Первая жена Кощея

Темнота была дышащей, живой, но Марья никак не могла поднять тяжелые веки, чтобы разглядеть того, кто стоял рядом. Приглушенные слова долетали до нее, как шелест опавших листьев. Не разбирая смысла, она все же смогла понять, что разговаривают двое: мужчина и женщина. Голоса показались знакомыми, но кому они принадлежали?

С трудом приоткрыв глаза, Марья тут же со стоном зажмурилась: свет ослепил и показался ярче солнечного. Все тело ломило, голова кружилась так, словно перепила хмельного меда. Распущенные волосы щекотали лицо и шею. Колени подогнулись, однако упасть не позволило что-то грубое, жесткое, впившееся в запястья.

- Ты так смотришь на нее, будто собираешься поять, - с усмешкой сказал женский голос. Ох, лучше бы она и дальше не понимала! – Пока не может сопротивляться.

- Нет, - глумливо рассмеялся мужчина. – Девкой взял бы, но не мужней женой. Из-под Кощея? Я свой уд не в отхожей яме нашел.

Вот теперь узнала. Княжич?! Не может быть! Да как он посмел?!

Марья снова осторожно приподняла веки и, перетерпев резь в глазах, увидела чуть поодаль две темные тени. Они стояли, не попадая в круг света от чадящих на стене смоляных факелов.

- А что ж раньше мешкал? Боялся, что Морей превратит в жабу? – продолжала язвить женщина. - Или что Кощей за  бубенцы на березу подвесит?

- Замолчи, Яга! – прикрикнул Княжич.

Мара-Марена! Так вот оно что! Добилась Ягна своего. Не смотрел на нее Иван, как ни старалась, так для темных дел сгодилась. Сводный брат и молочная сестра - что им обоим от нее понадобилось? И как вообще она оказалась здесь – знать бы еще, где? Похоже на пещеру.

Словно в ответ на ее мысли, мимо пролетел, едва не задев крылом, нетопырь и исчез в темноте. Осторожно скосив глаза, Марья поняла, почему ей так холодно. Она стояла босиком на камнях, а спину леденила и царапала каменная стена. Царапала сквозь короткую нижнюю рубашку, оставляющую открытыми колени и поднятые руки. Поднятые – потому что ее приковали цепями, вот они-то и не давали упасть.

Последнее, что Марья помнила, это как шла по тропинке к дому отца. Поднялась на крыльцо, открыла дверь… Что дальше? Словно в темноту окунулась. И очнулась в какой-то пещере, раздетая, разутая, простоволосая и прикованная.

От неосторожного движения цепь звякнула.

- Гляди, Княжич, очухалась, - заметила Ягна.

Хоть и минуло почти сто лет с тех пор, как пришла на Русь греческая вера, но далеко не всем была она по нраву. Принимали крещение в младенчестве, а вместе с ним и христианские имена, но коверкали их потом неузнаваемо. Елену звали Аленой, Ксению Аксиньей, Константина Костеем или Кощеем, а Агнию – Агной, Ягной или Ягой. А кто-то свои крестные имена и вовсе не помнил, поскольку звали их по-мирскому, так, как нарекли при рождении. Мачехе Любаве в крещении дали имя Агапе, но Марья узнала об этом случайно, от отца Морея – вот его христианского имени вообще никто не слышал. Да и было ли оно у потомственного знахаря-чародея?

Одна из теней шагнула в круг от факела, и Марья разглядела сводного брата. Золотом блеснули кудри, бледные глаза поймали свет, полыхнув по-кошачьи. Иван подошел вплотную, намотал на руку ее волосы, потянул, заставляя поднять голову и посмотреть на него. Лицо обдало зловонным от змеиного зелья дыханием, в которое струйками мешался смрад немытого тела и несвежей одежды.

Она не выносила его – с детства, с того дня, когда отец привел Любаву с сыном и сказал: «Вот твоя мачеха, Марьюшка, и твой брат». Богиня Марена забрала к себе мать, когда та рожала ее, Марью. И зачем только отцу понадобилась новая жена, да еще такая, которой плевали вслед?

Сына Любавы звали Княжичем в насмешку, поскольку прижила она его от дружинника Чурилы. В их диких муромских лесах еще живо было полюдье, когда посланники княжьи не на погосте собирали дань, а сами приезжали в деревни и кормились по дворам. Вот так и прикормила Любава Чурилу. Он уехал с податью, а та осталась в тягости. И не потому вслед плевали, что родила без мужа, а потому, что ненавидели сборщиков. Не силком ведь ее взял. Но Морею никто был не указ.

Нет, Любава Марью хоть и не любила, но не обижала – да и не посмела бы. А вот Иван, двумя годами старше, так и норовил толкнуть, ущипнуть или дернуть за косу. Отцу она не жаловалась, но спуску брату не давала. 

