Персея и Горгон. Окаменею от страсти

Ладонь скользит под тунику, касаясь живота. Каменный холод сменяется волной тепла. Очень жарко, очень страшно!
— Вот видиш-шь, — он прижимает губы к моему виску. Туда, где только что извивала голова змеи. Венка дергается. — Тело расскажет больше языка. Ты хочеш-ш-шь стать моей статуей? Изящ-щная, юная, с идеальными формами. Ш-шедевр.
Воспротивиться не получается, Горгон завладевает моими губами, сплетая языки во влажном поцелуе. Самом откровенном в моей жизни.
До него меня пытались поцеловать мужчины из царства, но все натыкались на отказ. Сейчас же...
— Ммм...
Вытолкнуть язык, укусить зубами не получается. Оттолкнуть тоже, ведь чудовище уже почти сделало меня одной из своих статуй. Заставило меня замереть в неудобной позе, без возможности пошевелиться. 
Но почему? Почему я чувствую каждое прикосновение? Что за яд в кровь впрыснули гадкие змеи?
— Прими с-судьбу, моё лучш-ш-шее творение, — произносит прямо в губы перед тем, как скользнуть пальцами по бёдрам вниз и с силой раздвинуть их.
***
— Я не пойду! Нет! Почему я?
Мужчина, с горящими злобой глазами, надавливает пальцами на кисть. Руку до локтя прожигает болью.
— Ты самая красивая из нас, — повторяет, будто проклятие. — Он любит красивых. На Серифе только ты и твоя мать способны усладить взор любого мужчины.
К чему он клонит? Зачем такое говорит? Потому что я отказала лечь с ним в постель?
— Или ты хочешь, чтобы мать пошла к брату-Горгону? Погубить её хочешь? Она пойдёт ради тебя, ты же знаешь.
Мотаю головой так резко, что темнеет в глазах, ужас затмевает даже боль.
— Не надо маму. Не отправляй её туда!
Что угодно, лишь бы пережившая столько мучений на своём веку мама продолжала жить спокойно. Но, почему же, нигде нет мира, куда бы мы с ней не отправились? Почему, боги?
— Ты повзрослела, похорошела, пора долг перед царством отдать.
— Мой долг умереть от лап чудовища?
— А ты постарайся задобрить его, уговорить, прелести показать, — неприятно усмехается царь. — Раз не для меня прелести отращивала, так пригодись в другом. Или ты передумала?
Продолжая удерживать на месте, Полидект цепляется за ворот платья и тянет вниз.
— Не надо! — кричу ему в лицо. — Не трогай!
Но он уже оголяет груди и утопает между ними взглядом. На старческом лбу проступает капля пота.
— Если отдашься мне, то, так и быть, пощажу. Оставлю при себе. А если в любви будешь послушной и раскованной, отсрочу выплату долга.
— А мама? Её к чудищу пошлёшь?
Кожу словно разъедает ядовитым кипятком под противным взглядом царя. Полидект обводит толстыми пальцами очертания груди. С его потрескавшихся губ слетает стон, что ветром путается в волосах.
— Ты такая молодая, красивая, — шепчет едва слышно. — Идеальная девушка. Почему отказываешь? Хочешь загубить себя?
— Что ты собираешься сделать с мамой? — произношу каждое слово раздельно, почти выплёвывая.
Мне страшно. И за себя, и за самого близкого человека.
Нам нужно было сбежать до того, как царь проявил себя. Так почему же мудрая мама не разглядела в нём гадкого и гнилого человека?
Теперь бежать поздно.
— С ней всё будет в порядке, — сухие губы касаются моего уха. Кожа на мочке горит. — Если ты будешь моей, то твоя мать может жить рядом.
— А если нет? — сглатываю.
Готова ли я переступить через себя ради мамы? Наверное...
— Либо она пойдёт к Горгону, либо ты.
Я слышу дыхание царя, ощущаю на лице его томный выдох и отвечаю твёрдо.
— Я пойду к чудовищу. Пойду, — дёргаюсь, как от огня. Чужие прикосновения противны до жжения в горле и боли в сердце. — Оставь маму. Я принесу тебе голову этой твари. А ты... ты освободишь нас. Дашь золото и отправишь на первом корабле до Афин.
Удивительно, Полидект выпускает меня. Тут же оглаживаю онемевшие кисти. Суставы хрустят.
— Условия ставишь? Языкастая? Думаешь, что имеешь право?
— Я принесу голову чудовища, поэтому Зевсу молись, чтобы оно не испепелило тебя.
Морщины на лице царя становятся глубже. Чудовище давно мешает жить его народу, похищая юных дев и мужчин. Поговаривают, что оно настолько зло, что способно убить одним взглядом.
У страха глаза велики. На любое чудище найдётся оружие. И пусть я и не воительница, но ради нашей с мамой свободы, я сделаю всё, что в моих силах.
