвелин!

- Ладно, ладно, — вздохнула я, усаживаясь в кресло напротив. — Давай посмотрим на этот «эликсир».

Он сунул руку в складку плаща и извлек из изящный стеклянный флакон с остатками вязкой жидкости нежно-перламутрового цвета.

- Вот. На этикетке написано: «Гарантированно придает бороде мощь и блеск, достойные воина севера».

Я взяла флакон, поднесла к свету и понюхала. Пахло мятой, медвежьим салом и чем-то неуловимо знакомым.

- Так. «Мощь и блеск». Они, можно сказать, не соврали. Блеску — хоть отбавляй. Дай-ка подумать… — Я задумалась на мгновение, перебирая в памяти знания по алхимии. — Похоже, в твой «эликсир» добавили порошок из перетертых крыльев светлячков-альбиносов и, судя по стойкости цвета, чешуйки розового слизня. Сочетание, скажу я тебе, адское. Обычным отваром крапивы тут не отмоешь.

Лицо бургомистра вытянулось, став по цвету похожим на парное молоко, что создавало сюрреалистичный контраст с его сияющей бородой.

- То есть… безнадежно?

- В нашем ремесле, дорогой мой, ничего не бывает безнадежно, — пафосно провозгласила я, хотя сама в это не очень верила. — Просто… это будет стоить тебе о-о-очень дорого.

- Назови цену! — тут же воскликнул он, ухватившись за соломинку. — Только сделай что-нибудь!

Я медленно обвела взглядом свою скромную, слегка закопченную гостиную, мысленно прикидывая, во сколько мне обойдется новая крыша и щедрый запас дров на предстоящую зиму.

- Пятнадцать золотых крон. Авансом. Плюс ингредиенты. И мое молчание — в подарок, — вынесла я приговор.

- Как-то… дороговато, — он сглотнул.

- Есть и бесплатный вариант, — тут же нашлась я. — Просто сбрей её.

Он побледнел так, что стал напоминать свежевыпавший снег, но кивнул с видом обреченного мученика.

- По рукам.

Хм… Странно. Слишком уж быстро он согласился. Не продешевила ли я часом?

- Погоди-ка, — сузила я глаза. — Говори сразу, о чем умолчал.

- Но я уже всё…

- Сдается мне, господин Торнтон, вы чего-то не договариваете, — в моем голосе зазвенела сталь.

- Эх… Да я это… — он истерически взвизгнул. — Я уже сбривал её! А через пару минут она отросла еще гуще и стала ярче! Вот! Довольна?!

Ого. Вот почему он примчался ко мне среди ночи, словно угорелый. Точно, продешевила.

- Дам пятнадцать золотых! Только сделай это до рассвета!

- И еще разрекламируешь мою лавку на церемонии открытия дороги, — окончательно обнаглев, добавила я.

Малкольм еле слышно зарычал, будто загнанный зверь, но, скрепя сердце, кивнул.

Обрадованная легким — как мне казалось — заработком, я уже деловито ставила на очаг котелок, а бургомистр, сидя на полу у камина и уныло кутаясь в плед, тихо и жалобно хныкал. Мой кот, возмущенный наглостью молодого градоначальника, отобравшего у него самое теплое место, недовольно шипел из-под стола, явно вынашивая коварный план мести.

В этот момент снаружи раздался настойчивый стук в окно. Затем еще, и еще — словно кто-то торопливо барабанил по стеклу. Я отдернула потертую занавеску и распахнула створку, впуская в комнату взъерошенного ворона. Птица, тяжело дыша, уселась на спинку стула.

- Кар-р-р! Беда! Иви! Спасайся!

И тут я их услышала. Сначала — отдельные выкрики, но к ним тут же стали присоединяться другие голоса. Вскоре улицу заполнил гневный гул, из которого ясно доносились обрывки фраз: «Ведьма!», «Долой колдовство!» и оглушительное «Сжечь её!».

Я с раздражением вздохнула и бросила взгляд в окно. На улице, размахивая вилами и пылающими факелами, собралась толпа. Впереди всех, с лицом, искаженным праведным гневом, стоял полноватый невысокий мужчина в фартуке, запачканном мукой.

- Это же мельник Пенхерст, — обреченно прошептал бургомистр, подобравшись ко мне на карачках, дабы не быть увиденным. — Что ему нужно?

- Судя по всему, поджарить меня на углях, — философски заметила я.

В этот момент дверь содрогнулась от мощного удара.

- Ведьма Майер! Выходи, нечистая сила! Ответь за свое черное дело!

- Какое еще дело? — прошипел Малкольм. — Что ты натворила?

- Да ничего я не творила! Сегодня то уж точно…

Дверь затрещала, и тяжелый засов дрогнул. Я поняла, что долго они не продержатся.

- Ладно, — резко сказала я. — Сиди тут тихо и не высовывайся. Буду вести переговоры.

Я распахнула дверь как раз в тот момент, когда мельник заносил для нового удара здоровенное полено. Он замер, увидев меня. Толпа притихла на мгновение, завороженная моим появлением. Я стояла на пороге в ночной сорочке и чепце, с руками в зеленоватых пятнах от готовящегося зелья и с самым невозмутимым выражением лица.

- Ну и? — холодно произнесла я.

- Здрас-сте, — пролепетал мельник, вмиг растеряв свой боевой пыл и смущенно потупив взгляд, будто школьник, пойманный на шалости.

- И вам захворать, — вежливо кивнула я, будто мы столкнулись на рынке в обычный будний день.

- Да чего вы стоите! — взревел местный цирюльник, он же — лекарь, вскидывая пылающий факел. — Хватайте ее и на площадь! Жечь будем!

Толпа, получив столь красноречивый призыв, снова загудела.

- Понимаете, я сейчас слегка занята, — парировала я, опершись о косяк. — Работа у меня…кипит. Может, перенесем мероприятие на завтра? Скажем, после обеда? У меня как раз окно в расписании образуется.

- Злыми делами промышляешь? С демоническими тварями прелюбодействуешь? Ведьма! — не унимался цирюльник.

«Демоническая тварь» за моей спиной испуганно охнула. Я сделала шаг назад и носком домашнего тапочка притворила дверь, наглухо отрезав бургомистру путь к бегству.

- Давайте ближе к делу, господа. Я реально занята, и, если мой прибыльный клиент сорвется, боюсь, прокляну я вас всех так, что потомки до седьмого колена вздрагивать будут.

- Вот! Сама призналась, что прокляла младенца! — пронеслось по толпе.

- Чего? — мои брови поползли к волосам. — Ну вы, дорогие соседи, это сильно загнули.

- Дочку мою! Невинное дитя не пожалела! — всхлипнул мельник. — Жена сегодня родила… девочку, прехорошенькую! Вылитая я! — рявкнул он с внезапной гордостью.

