Персона. Одна в бездне. Книга I.

Толпа. Не организм, а анти-организм — слепая, пульсирующая протоплазма, лишенная не только лица, но и намека на душу. Шум здесь был не фоном, а субстанцией, агрессивной и всепоглощающей. Атмосфера порочного веселья, за которой сквозило тотальное разложение, то взрывалась дикими, отрывистыми криками, то тонула в гуле тяжёлых, монотонных битов, вырывавшихся из чёрных пастей колонок. Бас вдавливался в грудную клетку, не ритмично, а угрожающе, вибрации проходили сквозь полированный бетон пола, сквозь обмякшие тела, сквозь кости, достигая самого мозга, который уже перестал сопротивляться. Воздух в зале был густым, вязким, отравленным. Его не вдыхали, им давились.
Свет стробоскопов не освещал, а калечил пространство, рвал его на клочья вырванного времени. В этих вспышках лица возникали и испарялись, как невоплощённые мысли в сознании умирающего — гримаса экстаза, оскал отчаяния, пустота. Мелькали блики на золотых корпусах Rolex, кривые отражения в бокалах с amber-жидкостью, белые логотипы на чёрной ткани: Balenciaga, Saint Laurent, Tom Ford — панцири статуса, броня против внутренней нищеты. Всё это было мишурой, летящей в топку вечного «сейчас». Где-то на втором плане, из старых колонок у барной стойки, хрипел приглушённый рок — The Doors, Pink Floyd — голоса пророков, предупреждавших о пустоте. Здесь их превратили в саундтрек к её кульминации.
В эпицентре этой вакханалии, на холодном, липком от пролитых напитков полу, лежало тело. Не девушки, уже нет. Того, что от неё осталось. Тонкая фигурка в белом шёлковом платье, которое теперь казалось саваном. Каштановые волны раскинулись вокруг головы нимбом беспорядка и угасания. Лицо было бледным, почти фарфоровым в синих вспышках стробоскопов. Глаза, золотисто-карие, когда-то жившие целыми галактиками мыслей и боли, теперь были остекленевшими. Взгляд был направлен куда-то вверх, в дымную мглу под потолком, туда, где больше не было вопросов, а были только тяжёлые, цветные лучи, режущие тьму. Грудь едва вздымалась, слабое, редкое движение, последние колебания маятника, который вот-вот замрёт навсегда. Сама жизнь, казалось, затаилась в этом теле, решая, стоит ли задерживаться в таком месте ещё на один такт этого адского техно.
Воздух был коктейлем из ядов. Едкий, щелочной дым дешёвых сигарет и сладковатый пар от вейпов смешивался с удушающими нотами парфюма и кислым запахом человеческого пота. Но всё это перебивал резкий, травянисто-гнилостный запах марихуаны, он висел плотным одеялом, заполняя каждый угол, каждые лёгкие. Это был запах добровольного отказа от реальности, от памяти, от себя. Девушка знала его слишком хорошо. Она пришла к этому концу не по нелепой случайности, а по четкой, неумолимой траектории падения. Шаг за шагом. Выбор за выбором. Каждый раз — маленькая капитуляция. Каждый раз — молчаливое согласие с тем, что боль можно не чувствовать, а просто… отложить. До следующего раза.
По её щеке, оставляя светящийся след в ультрафиолете, скатилась слеза. Не тихая и печальная, а горькая, обжигающая, как расплавленный металл стыда. Она смешалась с тонким, тёмным ручейком крови, сочившимся из носа. Боль и стыд давно перестали быть разными чувствами. Они сплавились в одно целое — всепоглощающее, удушающее чувство собственного конца, которое она несла в себе, как матка несёт в себе зародыш небытия. Она осталась одна посреди сотен тел. Она потерялась не в пространстве, а во времени, в бесконечном, бессмысленном «сейчас», где прошлое было больно, будущее — страшно, а настоящее было лишь химической реакцией в крови.