— Пусть будет, как говоришь, Персея. Не трону твою мать, покуда идёшь на подвиг, — Полидект кивает, ладонью приглаживает свою тунику ниже пояса. — А коль передумаешь сражаться с тварью, я вас обеих накажу.
Решено. Поворачиваюсь спиной к царю, чтобы скорее убежать прощаться с мамой, да в храм Зевса просить у бога совета, как замираю.
По плечу змеёй ползёт старческая рука.
— Обманешь или сбежишь, так я твою мать возьму. Заставлю понести от меня, а потом прикажу заколоть твоего братика или сестричку раскалёнными вилами.
— Как ты можешь... — осекаюсь.
Перед глазами пылают яркие картины.
— Иди, девочка. И только попробуй вернуться без трофея, — хмыкает царь, напоследок сжимая плечо.
Мерзкий! Наглый!
Вырываюсь из захвата и, подхватив юбку, бегу по золотой плитке в сторону храма. Прощаться с матерью я не смогу. Слишком больно будет лицезреть ужас на её лице.
Пойду сразу в храм. Зевс подскажет мне путь.

Пещера давит на меня таинственным мраком, а каждый шаг отдается эхом.
Кажется, даже сами камни шепчут: "Беги, пока не поздно".
Воздух густой от запаха серы и чего-то сладкого похожего на перезрелый гранат. Мокрые сталактиты свисают с потолка, словно части тел невиданных чудовищ. И я едва не кричу, задев плечом руку статуи. Мраморное девичье лицо искажено не страхом, а экстазом. Тонкие пальцы впиваются в бедра, словно она пыталась удержать что-то внутри себя. 
— Не трогай их, не прикас-с-сайся. Проснутс-ся и заревнуют, — звучит из темноты голос, от которого по спине бегут мурашки. Глубокий, с шипящими нотками, будто произносит не человек, а змея.
Кто здесь? Горгон? Чудовище отыскало меня раньше, чем я его заметила?
Рука сжимается на талии. Веду чуть ниже, пытаясь нащупать прикреплённый к поясу кинжал.
Да как же так? Почему пальцы дрожат, а в ушах звон? Разве я не наткнулась на чудовище, которое ищу уже несколько бесконечных дней? Так почему мне настолько страшно, что колени пускаются в пляс?
Медуз выходит из тени, и мое сердце замирает. Он выше меня на две головы. Его кожа переливается, как жемчуг, а вместо волос у него на голове извивается клубок змей с яркими зелёными глазами.
Опускаю взгляд ниже и вздрагиваю. Какой крепкий человек. Нет, монстр! В этих широких плечах силы хватит, чтобы поднять Олимп, а величавая грудь и рельефный живот только доказывают, что Горгон не редко применяет эту самую силу.
Его набедренная повязка из чешуи едва прикрывает то, на что я даже не смею глядеть.
— Меня отправили убить тебя! За то, что мешаешь царству жить спокойную жизнь, чудовище! — произношу, сжимая дрожащие пальцы на рукояти кинжала. Главное, не смотреть ему в глаза, ведь ходят слухи, что у чудовища они волшебные. Но как же любопытно взглянуть. — Твоя голова будет висеть в царском зале!
Он смеется, и свисающие с плеч змеи подрагивают в такт.  
— Ладно, героиня. А где твой меч? Или ты реш-шила, что твоя грудь остановит меня?
Меч? Ему мало кинжала, закалённого в крови Гидры, которую убила Гераклия?
И почему чудовище говорит про мою грудь?
Нагрудник, что мне подобрали жрицы, великоват, но женщины пообещали, что он защитит даже от удара топором.
— Милая девица сама пришла принять свою судьбу? Самонадеянно и приятно.
Я бросаюсь на Горгона с кинжалом, но враг исчезает с места. Шипящий голос обволакивает сзади, губы касаются уха.
Боги...
Отвожу руку с кинжалом назад, конечность не слушается, словно я не имею над ней власти.
— Смотри, как я принимаю твой вызов, — продолжает медленно шипеть гадостный монстр.
Да почему он просто не может принять свою судьбу? Погубил стольких, обставил свою пещеру их фигурами, как в напоминание, и никак не собирается успокаиваться! Он обязан поплатиться за бесчисленные преступления!
В подтверждение на меня глядят каменные глаза жрицы, которую я не видала уже год. Лиана? Она ведь уехала служить на Крит по приказу Полидекта. Почему в логове Горгона её статуя?
Не мог же он её знать?
Страшная догадка пронзает сердце.
Не соображая, что делаю, поворачиваюсь и встречаю чудовищный взгляд. Два расплавленных изумруда прожигают душу, сжимают сердце. Моя правая рука немеет целиком едва ли не от самого сердца.