Я невольно поморщилась. Но, как говорится, о вкусах не спорят.

- Захворал ребенок? — деловито осведомилась я. — Давайте я осмотрю, жалко же дитя.

- Я уж осмотрел! — фыркнул цирюльник, надуваясь от важности. — Мой вердикт — дитя проклято!

- А я-то тут при чем?

- Ты единственная ведьма в округе!

- Я не то чтобы ведьма, а скорее предприниматель. Целебные эликсиры, мази, консультации… — начала я, но меня грубо перебили.

- Да чего вы с ней болтаете! Вяжите гадину и на площадь! Жечь!

Прелесть какая, ну вы только посмотрите на него.

- Я это… сейчас только коту инструкцию оставлю, как утром завтрак разогреть, и сразу к вашим услугам! — пообещала я. — Балованный он у меня, мужчина же, хоть и кошачьей породы. Ничего сам делать не умеет. Для красоты держу.

Не дав толпе опомниться, я юркнула в дом, метнулась к заветному ящику с особыми эликсирами, отперла его и извлекла один особенно увесистый флакон.

Бургомистр съежился у очага, сидя в обнимку с моим котом.

- Я, если что… это… котика приючу, —пообещал Торнтон, глядя на меня испуганными глазами.

- Ага, размечтался, — фыркнула я, суя ему в руки ложку. — Зелье помешивай. Я через три минуты вернусь.

Дверь содрогалась от новых ударов. Хлипкая, из дешевой сосны, она уже трещала по швам. Совсем мне ее всю покоцали.

Ну держитесь, разозлили!

Я вышла на порог, медленно и мстительно сощурилась, обводя взором разъяренную толпу. Мой взгляд выцепил главного зазывалу — цирюльника, и я изящно поманила его пальцем.

- Ну что, храбрые? Кто первый? — вкрадчиво поинтересовалась я. — Подходи, не стесняйся.

Толпа тактично замолчала. Мужество, подогретое коллективным гневом, начало стремительно испаряться под холодным дождем сомнений. И в этот момент ряды горожан расступились, пропуская мощную фигуру. Это был Маркус, старший сын кузнеца. Мускулы играли на его руках, а в сильной ладони он небрежно покачивал ручной молот, с которым обычно управлялся у наковальни.

- А что тут у вас происходит? — его бас без труда перекрыл гул толпы.

- Вечерок выдался жарким, — поздоровалась я.

- Да уж вижу, — кивнул он, его взгляд скользнул по моему лицу, а затем оценивающе — по собравшимся. — Помощь моя нужна?

- Нет, спасибо, — махнула я рукой. — Сама справлюсь. Делов-то — на три минуты.

Маркус хохотнул — густой, раскатистый смех, от которого у некоторых в толпе задрожали колени.

- Да я не про тебя, Иви. Я про них, — он указал молотом в сторону горожан. — А то опять, как в прошлый раз, придется покалеченных по домам разносить. Я завтра с утра в столицу собирался, некогда будет.

По толпе прошел нервный шепоток. Тут же послышались робкие голоса: «Да чего мы тут стоим...», «Завтра рано вставать...», «Пошумели и хватит...». Народ заволновался, готовый вот-вот дрогнуть.

- Да кого вы боитесь?! — внезапно взревел цирюльник, чье терпение лопнуло. — Тощей девчонки?!

Это оказалось фатальной ошибкой. Смертник рванул ко мне, занося факел.

Я даже с места не сдвинулась. Одним плавным движением я плеснула ему навстречу содержимое флакона. Прозрачная жидкость брызнула на кожу, и по ней пробежали синеватые искры.

- А-А-А-А! — его вопль внезапно оборвался, превратившись в нечленораздельный, горловой клекот.

Раздался негромкий хлопок, и клубы едкого дыма окутали его фигуру. Когда дым рассеялся, на месте мужичка стояло нечто... пернатое. Его лысая макушка украсилась алым, мясистым гребнем, а нос вытянулся в острый, костяной клюв. Он тыкал себя в грудь обросшими белыми перышками руками и непрестанно, с надрывом кричал: — Ко-ко-ко-ку-ка-реку!

Наступила зловещая тишина, которую нарушал только его панический петушиный крик.

А потом толпу словно ветром сдуло. Люди разбегались так стремительно, что казалось, они растворялись в полуночном сумраке. Через мгновение на пустынной улице остались лишь мы с Маркусом, смущенный Пенхерст, да безутешно кукарекавший петух-цирюльник.

Маркус усмехнулся, перекинул молот на плечо.

- Всего три минуты, говорила? — уточнил он.

- Я же обещала, — пожала я плечами, с удовлетворением глядя на пустующую улицу. — Точно по расписанию.

На мое плечо с легким шуршанием крыльев опустился ворон. Он деловито клювом поправил выбившуюся прядь моих каштановых волос из-под батистового чепца с кружевами.

- А ты что стоишь, оперенья ждешь? — каркнул он, уставившись на трясущегося мельника. Толстяк все еще стоял на месте, сжимая в дрожащих руках потухший факел.

- Доченьку мою расколдуешь, а? — жалобно выдохнул он, глядя на меня умоляющими глазами. — Заплачу сколько скажешь. Всю жизнь копил!

- Я детей не проклинаю, — устало пробормотала я, потирая переносицу. — Что стряслось-то? Говори уже.

- Да вот она, моя сладусенька… такая прехорошенькая родилась, а на пальчиках… перепонки, — всхлипнул мельник, размазывая слезы по щекам. — И за ушками, с краю, тоже, будто жабуля речная. Расколдуй, а?

Я вздохнула, представляя, сколько же возни предстоит.

- Ладно, — сдалась я. — Жди здесь. Глянем мы на твою дочурку. А ты, — я повернулась к петуху, который все еще нервно теребил рукой свой алый гребень, — пернатый, давай, шагай домой. К утру чары спадут. Но если еще раз сюда явишься… — я прищурилась, — …сделаю так, что ты яйца высиживать будешь. Вечно!

Цирюльник, издав пронзительный, полный ужаса клекот, припустился бежать, так что только пятки сверкали в ночи.

Я зашла в дом, где у очага все так же жался к коту перепуганный бургомистр.

- Марш за ширму! — скомандовала я, снимая с огня котелок и переливая зелье в глиняный кувшин. — Намажь этим все, что розовое и блестит. Сиди и жди.

Сунув кувшин в его похолодевшие руки, я повернулась к ворону.

- Следи за процессом. Если оттуда послышится хоть один стон или попытка сбежать — клюй нещадно.

Затем я быстро переоделась в более приличный для прогулок наряд, накинула темный, просторный плащ с глубоким капюшоном и взяла с полки небольшой флакон с чистой речной водой, настоянной на лунном свете. На шею я накинула амулет — выточенный из мореного дуба клык лесного духа, испещренный рунами забвения и защиты. На его вершине был закреплен небольшой, но совершенный опал, в глубине которого пульсировал холодный, обманчивый свет, способный окутать носителя иллюзией невидимости или исказить его черты для чужих глаз.