Она нашла своё утешение в забвении, избрав тот самый путь, против которого когда-то отчаянно боролась, пытаясь вытащить других. Помогая не утонуть, она сама забыла, как плавать. Человек — существо, обречённое на повторение травмы. Он бессознательно воссоздаёт обстоятельства своего падения, тайно надеясь, что в этот раз финал будет иным. Но финал всегда один. Меняются лишь декорации зала, марка вещества в шприце, имя человека рядом. Суть — нет. Это была её личная трагедия, упакованная в дорогое платье и разыгранная на фоне дорогого клуба. Трагедия как роскошь. Распад как развлечение.
Никто не заметил её последний, судорожный вздох. Звук, похожий на хруст ломающейся внутри чего-то тонкого и сухого — может быть, последней иллюзии. На секунду в её остекленевших глазах, пойманных лучом стробоскопа, вспыхнула эмоция. Не боль, не тоска. Дикий, первобытный, животный страх. Страх того, кто в последнее мгновение вдруг увидел. Увидел не абстрактную «бездну», а её конкретную, беззубую, бесконечно пустую пасть. Это было то самое «столкновение» — когда все философские конструкции рушатся, и остаётся только голая, дрожащая плоть перед фактом абсолютного, равнодушного Ничто. Мир не отвечал. Кричать было больше некому и даже не на что. Страх промелькнул и погас, как искра в воде. Стекло в глазах стало абсолютным.
А толпа вокруг продолжала бесноваться. Тела извивались, восхваляя зелёного змея и блаженный химический дурман, дарящий плоти иллюзию жизни, а сознанию — иллюзию наполненности. Здесь не принято смотреть вниз, здесь принято танцевать. Танцевать по трупам собственных возможностей, по осколкам собственных «я», по могилам тех, кем ты мог бы стать.
Масса колыхалась, порочно притягивая к себе новых жертв, новых беглецов от самих себя. «Если ты долго смотришь в бездну, бездна начинает смотреть в тебя». Но здесь давно забыли, что бездна — это не сосед по бару и не тема для умной беседы. Бездна — это тишина, которая наступает, когда глохнет музыка и её уже не заглушить.
Где-то в самой сердцевине этого сияющего, грохочущего хаоса, за стенами из звука, за баррикадами из брендов, за рекой из алкоголя и тел, терялся человек. Тот самый, который когда-то, может быть, в другой жизни, верил, что страсть — это путь, а желание — компас. Человек обречён быть свободным, но здесь свобода выродилась в жалкий, унизительный выбор: какой яд принять сегодня, чтобы не видеть завтра. Какая иллюзия сгодится, чтобы не чувствовать дыру в груди.
И клуб продолжал жить. Его стены впитывали ещё одну историю, ещё одну тихую смерть среди громкого шума. Его системы вентиляции вытягивали последний вздох, смешивая его с дымом и парфюмом. Его ритм не дрогнул.
А девушка — нет.
И никто не задался вопросом. Не о том, где был сделан неверный шаг. А о том, что все шаги, ведущие сюда, были сделаны из одного и того же места, из глухой, невыносимой тишины внутри, которую так отчаянно, так безнадёжно пытались заглушить всей этой безумной, яркой, страшной красотой.

«Весь мир — дерьмо. Засохшее дерьмо высшей пробы.
Взблюем же, дети мои!..»
Готанда
(Харуки Мураками, «Дэнс, Дэнс, Дэнс»)
ГЛАВА I
Тремя годами ранее.