— Что это? Это ты делаешь? — задыхаюсь я, роняя кинжал. Металл подпрыгивает на каменном полу.  
— Я, — подтверждает, продолжая вторгаться в душу зелёными глазами. Куда бы ни поглядело чудовище, то место леденеет.
— Прекрати! — на удивление, я легко шевелю губами, хоть чудовище и их облизывает пагубным взглядом.
Что это? Кто он? Разве не просто змеиный царь?
Шипящие волосы рвутся вперед, разевая ядовитые пасти. Ещё чуть-чуть и клык вопьётся в мою щёку.
— Умоляеш-шь? — Горгон щурится, и онемение едва сходит с рук. — Хочешь, я остановлюсь? Или… продолжить? 
Почему я совсем не могу двигаться? Ноги потяжелели, колени сдавило.
Его палец скользит по моей онемевшей руке, и под прикосновением та становится чувствительной. По коже разбегаются мурашки. Я едва сдерживаю жалкий крик. 
— Что ты творишь?!
Взгляд уже не отвести, как бы я не старалась отвернуться, Горгон находит мои глаза и хитро всматривается.
— Играю, — он облизывает губы. — Ты же приш-ш-ш-ла развлечь меня, да? Цари обычно шлют тупых солдат. А ты… ты особенная. Интересная. Красивая. Даже не нужно похищ-щ-щ-ать. Сама пришла ко мне. За это стоит наградить тебя.
Горгон сжимает мой локоть пальцами, пока змеи с его головы сползают вдоль моего лба, обжигая склизким ядом щёки. Холодные, скользкие змеи обвиваются вокруг шеи, легко, но опасно сжимая.
— Убери их! — пытаюсь вырваться, но одна из змей сжимается вокруг шеи, и каменный холод сковывает горло. Дышать становится ещё сложнее. С губ срывается свист.
Как я могла так легко попасться? Теперь я не вернусь домой? Полидект убьет маму?
Нет. Нет! Я должна бороться! Хоть как-то вырваться из волшебных оков!
Медуз приближается вплотную, его торс касается моей брони. Чудовище нагло стягивает бронзовый лиф вниз, оголяя замёрзшую кожу.
Чувствую, как бьется его сердце. Быстро, как у хищника. Но моё разбивается о рёбра ещё сильнее. 
— Тварь. Я убью тебя!
— Нет, ты даже опустить руку не можешь, — вжимается в меня плотнее, чтобы я кожей ощутила теплоту и твердость его полуобнаженного тела.
Чудище так близко, что я не вижу ничего, кроме крепкой шеи с волевым подбородком и ядовитых змей, что продолжают переплетаться мордами около лица.
— Попроси остановиться, попроси пощадить, — шепчет Горгон, обвивая рукой мою талию. Пальцы слишком быстро развязывают ремни на броне.
— Просить... чудовище? — выдыхаю от неожиданного предложения. Обманывает, лжёт. — И ты отпустишь?
— Зачем мне отпускать красавицу? Ты станеш-ш-шь пополнением моей коллекции.
На глаза наворачиваются слёзы от змеиного удушья и безысходности. Не придумываю ничего лучше, чем до последнего бороться за жизнь и попытаться укусить самую крупную змею раньше, чем она вонзит клыки в меня.
Змея вырывается, но я сжимаю челюсть, причиняя боль и ей, и шипящему, но не отпрянувшему чудовищу.
Другие змеи сильнее стягивают узел на горле, вынуждая меня распахнуть рот и вдохнуть.
— Упрямая. Мне нравится жар в твоих глазах. Хочеш-шь, я превращ-щ-у его в настоящий огонь? Который застынет на века.
Ладонь скользит под тунику, касаясь живота. Каменный холод сменяется волной тепла. Очень жарко, очень страшно!
— Вот видиш-шь, — он прижимает губы к моему виску. Туда, где только что извивала голова змеи. Венка дергается. — Тело расскажет больше языка. Ты хочеш-ш-шь стать моей статуей? Изящ-щная, юная, с идеальными формами. Ш-шедевр.
Воспротивиться не получается, Горгон завладевает моими губами, сплетая языки во влажном поцелуе. Самом откровенном в моей жизни.
До него меня пытались поцеловать мужчины из царства, но все натыкались на отказ. Сейчас же...
— Ммм...
Вытолкнуть язык, укусить зубами не получается. Оттолкнуть тоже, ведь чудовище уже почти сделало меня одной из своих статуй. Заставило меня замереть в неудобной позе без возможности пошевелиться. 
Но почему? Почему я чувствую каждое прикосновение? Что за яд в кровь впрыснули гадкие змеи?
— Прими с-судьбу, моё лучш-ш-шее творение, — произносит прямо в губы перед тем, как скользнуть пальцами по бёдрам вниз и с силой раздвинуть их.