Готово. Я вышла к Пенхерсту, все еще стоявшему посреди пустой улицы.

- Ну что, поведешь меня к своей жабуле… прости, к дочурке? Или будем тут до утра стоять?

-  Идем…те, вот, сюда, рядом, совсем близко… — суетился Пенхерст, мелкими шажками семеня рядом, в то время как я решительно шагала по булыжной мостовой, с каждым вздохом ощущая, как нарастает тяжесть дурного предчувствия.

- Ты… вы же поможете? Да? — снова, уже в который раз, с дрожью в голосе спросил он, и в его глазах заплясали отблески уличного газового фонаря.

- Угу, — буркнула я, кутаясь в плащ. Холодный опал амулета будто впивался в кожу, словно крохотная льдинка. Внутри все сжималось от знакомого, противного чувства — того самого, что неизменно предвещало грандиозный переполох. Только вот вряд ли это связано с мельником и его малышкой, скорее меня ожидало что-то другое, и эта неизвестность…нет, не пугала меня, скорее раздражала.

- Вот! Уже пришли! — облегченно выдохнул толстяк, указывая на свой дом.

В прихожей нас встретила встревоженная свекровь и проводила в спальню.

Картина, представшая моим глазам, была далека от ожидаемой. На широкой кровати, обложенная подушками, полулежала та самая красавица-жена мельника, о которой в городе ходили слухи один чудеснее другого. Городские кумушки шептались, будто Пенхерст заложил мельницу, чтобы приворожить девицу. Никто не верил, что такая красотка вышла замуж по любви за хоть и зажиточного, но все же недотепу толстяка.

Сейчас же миссис Пентхерст, румяная и полная сил, с аппетитом уплетала пирожок с мясом. Увидев нас, она ахнула, отодвинула тарелку и рухнула на подушки, изображая предсмертную слабость.

Я молча подошла к резной люльке. Младенец и впрямь был прехорошеньким — пухлые щечки, темные ресницы, будто бархатные. И тончайшие, словно паутинка, перепонки между миниатюрными пальчиками. Я провела подушечкой пальца по крошечной ладошке, затем медленно подняла взгляд на молодую мать.

- Ну что, — тихо спросила я. — Сама расскажешь, или мне придется устраивать представление?

Девица залилась показными, обильными слезами.

- Что вы! Я ничего не знаю! Дитя проклято… это все она, ведьма! — ее палец дрожа уставился на меня.

Мельник забеспокоился, залепетал что-то утешительное. Я же, не отводя взгляда от «несчастной», жестом выпроводила его за дверь. Когда щелкнул замок, я скрестила руки на груди.

- Последний шанс. Будешь признаваться?

- Ты ничего не докажешь! — прошипела она, и в ее глазах, еще секунду назад полных слез, вспыхнул настоящий, яростный огонь.

В ответ я лишь усмехнулась и достала из складок платья небольшой флакон с водой, отливавшей серебром лунного света. Не дав ей опомниться, я плеснула жидкость ей на ноги.

Воздух задрожал, зазвенел, словно натянутая струна. Сорочка на девушке натянулась, затрещали швы, и из-под белоснежной ткани явилось нечто удивительное — великолепный, переливающийся перламутром с изумрудной чешуей, мощный русалочий хвост.

Притворство разом испарилось. Девушка забилась в настоящей, горькой истерике.

- Только… только мужу не говори! — взмолилась она, захлебываясь слезами. — Умоляю!

- А ты что, собиралась вечно прикидываться человеком? — устало спросила я.

- Я хотела… я думала, смогу скрыть, — прошептала она, отчаянно глотая воздух. — Ты же знаешь, что люди творят с теми, кто на них не похож.

Я молча кивнула. Знала.

- Скажи честно, — тихо спросила я, — почему выбрала именно его? Пенхерст, конечно, не бедняк, но… не бравый генерал, да и не первый красавец в округе. Могла бы пристроиться получше, раз уж решила прикинуться человеком.

Девушка смахнула с ресниц остатки слез и слабо улыбнулась.

- Он… он готовит невероятно вкусно. А его пироги с мясом и диким луком… — она чуть не расплакалась снова, но все же взяла себя в руки. — А еще он добрый. Искренне добрый. А я… я так устала от вечного холода, от темноты глубоких вод. Я хотела тепла, уюта, простой человеческой жизни. Как все.

- Но у тебя не получится «как все», — мягко, но твердо заметила я. — Ты свою дочку видела? Она — часть тебя.

- Пусть уж лучше думают, что ее прокляли, — с горькой решимостью прошептала молодая мать. — Проклятие можно снять. А если узнают, что она русалка… она навсегда останется изгоем. Я не хочу для нее такой доли.

Мне стало до боли ее жаль. Этот страх быть не таким, как все, был мне слишком хорошо знаком. Я вздохнула, сняла с шеи амулет с опалом. Холодный камень замер у меня в ладони, а затем наполнился мягким, мерцающим светом. Я нашептала древние слова, проводя амулетом над спящей малышкой. Легкая, едва заметная дымка окутала ребенка и растворилась.

- Готово, — сказала я, возвращая амулет на место. — Морок скроет ее особенности до совершеннолетия. Перепонки будут невидимы. А там… пусть сама решает, кем хочет быть. Среди лицемерных людей или в прохладных глубинах, где честность ценится выше притворства.

Я помогла высушить мокрый хвост, и вскоре к красивой обманщице вновь вернулся человеческий облик.

Молодая мать смотрела на меня с безграничной благодарностью.

- Прости меня… — выдохнула она. — И спасибо. Я никогда…

- Ладно уж,- отмахнулась я.- Давай уже пускать твоего благоверного, а то он там поди уже в обморок грохнулся от беспокойства. 
Я отперла дверь и впустила хозяина дома.

- Ну что? — выпалил он, с надеждой глядя то на меня, то на жену, которая уже снова повеселела.

- Проклятие снято, — торжественно объявила я. — Но оно может вернуться, если в вашем доме не будет царить любовь и согласие. Запомните это.

Счастливый отец не стал вдаваться в подробности. Он с громким возгласом кинулся обнимать жену, а затем, развернувшись, чуть не задушил в объятиях меня. Через мгновение он сунул мне в руки теплый, завернутый в полотенце пирог, от которого вкусно пахло специями, и тяжелый, туго набитый монетами кошель.

