Персона. Отражение в пустоте. Книга III.

Клиника «Эвридика» готовилась встречать Новый год. 
В холлах уже повесили гирлянды — дорогие, дизайнерские, ничем не напоминающие ту мишуру из детства. В ресторане накрывали праздничные столы, персонал суетился с украшениями, а самые общительные пациенты собирались небольшими группами, обсуждая планы на вечер. Кто-то даже пытался шутить, кто-то надеялся на чудо, кто-то просто ждал, когда этот день закончится.
Лера не ждала ничего. Она вообще старалась не ждать, слишком хорошо знала, чем заканчиваются ожидания. Поэтому когда суета вокруг достигла своего пика, она просто надела свой безразмерный вязаный кардиган, сунула ноги в угги и бесшумно выскользнула в ботанический сад.
Здесь было тихо. Под стеклянным куполом, защищающим от швейцарской зимы, царило вечное лето. Пальмы, папоротники, орхидеи — всё это буйство зелени казалось насмешкой над тем, что творилось снаружи. Там, за стеклом, лежал снег, висело серое небо и дул ледяной ветер. А здесь — влажно, тепло, и пахло землёй, жизнью, чем-то настоящим.
Лера опустилась в плетёное кресло, стоящее в самом центре оранжереи, рядом с небольшим деревцем, на ветках которого суетились разноцветные попугайчики. Эти птицы были единственными, кто не пытался её лечить, не смотрел с сочувствием и не задавал вопросов. Они просто жили. Лера любила за ними наблюдать.
Красный с синей головкой, самый нахальный, тут же спикировал к ней на плечо и ткнулся клювом в мочку уха.
— Привет, хулиган, — тихо сказала Лера, не шевелясь, чтобы не спугнуть.
Попугай что-то прощебетал в ответ и принялся перебирать клювом прядь её волос.
Лера закрыла глаза. За стенами оранжереи готовились встречать Новый год. Люди загадывали желания, надеялись на лучшее, верили, что следующий год будет добрее. А Лера просто сидела в кресле, слушала птичий щебет и чувствовала, как время течёт сквозь неё, не задерживаясь, не оставляя следа.
Ей нечего было загадывать. Ей не на что было надеяться.
Говорят, под Новый год всё всегда случается, — подумала она. — Только со мной почему-то никогда.
Попугай перелетел на спинку кресла и требовательно чирикнул.
— Да, ты прав, — усмехнулась Лера. — Надо радоваться мелочам. Например, тому, что ты есть.
Она протянула руку, и попугай тут же перебрался на палец, цепко впившись коготками в кожу. Лера поднесла его к лицу, рассматривая яркое оперение.
— Красивый, — прошептала она. — Хоть кто-то в этом мире должен быть красивым.
В этот момент стеклянная дверь оранжереи тихо скрипнула. Лера не обернулась. Сюда часто заходили пациенты, искавшие уединения, или персонал, проверявший порядок. Она привыкла не обращать внимания.
Но шаги, раздавшиеся за спиной, вдруг замерли слишком резко, слишком напряжённо. Лера медленно повернула голову.
В двух шагах от неё стоял мужчина. Высокий, в тёмном пальто, которое он даже не подумал снять, зайдя в тропическое тепло. Лицо его было бледным, глаза широко распахнутыми, а губы чуть приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова.
Он смотрел на неё так, словно видел привидение.
Лера нахмурилась.
— Вы что-то потеряли? — спросила она ровно, без интереса.
Мужчина моргнул. Раз. Другой. И вдруг до него дошло, что он стоит и пялится на незнакомую женщину, как ненормальный.
— Простите, — выдохнул он, и голос его оказался неожиданно глубоким, чуть хрипловатым. — Я не хотел вас напугать. Я… я адвокат, приехал к клиенту. Проходил мимо и увидел…
— Увидели что? — в её голосе мелькнула тень насмешки.
— Увидел вас, — сказал он просто. — И птицу. Вы с ней… это было красиво.
Лера усмехнулась, но усмешка вышла грустной.
— Красиво, — повторила она. — Странное слово для этого места.
Мужчина сделал шаг ближе. Осторожно, будто боялся спугнуть не только попугая, но и её.
— Можно присесть?
Лера пожала плечами.
— Здесь ничьей собственности нет. Садитесь, если хотите.
Он сел в соседнее кресло. Попугай на плече Леры настороженно покосился на незнакомца, но не улетел.
— Красивое место, — сказал мужчина, оглядывая оранжерею. — Не ожидал найти такое в клинике.
— Здесь много чего не ожидаешь найти, — ответила Лера, глядя куда-то в сторону. — Например, себя.
Он посмотрел на неё долго и внимательно. Так, как смотрят на картину, пытаясь разгадать замысел художника.
— Меня зовут Гадриэль, — сказал он наконец. — Можно просто Риэль.
Лера повернула голову и впервые посмотрела ему прямо в глаза.
— Лера, — сказала она. — Просто Лера.
— Очень приятно, просто Лера.
Она чуть заметно улыбнулась. Впервые за долгое время не попугаю, не себе, а живому человеку.
— А вы всегда так знакомитесь? — спросила она. — Подходите к незнакомым женщинам в ботанических садах и говорите, что они красивые?
— Только если они того стоят, — ответил Гадриэль, и в его голосе не было кокетства, только правда. Тяжёлая, давняя, выстраданная.
Лера отвела взгляд.
— Зря вы это, — тихо сказала она. — Я давно уже ничего не стою.
Он ничего не ответил. Только смотрел на неё, на эту хрупкую женщину в несуразном кардигане, с попугаем на плече, с пустотой в глазах и такой знакомой, такой родной линией скул.
Ева, — билось у него в голове. — Ева, это ты. Я нашёл тебя. Снова.
Но вслух он сказал другое:
— Можно я ещё приду? Завтра? Или послезавтра? Мне всё равно здесь бывать по делам.
Лера пожала плечами.
— Приходите. Попугаям будет с кем поговорить.
Гадриэль улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, тепло, почти счастливо.
— Договорились.
Он поднялся, кивнул ей на прощание и направился к выходу. У двери обернулся.
— Лера?
— Да?
— С наступающим Новым годом. Пусть он будет к вам добрее, чем вы думаете.
И вышел.
Лера осталась одна. Попугай перелетел обратно на плечо и требовательно чирикнул.
— Знаю, — сказала она ему. — Странный тип. Но… приятный.
Попугай чирикнул громче.
— Ладно, — Лера вздохнула. — Посмотрим.
За стеклянными стенами оранжереи кружился снег. А здесь, в тепле, среди зелени и птиц, впервые за долгое время, что-то шевельнулось. Что-то, похожее на крошечный, едва теплящийся интерес к жизни, людям, к завтрашнему дню.
В холле клиники Гадриэль остановился у окна и посмотрел на заснеженный лес. Руки его дрожали.
— Я нашёл тебя, — прошептал он одними губами. — Я снова нашёл тебя.
Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Тысячелетия ожидания, тысячелетия боли, тысячелетия надежды — всё это сжалось в одну секунду, в один взгляд, в одно имя.
Ева.
Он не знал, что скажет ей завтра. Не знал, как объяснит, почему смотрит на неё так, словно знает всю жизнь. Не знал, сможет ли помочь, сможет ли спасти. Но знал одно: он больше не уйдёт. Никогда.