Сумрачный вечер. Не дождь, а его усталый, затянувшийся финал — мелкая, назойливая морось, крапающая по заляпанному грязному стеклу старого автобуса. Капли стекали вниз лениво, с неохотой, оставляя за собой мутные, извилистые следы, словно время здесь тоже текло густым, застывающим сиропом. Машины за окном с шипением разрезали лужи, вздымая грязные веера брызг на тротуары, равнодушно, без извинений, как и положено в мире, где каждый сам по себе. Свет фонарей, разбитый и умноженный каплями на стекле, играл с дождём, отражаясь в чёрном асфальте рваным, дрожащим блеском. Горящие окна домов по обочинам казались не уютными очагами, а жёлтыми, выжженными дырами в серой плоти ночи, лишь подчёркивая её скудность и беспросветную замкнутость.
— Вот и пришла долгожданная серая весна, — беззвучно подумала Лера, разглядывая на стекле дохлую муху. — Ну хоть снега нет и то радует. Как всё безлико. Как серо и предсказуемо скучно.
Муха была похожа на крошечный, идеальный символ всего дня, застывшая, бесполезная, случайно прилипшая к прозрачной, но непреодолимой границе между «внутри» — душным, пахнущим сыростью и чужими телами салоном и «снаружи» — бесконечным, холодным, мокрым ничто. Между бытием и не-бытием всегда всего одно стекло и на нём почти всегда есть мёртвая муха.
— Вот чёрт, — продолжила её мысль. — Сколько одинаковых существ бродит по улице. Все полны такого плотного, осязаемого безразличия, что его можно резать ножом. Интересно, если я сейчас упаду здесь и умру, разве кто-то поднимется помочь? Да хрена лысого, хоть бейся в конвульсиях. Будь честна сама с собой, как будто ты сама встала бы помочь. Встала бы? 
Эта мысль не пугала, она казалась единственно честной в этом вагоне лицемерия и усталости. Абсурд рождается не из столкновения жажды смысла с безразличной вселенной. Он рождается здесь, в автобусе номер 103, когда твоя жажда хоть какого-то человеческого жеста натыкается на сплошную стену чужих затылков. И этот мир, за окном и внутри него, молчал сейчас особенно громко. Он не просто молчал, он не замечал и в этом было его самое страшное определение.
Поднявшись с насиженного, ещё хранящего тепло тела места, Лера двинулась к выходу, на ходу толкнув плечом потного, раздутого индивида в меховой шапке-ушанке. Тот лишь буркнул что-то нечленораздельное, даже не обернувшись. Мех пах псиной и старым салом. Перед тем как выйти, она бросила последний взгляд на пассажиров. И заметила её, старую бомжиху, сидящую в самом углу. Алая вельветовая юбка, подол которой, казалось, подмёл не одну улицу, а всю историю городского падения; старая фетровая шляпа с жёлтыми, давно умершими бумажными цветами; телогрейка времён, наверное, Второй мировой, а может, и ещё старше.
— М-да… — пронеслось в голове Леры. — Если уж выделяться, то выделяться конкретно. Ну хоть кто-то осмелился быть не таким, как все. Быть заметным в своём падении, в этом есть какая-то дикая, извращённая честность.
Дверь со скрипом открылась, впустив внутрь порцию ледяного, влажного воздуха. Лера вышла.
Моросивший дождь быстро привёл её в чувство, смывая с кожи липкую плёнку автобусной атмосферы — запахи чужих тел, дешёвого алкоголя из чьих-то дыханий, усталости, пропитавшей обивку сидений. Она пошла вдоль улицы, и её шаги отдавались глухо, утопая в рыхлом асфальте.
— До чего удивителен мозг, — думала она, глядя под ноги, чтобы не наступить в очередную лужу-ловушку. — Вот иду по улице, вроде молчу, а на самом деле веду такой интересный диалог… с собой. Нахожу в своей голове мысли, порой даже умные. Интересно, о чём думает тот красавчик, что сейчас прошёл мимо? Наверное: «Какая страшная мокрая курица идёт, да ещё и вылупила свои пешки на меня…». Сам ты дурак, урод. Вот скотина.