Довольная исходом дела, я покинула гостеприимный дом мельника. Я шла, наслаждаясь чистым прохладным воздухом. Ночь была удивительно тихой, на бархатном небе горели бесчисленные звезды, а из моих рук исходил божественный аромат свежей выпечки, способный пробудить мертвого. Я уже строила радужные планы, как потрачу нежданно свалившееся золото, и мысленно предвкушала поздний ужин, который, конечно, придется поделить с котом. Этот пушистый пройдоха непременно отожмет самый сочный кусок… как всегда, пока я буду накрывать на стол.

Внезапно благословенную тишину разорвали чьи-то тяжелые, торопливые шаги. Прямо за мной.

Я замерла, насторожившись. Шаги приближались. Быстро. Сердце екнуло. Без лишних раздумий я ловко нырнула в густые кусты у обочины, бережно поставив драгоценный пирог на мягкую траву. Нащупав в темноте увесистый булыжник, сжала его в руке, оценивая вес. Идеально. Сделав глубокий вдох, я резко выпрыгнула из укрытия, занося свое импровизированное оружие.

- ВОТ ТЕБЕ, ПОГАНЫЙ…!

Мой боевой клич потонул в протяжном, перепуганном визге:

- А-А-А-А-А!

И почти сразу же мой собственный:

- А-а-а-а!

После недолгой, но шумной потасовки, в ходе которой я попыталась приложить булыжником к виску неведомого недруга, а он, ловко уворачиваясь, попытался обезоружить меня, выяснилось, что мой преследователь — Маркус, сын кузнеца.

- Да успокойся ты, фурия! Это я! — он, наконец, сумел поймать мою замахнувшуюся руку и прижать ее к себе. — Хватит уже, а? Рука у тебя тяжелая, честное слово.

В лунном свете я разглядела его смущенное и слегка испуганное лицо. Я выдохнула, разжала пальцы, и камень с глухим стуком упал на землю.

- А ты что, не знал, что по темным переулкам за одинокими женщинами не крадутся? — проворчала я, высвобождая запястье. — Можно было и окликнуть.

- Я и окликнул бы! — оправдывался Маркус, потирая плечо, куда пришелся случайный удар. — Но ты нырнула в кусты так стремительно, будто тебя демоны из катапульты выстрелили. Я только и успел, что за тобой последовать, а ты уже с камнем наперевес.

- Ладно, проехали, — отмахнулась я, наклоняясь, чтобы подобрать с травы свой пирог. — Так чего тебе надо то?

Маркус вдруг сник. Вся его обычная уверенность куда-то испарилась.

- Поговорить нужно, Иви. Важное дело.

Я внимательно посмотрела на него. Если Маркус искал уединенного разговора посреди ночи — дело и впрямь пахло большими проблемами.

- Предлагаю выбрать уютное местечко, — махнула я головой в сторону обочины. — А то стоя тут, как два столба, только внимание лишнее привлечем.

Мы присели на большой, отполированный дождями и ветрами валун, прятавшийся в тени раскидистых кустов. Я развернула полотенце, отломила от пирога большой, дымящийся душистый кусок и с наслаждением откусила. Затем, протянула вторую половину Маркусу.

- На, подкрепись. Судя по всему, разговор предстоит нелегкий.

Он молча взял угощение, но лишь беспомощно покрутил его в пальцах, даже не попытавшись поднести ко рту. Я перестала жевать. Ситуация была серьезнее, чем я думала, раз уж у вечно голодного, как волк в зимнем лесу, Маркуса пропал аппетит. Я отложила свою порцию.

- Ладно, выкладывай, — тихо сказала я. — Что стряслось?

Парень тяжело вздохнул, его пальцы сжали несчастный пирог так, что из него посыпалась начинка.

- Дело касается… твоей сестры. Селестины.

У меня замерло сердце, а затем провалилось куда-то в бездну. Кусок пирога, который я только что пережевывала встал в горле комом.

Селестина.

Моя старшая сестра была единственным безусловно светлым и кристально чистым существом в моей бурной жизни.

Мы были так непохожи. Я — вылитая мать: каштановые волосы, зеленые глаза, упрямый подбородок и такой же скверный характер. А она… она была копией нашего отца, Леонарда Вандермонда, наследника древнейшего и богатейшего рода в городе. Золотоволосая, голубоглазая, хрупкая фарфоровая принцесса.

Роман моего отца и мамы был похож на вспышку молнии в летнем небе — яркий, ослепительный и губительный. Папенька, скованный узами брака по расчету со знатной аристократкой, произвел на свет законную наследницу, Селестину, и погрузился в пучину несчастливого брака. Пока не встретил мою мать — огненную, язвительную и неотразимую ведьму, которая не признавала никаких условностей. Их страсть была бурной и короткой. Узнав, что ее возлюбленный женат, мать, разорвав с ним все отношения, оставила моего отца с разбитым сердцем.

В величественном особняке Вандермондов меня презирали. Я была живым укором, бастардом, чужаком с дерзкими глазами и дикой кровью. Родня смотрела на меня, как на испачканный ковер, который вот-вот выбросят. Но папа… папа любил меня. Он настаивал, чтобы я бывала в его доме, звал на все праздники, куда я ходила как на повинность. Но в этом холодном, чопорном мире у меня был один-единственный лучик света. Селестина.

Она никогда не видела во мне угрозы или соперницы. Для нее я была просто сестрой. Младшей сестрой, которой она с радостью делилась сладостями, которой читала сказки на ночь и которую бесстрашно защищала от колких замечаний кузин. В ней красота души и внешности слились в идеальной, неземной гармонии. Она была тем, кем я никогда не смогла бы стать, и я любила ее за это всей душой.

И теперь Маркус сидит тут и намекает, что с моей обожаемой сестренкой случились какие-то неприятности.

- Селестина? — наконец выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо, будто ворочал ржавые шестерни. — Что с ней? Говори быстрее, Маркус, или я этот пирог тебе засуну туда, куда даже солнечный свет не проникает…

- Тихо, Иви, не пыли! — он поднял руку в умиротворяющем жесте.

- Маркус…

- Ну, мы в общем… того… — он замялся, сжимая и разжимая свободную ладонь.

- Кто «мы»? — уже почти прошипела я.

- Я и Селестина… Я люблю ее. Вот! — выпалил он, и будто гора с плеч свалилась.

- Батюшки ! — ахнула я.

- Угу, — только и смог выдавить он, сгорая от стыда.

- Маркус, — начала я, стараясь говорить как можно мягче. — Ты парень что надо, сильный, честный, не чета этим выхоленным, пустотелым аристократам. Но, прости, ты — кузнец. А она — принцесса крови, наследница рода Вандермондов. У тебя нет шансов. Это не сказка.