Хуже стало, когда вошла в девичий возраст. Не знала, куда деваться от его грязных потных лап. Теперь Княжич уже не толкал ее, а зажимал в угол и щупал, докуда мог дотянуться. Марья вырывалась, пускала в ход ногти и зубы, но тот лишь смеялся. И только когда Морей взял в ученики Константина-Кощея, Княжич присмирел. Стоило тому полоснуть тяжелым темным взглядом, как трусливый Ванька улетал быстрее ветра, злобно сплевывая и бормоча под нос проклятья.

Вот только сейчас защитить Марью было некому. Уехал любимый муж в Муром навестить мать и пропал. Затеяли князья Олег и Изяслав усобицу за город и принесли большую беду. Ждала Марья Кощея неделю за неделей, лила слезы. Не смерти боялась – не мог он умереть, но тосковала по нему и душой, и телом. Пришла к отцу скоротать время за разговором, и…

- Ну что, Марья, - прошипел Княжич ей в лицо, брызгая слюной, - попалась? Никуда тебе теперь не деться. Никто не знает, где ты. Никто не придет, не спасет.

- Чего ты хочешь? – с трудом шевеля тяжелым языком, спросила она.

- Ты знаешь, чего.

И вдруг словно проступило что-то сквозь черноту беспамятства. Как вышел ей навстречу Иван. Сказал, что Морея нет, скоро вернется. Предложил подождать. Не хотелось оставаться с ним наедине, но устала идти по жаре, жили они с Кощеем неблизко. Попросила воды, а пока ходил брат за ней, подумала, что давно пора ему своим домом жить. Хоть и дурной парень, но красивый, девки по нему сохнут. Взял бы ту же Ягну. Пусть хромая и горбатая, но лицом удалась, и любит его. Правда, болтали о ней всякое, что ведомы ей навьи чары, но Марья не верила.

А выходит, зря не верила. И не показалось, что у воды, которую принес Иван, странный вкус...

- Заклятье бессмертия! – потребовал Княжич, дернув цепь так, что врезалась в руку. – Скажешь – останешься жива.

- Она не может умереть, дурень!

Опираясь на палку с костяной рукоятью, к ним подошла Ягна. Ее так и звали: Яга – костяная нога. Когда-то мать пыталась вытравить ее в чреве, но не смогла и родила дочь с кривой ногой и горбом на спине. И все же выросла девица-краса, глаз не отвести. Вот только тот, кого на свою беду полюбила, не глядел на нее.

- Тогда подпалим ее, - Княжич сорвал со стены факел и снова подошел к Марье. – Не скажет – будет жить безобразной вечно.

Пламя лизнуло волосы. Почувствовав жар и вдохнув запах паленого, она вжалась в стену.

- Мара-Марена, дай мне силы! – зашептала, сложив пальцы тайным знаком.

Словно холодным ветром повеяло. Зашипев, факел погас. Ягна сняла со стены другой, но задуло и этот. Остался последний, едва превозмогающий тьму. Со свирепой бранью Княжич вытащил нож. Лезвие скользнуло по щеке Марьи, не причинив ей вреда, а кулак, нацеленный в живот, словно наткнулся на невидимую преграду.

- Сделай что-нибудь, Яга! – крикнул он.

- Ее хранит Марена, - вздохнула Ягна. – Не мне с ней тягаться. Я говорила, но ты не слушал.

С силой дернув Марью за волосы, так, что брызнули слезы, Княжич отошел и повернулся к Ягне.

- Что будем делать? Я думал, сможем заставить. Убить не выйдет. Бросить здесь – кто-нибудь забредет и найдет. А если вернется Кощей…

- Я завалю вход. А чтобы не кричала…

Ягна сняла что-то со стены, накрыла ладонью и зашептала над ней, поднеся руку к губам. А потом бросила на плечо Марье - живое, мохнатое. Скосив глаза, она увидела черного паука, взвизгнула и тут же почувствовала укол – как ледяной иглой, от которой по всему телу побежали такие же ледяные нити, свивая сверкающий кокон, превращая ее в неподвижного истукана.

Вот они - навьи чары!

Забрав последний факел, Княжич и Ягна ушли. Где-то совсем рядом раздался шум обвала. Марья осталась одна в полной темноте – прикованная к стене, неподвижная, оцепеневшая…

Двадцатью летами раньше

- Уйди, Морей, не место тебе, где баба рожает! – повитуха силой вытолкнула его из бани, откуда неслись пронзительные крики Добронеги. – Ты свое дело сделал, дай и нам сделать наше. Проверь, может, где остались замки не разомкнуты, лари и короба не открыты. А то на двор выйди и покричи, постони. Помоли Макошь и сужениц.