Вот каков этот защитный механизм — мгновенная, ядовитая агрессия, направленная вовне. Спасительный яд, чтобы не утонуть в собственной, обнажённой уязвимости. Чтобы не признаться себе, как одиноко и страшно идти по этому мокрому, враждебному миру, где каждый огонёк в окне принадлежит кому-то другому.
Дойдя до подъезда, она застывшими, почти негнущимися пальцами набрала код квартиры.
— Би-ип… би-ип… би-ип… Да?! — из динамика вырвался голос, разрезанный хрипом помех.
— Хэй, привет, это я.
— Заходи…
Дверь с тяжёлым, больным скрипом отворилась. Затхлый, густой подъездный воздух ударил в лицо, знакомя со всеми своими отвратительными нотами: затхлая пыль, старая штукатурка, и, главное — едкий, въедливый запах мочи, въевшийся в стены, в ступени, в самое нутро здания.
— Блин, — мысленно выдохнула Лера, чувствуя, как её горло сжимается от тошноты. — Ну почему люди думают, что подъезды — это био-туалеты? Придурки. Хоть табличку вешай: «Не срать. Не ссать. Здесь живут люди». Хорошие, простые слова для дебилов. Хотя… хрена это поможет. Здесь даже стены уже пропитаны отчаянием. Они впитывают его, как губка, и теперь сами им сочатся.
Запах разъедал глаза, дыхание становилось прерывистым, поверхностным, будто само тело протестовало против необходимости дышать этой гнилью, против необходимости быть здесь, в этой промежуточной, "не-зоне" между улицей и домом. Это была территория чистой анти-гостеприимности.
Дождавшись лифта с его ржавыми, скрежещущими дверями, она поднялась на нужный этаж. Коридор был пуст и плохо освещён. Она нажала на старый, советский звонок-кнопку, и квартира за дверью взорвалась яростным, пронзительным чириканьем не птички, а её электронной пародии в предсмертных конвульсиях.
Когда дверь открылась, Лера увидела Киру. Та, как всегда, стояла в старых трениках с вытянутыми коленками, в футболке, повидавшей виды и, возможно, несколько философских диспутов, и в жутко тёплых, пёстрых носках, совершенно не вписывающихся в образ, но создающих его суть. Её короткие волосы были собраны тщетной попыткой в небрежный пучок, с которого выбивались тёмные пряди.
— Привет, — ровным, спокойным тоном сказала Кира. Однако, в её глазах, вспыхнула быстрая, тёплая искорка. — Рада, что ты пришла. Ты вся промокла. Что, на улице дождь?
Несмотря на внешнюю, почти стоическую сдержанность, она действительно была рада и это чувствовалось не в словах, а в микродвижениях: как её руки, осторожные, но настойчивые, протолкнули Леру в квартиру, как плечо на миг коснулось её плеча в жесте молчаливой солидарности.
— Ну да, — пробормотала Лера, сбрасывая мокрую куртку. — Весна же. Что ты хотела.
— Да ты что! — воскликнула Кира, и в её голосе зазвучала знакомая, спасительная нота лёгкого сарказма. — Удивительно! Я и не заметила, честное слово!
— А ты не заметила всплывшее говно у нас на улице? Весь тротуар. Наступать некуда, обязательно вляпаешься.
— Да, — Кира уже ставила на стол две чашки. — Похоже на наш универсальный принцип жизни: что ни сделай, как ни иди — всё равно вляпаешься. В грязь, в историю, в чувства… Главное выбрать, во что именно.
Квартира встречала своей привычной, почти утешительной обыденностью, которая здесь была синонимом спасения. Длинный, узкий коридор, ведущий вглубь частной вселенной. Тёмная кладовая, похожая на вход в пещеру. Небольшой зал с необычным, цвета выгоревшей крови, ковром на полу и книгами, громоздящимися стопками, как альтернативные миры в мягких обложках. Просторная кухня с бежевыми обоями и  розовый журавль-колокольчик на люстре, наследие более счастливого прошлого. И две комнаты по сторонам, как два полушария этого маленького, хрупкого мира.