- Она… она тоже любит, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул огонь. — Сама сказала. И мы это…того…

- Ты что, обесчестил мою сестру?! — Кулаки сжались сами собой. Я почувствовала, как во мне просыпается цепной пес, готовый вот-вот разорвать на куски незадачливого ухажера сестры. — Я… да я тебя…

- Стой, Иви! — Маркус отпрянул, искренне испугавшись. — Мы только целовались, честное благородное слово! Я бы не посмел… Она такая чистая, нежная, хрупкая…

- Ладно, живи, — кивнула я, чувствуя, как волна ярости отступает, сменяясь леденящей душу тревогой. — И когда вы, голубки, успели?

Оказалось, во время своих редких визитов ко мне Селестина несколько раз сталкивалась с Маркусом. Сначала он просто вызывался проводить ее до кареты, потом осмелился пригласить на прогулку по окрестным холмам… Ну и завертелось. До такой степени, что влюбленные решили сегодня ночью сбежать и тайно обвенчаться в соседнем городке.

- Я ждал до полуночи у старой часовни, но Селестина не пришла, — выдохнул парень, и в его голосе была бездонная пропасть отчаяния.

- Ну, ты уж прости, конечно, но она могла передумать, — осторожно предположила я. — Огонь влюбленности — одно, а суровая реальность, долг перед семьей — совсем другое.

- Нет! — он тряхнул головой с такой силой, что спутанные темные пряди волос упали ему на лоб. — Тина не такая! Она никогда не стала бы играть моими чувствами. Это я сначала пытался ее оттолкнуть, твердил, что недостоин. Но это была ее идея — сбежать! Я чую, Иви, случилась беда! Что-то помешало ей прийти!

- Трольи подмышки, — тихо выругалась я. — А ведь и я чувствую неладное, будто мурашки по коже ползают. Ладно, что ты хочешь, чтобы я сделала?

- Иви, помоги, а? Съезди в отчий дом, узнай, как там она, все ли в порядке…

- Ага, конечно, с огромным удовольствием, — я фыркнула. — Я так и рвусь в дом Вандермондов, где царствует мой дед … В общем, в прошлый раз, когда я там была, мы с этим маститым козлом так повздорили, что он чуть не наслал на меня гвардейцев. Меня там не то, что не ждут — при виде меня вызовут не только полисменов, а, пожалуй, и всю королевскую кавалерию!

- Иви, умоляю! — в его голосе послышалась настоящая мольба. — Только ты можешь проникнуть туда!

- Эх… Ладно, — сдалась я с тяжелым вздохом. — Но это только ради Селестины. Пожалуй, загляну на чай к моей любимой мачехе. Вот она обрадуется… Надеюсь, из памяти моих милых родственников уже немного выветрились последствия нашей встречи на Новогоднем балу. Год почти прошел. Должно же хоть что-то уже подзабыться...

Когда я наконец переступила порог своего дома, меня встретил настоящий хаос. Весь дом заволокло едким дымом и пахло паленой шерстью. Мой кот, сидел самой верхней полке и истошно орал, а из-за ширмы, за которой скрывался бургомистр, валил густой серый пар.

- А-А-А! Горим! Борода! Она дымится! Лицо печет! — вопил Малкольм, мечась по комнате и размахивая руками.

Я проворно схватила со стола глиняный кувшин с водой и выплеснула ему прямо на голову.

ФШШШШ!

Раздалось шипение. Бургомистр замер на месте, закашлялся, а затем покачнулся, намереваясь видимо грохнуться в обморок, но тут же передумал.

- О-о-ой… — он ощупал щеки и подбородок. — Вроде… не горит? И борода… на месте?

Торнтон подлетел к небольшому зеркалу, висевшему у входа, и принялся придирчиво себя разглядывать.

- Цвет… цвет вернулся! Прежний! Мышиный, но зато свой! — он повернулся ко мне с сияющим лицом. — И кажется, даже погуще стала! Работает же, столичный элексир!

- Ага, работает, — флегматично ответила я. — А я тут, выходит, ни при чем? Просто так, для антуража, с котелком бегала? Ладно, неважно. Деньги на бочку, ваша честь. И проваливай! У меня тут важное дело нарисовалось, мне надобно отдохнуть, а я притомилась.

- Деньги? Ах, да, деньги… — Малкольм похлопал себя по карманам с таким театральным недоумением, что ему бы в придворный театр. — Э-э-э… Кажется, я в спешке… кошель дома забыл.

Я сложила руки на груди и посмотрела на него с таким леденящим душу спокойствием, что он попятился.

- Мистер Торнтон , — сказала я сладким голосом. — Если ты меня обманешь, я…

Он побледнел и затряс головой.

- Клянусь, пришлю с рассветом! Честное дворянское слово!

- Ну, смотри у меня, — проворчала я и, открыв дверь, буквально выпихнула его в ночь.

Надо признать, бургомистр искушать судьбу не стал и правда утром прислал с посыльным тугой кошелек с золотыми, еще и карточку вложил с подписью «Сирым и убогим на благотворительность», видимо для отвода глаз. Ну ладно, мы еще побеседуем с ним на эту тему.

Спрятав деньги, я надела дорожный плащ и взяла свою кожаную сумку со стратегическим запасом зелий, без которой к врагам ...тфу ты, к родственникам не ездила. К тому же, ведьма должна быть всегда во всеоружии, мало ли какая гадость в отчем доме со мной приключится.

Я вручила связку ключей Маркусу, который пришел проводить меня.

- Кормить три раза в день, — наставляла я. — Не обычной едой, а той, что в синем горшке на полке. Если откажется есть — значит, ты ему не нравишься, и я по возвращении с тобой поговорю. Если будет тоскливо мяукать у двери — чеши за ухом, но не переусердствуй, а то возомнит себя пупом земли.

- Не волнуйся, Иви, — Маркус кивнул с непривычной для него серьезностью. — Я ему даже свежей рыбы наловлю в реке. Буду угождать во всем.

- Молодец,- похвалила я.

- Кар-р-р, я тоже, пожалуй, останусь, - каркнул ворон, кружа над наемным экипажем. - Налови-ка мне паренек мышей полевых на завтрак.

Стоун был фамильярном. Не моим, конечно, а маминым, она состояла в ковене и ей положен был помощник. Для меня же старый ворон служил скорее нянькой, с детства присматривал за мной, охранял, а когда мамуля уезжала по делам (вот как сейчас, например) следил и докладывал ей, чем я занята.

- Я скоро вернусь, - пообещала я.- Нечего со мной мотаться.

- Ага, я твоей маменьке обещал, она мне все перышки выщипает и в супе сварит, живем! - каркнул ворон.

- Ладно, проводи,- кивнула я, и распрощавшись с Маркусом, села в экипаж.

- В путь! — крикнула я вознице, и экипаж тронулся, увозя меня навстречу новым неприятностям.   Я даже успела задремать, прежде чем мы прибыли на место.

Еще издалека в окно увидела поместье Вандермондов. Оно буквально парило над окрестностями, словно корабль из белоснежного камня, плывущий по изумрудному морю садов. Роскошное четырехэтажное здание было щедро украшено лепниной: вьющиеся по стенам каменные плющи, гордые профили мифических существ на карнизах и легкие, ажурные балконы, с которых когда-то я украдкой наблюдала за игрой в крокет на идеально стриженых лужайках. Сад был творением искусного мастера, полный живых изгородей, здесь была взрывающаяся фейерверком роз аллея, гротескные топиары и таинственный грот с фонтаном, где в центре изваянный из мрамора тритон вечно трубил в свою раковину.

Все это богатство было обнесено высоким кованым забором, чьи острые пики, подобно копьям стражников, предупреждали: «Чужим – вход воспрещен». У главных ворот, неподвижные и бдительные, стояла охрана. Я же, будучи «чужой» в квадрате, даже не замедлила шаг. Обойдя участок, я нашла знакомое, скрытое плющом место, где узор решетки образовывал удобные зацепки. Ловко, как кошка, я перемахнула через ограду и бесшумно спрыгнула на мягкий газон, отряхнув ладони.

Я вышла к главному входу, поднялась по отполированным мраморным ступеням и, сделав глубокий вдох, подняла тяжелый дверной молоток в форме бронзового волка, вцепившегося в кольцо. Его глухой удар отозвался звонки эхом.

Дверь открыл дворецкий. Мистер Хартли. Он не постарел ни на день за прошедший год. Все тот же безупречный фрак, седые виски, подстриженные с геометрической точностью и вышколенное абсолютно безэмоциональное выражение лица.

- Мисс Майер, — произнес он без тени удивления, будто ожидал меня ровно в эту минуту. Его голос был ровным и холодным, как мрамор пола в холле.

- Мистер Хартли, — кивнула я, стараясь, чтобы мой тон был таким же невозмутимым. – Так и будем стоять на пороге, может пустишь?

- К сожалению, мисс, — он чуть склонил голову, и его взгляд скользнул куда-то мимо моего плеча, — лорд Гораций Вандермонд оставил категоричный наказ. Вас более не принимать. Приношу свои извинения.

Дверь начала медленно, но неумолимо закрываться. Но я уже успела вдеть ногу в щель, не позволяя Хартли завершить его изысканный маневр по моему изгнанию.

- Да что я, в конце концов, такого сделала? — возмутилась я, хотя в глубине души прекрасно знала, что список был длиной в свиток.

Дворецкий, не моргнув глазом, произнес с легкой язвительностью:

- Вам напомнить, мисс? Праздничный бал в честь Зимнего солнцестояния? Когда леди Амалия, супруга вашего двоюродного дяди, эффектно прибыла на санях, запряженных белоснежными лайками?

- А-а-а, это! — всплеснула я руками. — Ну и что? А чего это она, скажите на милость, приклеила бедным собачатам перламутровые рога на лбы, будто они единороги? Это ж чистой воды издевательство! Да и собак-то было всего четыре, а сама она — простите за прямоту — тучновата. Они еле сани тащили, а она еще и подхлестывала их бичом! Я просто… уравновесила шансы в этой несправедливой гонке.

- Вы, мисс, «уравновесили» их, оросив пёсиков зельем увеличения, — парировал Хартли, и в уголке его глаза сверкнули искры веселья. — В результате по нашему парку носились четыре пса размером с лошадь, которые в панике загнали леди Амалию на верхушку главной елки, где она и просидела до утра, истерично требуя послать за экзорцистом.

-Так ей и надо! — фыркнула я, с трудом сдерживая улыбку. — Хорошо, а мой дед? Что я ему сделала?

- Его светлость… высказал претензии по поводу зелья, которое вы предоставили его брату, пожилому лорду Эстешу, — произнес дворецкий, тщательно подбирая слова.

- А, это! Да дядюшка Эстеш у меня его выпросил! То самое, для увеличения. Говорит: «Подари по-родственному, очень надо». Бастардом он меня тоже по-родственному величал наверно, ах эти милые семейные прозвища. Ну, я и подарила ведь ему зелье. Чем он недоволен-то?

- Вы дали ему другое зелье, мисс, — голос Хартли стал суше пустыни. — В результате его светлость всю праздничную неделю проходил с великолепной, ветвистой парой оленьих рогов, растущих прямо из его… гм… чела. Они, надо признать, были весьма фактурны.

- Ну, так ему и идет! — не сдавалась я. —И вообще, я не злопамятная. Я просто… отомщу и сразу забываю. Это две разные вещи!

Хартли испустил едва слышный вздох.

- В общем, мисс, господин Гораций велел вас не пускать, — произнес Хартли, и его каменное лицо оставалось непроницаемым.

- И что же, вы…  исполните его приказ?

- Хозяина я, признаться боюсь гораздо меньше, чем вас, мисс Майер, — он тихо хмыкнул, и подмигнул мне.

С этими словами дворецкий плавно распахнул массивную дубовую дверь передо мной, пропуская в холл.

- Добро пожаловать домой, мисс Майер!

О да, дом, милый дом…
P.S. В ожидании следующей проды предлагаю выбрать внешность Маркуса. Он хоть и не наш герой, но парень видный, вот только я не определилась еще с его внешними данными.
1🔥

2🔥

3🔥

4🔥

Я переступила порог роскошного, невероятно огромного холла. Один только этот зал с его мраморными колоннами и хрустальной люстрой на потолке был больше моего скромного домика. Однако ни величие золоченых канделябров, ни шепот шелковых драпировок не могли заставить меня променять уют своего тесного, пропахшего травами жилища на этот холодный мрачный дворец.

Не задерживаясь, я двинулась напрямую к массивной дубовой лестнице, чьи резные балясины помнили мои детские шалости. Я прекрасно знала дорогу: комнаты Селестины ждали меня в северном крыле на втором этаже. Ноги, обутые в лаковые сапожки на небольшом каблучке, утопали в густом алом ковре, расшитом золотыми узорами, вскоре я уже поднялась наверх и свернула в длинный, залитый мягким светом коридор. И вдруг, откуда ни возьмись, из-за громадной кадки с фикусом на меня бросилась тень.

Чья-то нервная, холодная рука с силой вцепилась мне в запястье. Я инстинктивно занесла свободную руку для удара, но в последний миг разглядела нарушительницу спокойствия.

- Трольи подмышки! — вырвалось у меня, пока я высвобождала свою конечность. — Я вас чуть не прибила на месте! Чего это вы тут…

Передо мной стояла моя мачеха, леди Изабелла Вандермонд. Обычно — воплощение безупречной элегантности, с идеально уложенными иссиня-черными локонами и взглядом, способным заморозить лаву, сейчас она напоминала потрепанную бурей птицу. Ее волосы выбились из сложной прически отдельными прядями, будто их долго и безутешно рвали, а под карими глазами, обычно светившимися надменным превосходством, залегли глубокие, синеватые тени.