Но главным был запах. Густой, тёмный, обволакивающий запах свежесваренного кофе. Он наполнял пространство, вытесняя память о подъездной вони, согревая изнутри ещё до первого глотка. Тело Леры, всё ещё подрагивающее мелкой, неконтролируемой дрожью после холода, начало понемногу оттаивать. Оно словно не желало окончательно возвращаться в реальность, боясь, что это тепло лишь мираж.
— Вот дубак на улице, — сказала она, прижимая ладони к горячей фаянсовой чашке. — Мороз прямо до костей пробирает. Если бы не этот чёртов дождь, может, было бы хоть чуть лучше…
— А ты куда ездила? — уточнила Кира, гремя посудой. — В такую погоду и собаку не выгонишь. Только отчаянные романтики осмелятся.
— Да так… В книжный. Засела там. Читала Мураками. Советую, кстати. Довольно… депрессивно-интересно. Как раз в тему.
На кухне кофе был идеальным. Не просто горячим, а шорячим как противоядие, настоящим, горьким, таким, от которого по телу разливается волна стойкости.
— Обожаю вредные углеводы и лишние калории, — сказала Лера, с наслаждением откусывая хрустящий, смазанный маслом тост.
Этот маленький, ежедневный ритуал — кофе, тост, разговор ни о чём — был не бытом. Это была форма тихого, упрямого сопротивления. Сопротивления серости за окном, холоду в костях, тому чувству растворения, которое подстерегало на каждом углу. Защищаясь маленькими удовольствиями, они отстаивали право на своё «я» в мире, который это «я» стремился стереть.
«Человек — это лишь то, что он из себя делает». Мысль, не принадлежавшая им, витала в воздухе, смешиваясь с кофейным паром и они обе, Лера и Кира, чувствовали это кожей: если они сами ничего не изменят, не выстроят свою судьбу вопреки, то город, погода, обстоятельства сделают это за них. Сделают тихо, незаметно, превратив в таких же безликих пассажиров автобуса номер 103, с мёртвыми мухами на стёклах их будущего. 
За окном окончательно стемнело. Дождь не думал прекращаться, он лишь менял такт, то усиливаясь, то затихая до шепота, как заговорщик. А где-то глубоко внутри Леры, под слоями усталости, кофе и разговоров, уже начинал формироваться тот самый, опасный вопрос. Вопрос, который позже, как кислота, разъест слишком многое: а что, если смысл — это тоже лишь иллюзия? Просто более сложная, социально одобренная, красиво упакованная? Такая же конструкция, как этот дом, эта улица, эта жизнь, придуманная кем-то другим?
Свет фонарей расплывался в лужах в разноцветные, маслянистые пятна, и казалось, что весь город медленно тонет в своём собственном, искажённом отражении. Выйдя от Киры на улицу, Лера почувствовала, как морозный, промозглый воздух впился в лицо тысячами невидимых игл, оставляя на коже ощущение почти физической, болезненной трезвости. Мелкие капли дождя прыгали по поверхности луж, как рассыпанный бисер — беспорядочный, суетливый и в конечном счёте абсолютно бесполезный. Полная луна лишь изредка пробивалась сквозь рваный занавес туч, освещая дорогу холодным, чужим, бездушным светом, светом космического равнодушия.
Ноги промокли насквозь ещё в первую минуту пути. Она в очередной раз корила себя за забывчивость, за то, что снова оставила перчатки дома. Но это было привычно, забывать о себе в мелочах, будто её собственное тело не заслуживало внимания и заботы, было просто транспортным средством для мозга, вечно занятого какими-то «важными» мыслями. Забота о себе — первый акт любви, в котором ей отказывали с детства, сначала другие, потом она сама.