- Эвелин! — воскликнула она. — Как я рада тебя видеть!

К моему величайшему изумлению, мачеха сделала резкий шаг вперед и обняла меня. Впервые в жизни. Миг длился не дольше вздоха, но за это мгновение я успела почувствовать, как мелко и часто дрожит ее стройное тело. Потом она отпрянула, словно обжегшись, снова схватила меня за руку и, не произнося ни слова, потащила за собой по коридору, в свои личные покои.

Переступив порог будуара, она втолкнула меня внутрь, захлопнула дверь и с глухим щелчком повернула ключ. Прижав палец к бледным губам, она затараторила, и ее взгляд беспокойно скользил по моему лицу, то и дело с опаской возвращаясь к запертой двери.

- Ты уже слышала? — прошептала она, и в ее голосе явственно звучали панические нотки.

- Что именно? — осторожно уточнила я, чувствуя, как по спине невольно пробегают мурашки.

- Ну как же… Ты же приехала сюда на этот… семейный совет… или как там обозвал его мой свекор, чтоб этому старому дура…— она запнулась, ее глаза расширились от собственной дерзости, но тут же сузились от гнева, — …негодяю пусто было!

Вот это номер. Раньше Изабелла никогда не позволяла себе не то, что таких слов — даже тени непочтительности в адрес Горация Вандермонда. Ясно было одно: дед умудрился провернуть нечто мерзкое, превзойдя самого себя.

- Нет, — отозвалась я. — Я приехала проведать Селестину.

- А… Вот как… — Изабелла на мгновение замялась, затем ее губы искривила горькая усмешка. — Ну да, тебя вряд ли сочли бы желанной гостьей на этом проклятом месте.

-Рассказывайте, — потребовала я, опершись о спинку стула. — Я вся во внимании.

История, которую она выложила, была мрачнее самых моих смелых предположений. Накануне вечером, за семейным ужином, глава рода Вандермонд, Гораций, словно, между прочим, обронил, что нашел для Селестины «блестящую партию». И будничным тоном приказал собирать вещи — мол, завтра предстоит дальняя дорога. В неизвестном направлении.

Изабелла сглотнула, подбирая слова, ее пальцы нервно теребили складки синего бархатного платья.

- Вот так, и заявил, словно гром среди ясного неба. Кто этот жених? Откуда? Почему мы, родители, ничего о нем не знаем? К чему такая спешка? Наша девочка, наша разумная Селестина, хоть и кроткая овечка… — голос Изабеллы дрогнул от гордости, — …нате вам — дала деду отпор! Заявила, что не намерена связывать себя узами брака с кем попало и выйдет замуж только по любви!

Мачеха прижала ладони к щекам, а ее глаза округлились от ужаса.

- А Гораций… он закричал, словно… словно вепрь которому воткнули в ж...! — она поправилась, стараясь сохранить остатки лоска. — То есть, выражался весьма эмоционально. Он даже тебя помянул, заявив, что это твое дурное влияние, раз безупречное воспитание Селестины дало сбой.

- Ясненько, — кивнула я, в душе мысленно похвалив сестру.

- Этот старый коз… — Изабелла едва не сорвалась, но поймала себя. — …негодяй, пришел в такую ярость, что приказал запереть Селестину в ее же спальне. Выставил у дверей двух своих громил-охранников. Никого не пускает! Даже нас, родителей! Твой отец… Леонард… — ее голос оборвался, наполняясь слезами и яростью. — Он бросился на них, пытался прорваться к нашей доченьке… Они его… они избили его, Эвелин! Оттаскали его, как последнего щенка!

У меня отвисла челюсть. Казалось, земля ушла из-под ног.

- Моего… папу? — я переспросила, не веря ушам. — КТО ПОСМЕЛ ЕГО ТРОНУТЬ?!

Изабелла закивала с таким жалким и в то же время торжествующим видом, что стало ясно — она ждала этого взрыва. Ждала моей ярости и сейчас захлебывалась от волнения, видя мою бурную реакцию.

- Гораций! — выдохнула она, подливая масла в огонь. — Ему, видите ли, наше мнение — пустое место! Этот старый, заржавевший гвоздь! Негодяй!

- Что тут у вас вообще происходит? — воскликнула я, чувствуя, как гнев закипает в жилах.

- Не знаю, Эвелин, честное слово, не знаю! — ее пальцы впились в мои плечи. — Все случилось так внезапно.

Оказалось, Гораций собрал под крышей особняка весь цвет семьи — основной состав, как на парад. Собирался толкнуть какую-то торжественную речь. Уже прибыл его младший сын, мой дядя Кадел, со своей юной, вечно беременной супругой.

- Что за спектакль — понятия не имею, — Изабелла снова понизила голос до шепота, ее глаза метались по комнате. — Но пахнет это все какой-то дрянью. Кто этот жених? Почему мы, родители, ничего о нем не слышали? И зачем, скажи на милость, запирать собственную внучку, как преступницу? Это не похоже на простой брак по расчету. Тут что-то гниет, и воняет от этой истории уже очень сильно.

Тут она снова бросилась меня обнимать, и на этот раз в ее объятиях чувствовалась не истерика, а отчаянная надежда.

- Никогда не думала, что скажу это, — выдохнула она мне в плечо, — но я невероятно рада тебя видеть, Эвелин.

От этих слов по спине пробежали мурашки. Если даже Изабелла, эта ледяная статуя, трепещет от страха, дело и впрямь пахнет жареным.

- А папа где? — спросила я, наконец высвободившись из ее цепких объятий.

- В Главном зале. Там уже вся свора собралась, — она кивнула на дверь. — Я как раз направлялась туда, когда увидела тебя. Пойдем?

Я фыркнула.

- Меня, насколько я помню, не приглашали.

- Ой, перестань, Эвелин, — она с раздражением махнула рукой, и в этом жесте на мгновение мелькнула ее прежняя высокомерность. — Когда тебя это хоть раз останавливало? Идем. Твоему отцу нужна поддержка. И… — она отвела взгляд, — …мне тоже.

При других обстоятельствах я бы с удовольствием устроилась в кресле с тарелкой печенья, наблюдая, как эти скорпионы жалят друг друга. Но не в этот раз. Они заперли мою сестру, затеяли с ней какую-то гадость и подняли руку на моего отца.

- Хорошо, идем! — решительно заявила я.

- Вот и славненько! — Изабелла хлопнула в ладоши, и ее лицо внезапно озарилось ликующим, почти безумным блеском. — Сейчас мы им там устроим, да? Ты сумочку-то с зельями возьми, на всякий случай, а я вот… вот это прихвачу!

С этими словами мачеха схватила тяжелую бронзовую каминную кочергу и угрожающе потрясла ею в воздухе. В этот миг нас объединяла одна общая цель: мы обе любили Селестину и были готовы порвать любого, кто посмеет ей навредить. Пусть даже для этого придется пойти против всего рода Вандермондов.
ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА НА ЛИТГОРОДЕ! 🔥
СКИДКИ 50%
на  книги

Мы с Изабеллой ввалились в Главный зал, словно штурмовой отряд, состоящий из разъярённой ведьмы и аристократки с кочергой.

Огромный зал, обычно сиявший в свете тысяч свечей во время балов, сейчас был погружен в тревожный полумрак. Портьеры на панорамных золоченых окнах были спущены и лишь несколько бра у стен отбрасывали неровные тени на портреты надменных предков. В центре были расставлены резные стулья из темного дерева, свидетели бесчисленных праздников и церемоний, а сейчас напоминавшие зрительские места на предстоящем спектакле.

И спектакль уже начался. На небольшой возвышенности, где обычно располагался оркестр, в массивном, словно трон, дубовом кресле, восседал сам хозяин дворца — Гораций Вандермонд. Седовласый, с аккуратной бородкой, он был облачен в безупречный костюм дорогого сукна, расшитый аляповатым серебряным узором. Его руки с длинными пальцами лежали на резных подлокотниках, а холодные, выцветшие глаза, словно ледяные озера, обводили собравшихся с видом полновластного правителя, наблюдающего за своими вассалами.

Вокруг него, рассевшись на стульях, теснилась родня главной ветви рода. Слева, с выражением вечной обиды на лице, сидел его брат Эстеш. Справа, пригорюнившись, сидел на стуле мой отец, Леонард. Сердце у меня сжалось: под его правым глазом красовался внушительный фингал, переходящий в синюшный отек. Он нервно постукивал пальцами по колену и горячо о чем-то спорил, обращаясь к деду.

- Отец, я требую объяснений! Немедленно распорядись привести Селестину! Что за бесчинства творятся в этом доме?

Чуть поодаль восседал младший брат отца, дядя Кадел. Нестареющий красавец, он и в юные годы сводил с ума горничных и заставлял вздыхать замужних дам. Первые седины у висков лишь придавали ему шарм. Рядом с ним была его юная супруга, леди Алисия. Она громко, на весь зал, ныла, томно обмахиваясь веером.

- Кадел, милый, я так устала... Зачем ты притащил меня на этот скучный семейный совет? Мне бы на бочок, ножки поднять... – ее тонкий, писклявый голос резал слух.

На ее коленях, словно живой аксессуар, сидела крошечная белая болонка. Уставившись на меня выпуклыми глазками-бусинками, она принялась истошно тявкать, разрывая гнетущую атмосферу зала своим визгливым «тяф-тяф-тяф!».

Кадел, гордо выпятив грудь, бросил взгляд на свою супругу, а затем на отца, явно ожидая одобрения. Он-то дал семье не просто наследника, а сразу трех, и вот-вот должен был явить миру четвертого. И дед, конечно, ставил его в пример моему отцу, «не сумевшему» произвести на свет ничего, кроме «девчонки» Селестины. Мое же существование в этой бухгалтерии вообще не учитывалось.

- Лео, успокойся, ты наводишь панику на равном месте, – с напускным спокойствием сказал Кадел, поглаживая руку жены. – Не волнуй нашу драгоценную Алисию.

-Я ?! – взорвался Леонард, вскакивая с места. – Мою дочь запирают, как преступницу! Что творится в этом проклятом доме, может мне уже кто-нибудь объяснить?

- Я бы тоже хотела знать, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ!?- мой спокойный голос эхом пронесся по залу.

Гомон мгновенно стих. Повисла звенящая, оглушительная тишина. Даже болонка, застигнутая врасплох, заткнулась, лишь беспомощно похрюкивая на руках у своей хозяйки. Все головы повернулись в нашу сторону. Лицо отца выразило сначала шок, а потом – безмерное облегчение. Дядя Кадел поднял ухоженную бровь. Его жена приоткрыла рот, а дед Гораций медленно, очень медленно перевел на меня свой ледяной взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Лишь холодная, безраздельная ярость.

Великолепно. Представление начинается. И я как раз вовремя, чтобы устроить антракт.

Я невозмутимо прошествовала через зал, от которого, казалось, веяло ледяным сквозняком высокомерия, и подошла к отцу. Крепко обняла его, потом отстранилась, придирчиво оглядела его фингал.

- Ну-ну, - сощурилась я.- Ясненько…

Гораций, до этого момента напоминавший изваяние из гранита, вдруг истерично завизжал, словно наступили на его любимую борзую:

- Кто пустил сюда этого отпрыска дурной крови?! Хартли! Немедленно выставить эту… эту…

- Вы бы тактичнее выражались про свою кровь, дедуля, – парировала я, с наслаждением наблюдая, как его лицо начинает приобретать цвет спелой свеклы. – Все же здесь, помимо меня, достаточно других ваших отпрысков. 

- Я про твою гулящую мать, ведьму! – рявкнул дед, окончательно теряя самообладание.

- Ой, – сладко протянула я. – Еще одно словечко про мою маменьку, и я укорочу вам язык. Безвозвратно. Будете мычать, хотя вам даже пойдет на пользу.

- Немедленно вышла вон! – задохнулся он, тыча в меня дрожащим пальцем.

- Она останется! – угрожающе потрясла кочергой Изабелла, вставая рядом со мной плечом к плечу. – Эвелин тоже член семьи!

- Ага! Так и думал, что это ты ее притащила! – прошипел Гораций. – Два сапога пара! Мой слабоумный сын Леонард и его супруга-пустоцвет!

Папуля с мачехой обиженно запыхтели, как паровозы на запасном пути.

- Я не буду при ней ничего говорить! – рявкнул дед, скрестив руки на груди с видом капризного ребенка.

- А говорить ничего и не надо, – хмыкнула я. – Чтобы вы там ни наплели, мне, в общем-то, на-чхать. Поэтому предлагаю радикально сократить эту бессмысленную церемонию. Считаем собрание оконченным. Все расползаются по своим норам. Деда общим собранием наследников признаем выжившим из ума и в срочном порядке отправляем в пансионат «Бережная Забота», где ему будут по часам давать кашу и водить на прогулки. А мы все продолжаем жить в мире, благополучии и тратить семейные деньги на что-нибудь приятное. Как вам идея?

Леонард и Изабелла, не сговариваясь, тут же подняли руки в знак поддержки. Юная леди Алисия, чей мозг, видимо, уже отключился от скуки, тоже дернула ручкой, но дядя Кадел резко шлепнул ее по ладони, и она, надувшись, убрала руку, прошипев: «Ну и ладно!»

Зал снова замер в ожидании. Дед Гораций медленно поднялся со своего трона. Казалось, пар вот-вот пойдет из его ушей.