Зайдя в родительский дом, она сразу, ещё в прихожей, почувствовала его. Нежный, сладковатый, до боли знакомый запах маминых коричных плюшек. Домашний уют обволакивал её, как тёплое одеяло, почти убаюкивая. И в этом тепле, в этой безопасности была скрытая опасность: слишком легко было забыть, расслабиться, впасть в спячку. Слишком легко было принять эту искусственную гавань за весь мир и не заметить, как за её стенами реальность остаётся прежней: холодной, мокрой и равнодушной.
Раздевшись, она почти бегом направилась в ванную. Душ стал ритуалом очищения не только от грязи. Она стояла под почти обжигающими струями, закрыв глаза, и вода смывала с неё не только городской холод, она смывала чужие взгляды, обрывки случайных фраз, подслушанных в автобусе, тяжёлую влагу с подкладки куртки. Она смывала, слой за слоем, саму сегодняшнюю Леру — уставшую, раздражённую, немного потерянную. Она не понимала, сколько простояла так, время под шум воды текло иначе, сбивалось с привычного ритма. Тело постепенно оттаивало, розовело, приходило в себя. И только тогда, когда пальцы перестали быть синими от холода, она осознала, насколько сильно замёрзла, насколько глубоко холод успел проникнуть внутрь, до самых костей, до самой души. 
Выйдя, она укуталась в большой, махровый, до потёртостей мягкий халат, его когда-то носил отец. В нём, в его простом, знакомом запахе стирального порошка и чего-то неуловимо старого, было что-то от утраченной опоры. От той безопасности, которой, может быть, никогда и не существовало в полной мере, но которую память, как искусный реставратор, упорно дорисовывала на картине прошлого.
На кухне сладкий, манящий запах булочек с корицей вёл неумолимую войну с её принципами. Как ярая, в теории, привержеенец всех мыслимых диет, она, конечно же, соблазнилась. На одну. Нет, на две. Это не было ни протестом, ни минутной слабостью. Это была тихая, ежевечерняя сделка с реальностью: сегодня можно. Сегодня — исключение. Завтра начнётся новая жизнь. «Завтра» — самое удобное время в расписании самообмана.
Для полного, абсолютного, почти греховного счастья она нарубила остатки куриного мяса, перетёрла его с твёрдым сыром, добавила зелени, щепотку каких-то пряностей и каплю майонеза — единственного соуса, который здесь когда-либо признавали. Заварив ромашковый чай, она присела на стул на кухне и погрузилась в тишину, нарушаемую только тиканьем часов.
Мысли, уставшие за день, теперь приходили медленно, тяжело.
Может ли один человек, один-единственный, хрупкий, полный сомнений, поменять идеологию всего мира? Не страну, не город — мир. Идеи, которые правят умами, сердцами, кошельками.
Поймут его или осудят? Примут как пророка или сожгут на площади как еретика?
Человек — это канат, натянутый между животным и тем, кем он мог бы стать. И Лере всё чаще казалось, что большинство людей так и зависает на середине этой канатной дороги — боясь сделать шаг вперёд, к неизвестности сверх-себя, и боясь сорваться назад, в хаос инстинктов. Они просто болтаются там, стараясь не смотреть вниз, в пропасть собственной нереализованности.
Ведь человек во все времена негативно, со страхом откликался на всё новое. Это наша суть, наша родовая травма — бояться неизвестного больше, чем цепляться за знакомое болото. И в очередной раз её умозаключения упирались в глухую, бетонную стену. Слишком сложно. Слишком глобально. Слишком… безнадёжно для одного замёрзшего и смертельно уставшего ума, который в глубине души просто хотел одного — покоя. Не счастья, не смысла. Просто тишины и покоя.
Уйдя в свою комнату, она твёрдо решила не думать. Решение, обречённое на провал. Постепенно проваливаясь в сон, Лера ещё долго слышала, как дождь упрямо, монотонно ударял по карнизу за окном. Он не думал прекращаться, будто город вёл долгий, бессвязный, никому не нужный монолог с самим собой, окончательно разуверившись в наличии слушателей.