Жена не могла разрешиться от бремени уже сутки – день и ночь. Вчера утром, едва схватило, Морей отвел Добронегу в натопленную баню. Там снял с ее ноги сапог, дал напиться ключевой воды, развязал пояс и попрощался, как полагалось по обычаю, хотя сердце сжимало – словно и правда прощался навеки. Теперь оставалось только ждать.

Они прожили в супружестве пять лет, в любви и согласии, но бездетно. Тщетно Морей, знахарь, ведун-зелейник, чьи предки занимались этим с незапамятных времен, поил жену отварами целебных трав, окуривал чародейским дымом и читал наговоры. Вдвоем они молились женским богиням Макоши и Марене, делали им щедрые приношения, но месяц за месяцем исправно приходило рубашечное, и Добронега прятала заплаканные глаза.

И вдруг, когда уже совсем потеряли надежду, это случилось. Хоть и не принято было объявлять чужим о непраздности раньше, чем ребенок зашевелится под сердцем, они не смогли удержаться, похвалились своим счастьем. Может, за это и расплачивалась сейчас Добронега лютыми муками?

Не соврала повитуха, все, что мог, Морей сделал. И связка одолень-травы висела над полком, и колун-траву в теплом молоке давали пить. И все наговоры повторил он за эти долгие часы не по одному разу. И Макошь с сестрами рожаницами-суженицами молил как мог. Но повернулось дитя ножками и застряло. Привязывала повитуха Добронегу к печному воронцу, обмазывала живот сырым тестом, заставляла голосить благим матом и вопила вместе с ней, кидала под полок нож, чтобы тот разрезал боль. Ничего не помогало.

- Крепись, Морей, - выглянула она в предбанник, где ему полагалось ждать. – Заберет Мара твою Добронегу. И детку заберет. Крепись.

- Дай мне войти! – потребовал он, вцепившись в плечо повитухи. – Пусти меня к ней!

- Что ты, нельзя! – запричитала та, но Морей не слушал. Отпихнул и вошел в баню.

Добронега лежала на полке в одной рубашке, мокрой от пота. Распущенные волосы спутались и слиплись, лоб блестел от испарины. Лицо осунулось, закрытые глаза обвело черными кругами, губы обметало белой пеной. По огромному животу волнами пробегали судороги, и тогда роженица глухо и бессильно стонала.

Словно ножом разрезало Морея от боли – тем самым, который должен был разрезать боль Добронеги. Дыхание смерти уже коснулось ее лица - уж он-то хорошо это знал.

- Выйди! – приказал он повитухе.

- Нет, нельзя! – снова запричитала та.

- Выйди! – рявкнул, сопроводив такими словами, что старуху ветром сдуло.

Встав на колени, Морей поцеловал жену в мокрый лоб, провел по волосам… и сделал то, что было запрещено-заповедано. Сложил пальцы в знак, призывающий Макошь и Марену. Только один раз в жизни дозволялось ведуну обратиться к Великим матерям – и этот раз для него пришел.

- Великая Макошь, Мара-Марена, не забирайте мою любимую!

И повеяло ветром с двух сторон – теплым и холодным. Там, где они столкнулись, заструилось марево. А за ним появились два женских облика: светлая мать Макошь и чернокосая статная Марена.

Закружилась голова, зазвенело в ушах, потемнело в глазах. Стало трудно дышать, но Морей из последних сил стиснул пальцы, чтобы не разомкнуть невольно знак своего зова.

- Нет, Морей, - сказала Марена, и ледяной зимой отозвались ее слова. – Она уже на пути в навь. Никто не может вернуть ее, даже мы. Оставь мертвое мертвым.

- Но девочка еще жива, - возразила Макошь.

- Она тоже умрет.

- Прошу вас! – взмолился Морей. – Не забирайте хотя бы ее.

Великие матери переглянулись.

- Хорошо, - кивнула Марена. – Но ты отдашь ее мне. Не пугайся. Она не умрет. Никогда не умрет. В ней будет частица моей силы, и она станет служить мне в яви до скончания веков. Выбирай: или смерть, или земное воплощение Мары.

- Я согласен, - Морей с трудом проглотил слюну. – Только спаси ее.

- Никто не должен знать. Иначе смерть твоя будет страшной. Дочь – тоже. Пока не придет женское. Тогда расскажешь, и она увидит меня.

Макошь исчезла, а Марена, обтекаемая струями марева, подошла к полку. Положила руку на живот Добронеги, и по мертвому телу пробежала схватка, выталкивая младенца.

- Нарекаю тебя Мареной, - богиня коснулась лица девочки и повернулась к Морею. – Но ты дашь ей другое имя. Прощай. И больше не пытайся звать нас.

Темный призрак исчез, марево улеглось. Морей взял младенца на руки. Девочка не кричала, только пищала едва слышно, как котенок.

- Заряна! – крикнул он, и в баню вбежала повитуха, увидела дитя, всплеснула руками.

Отдав дочь старухе, Морей без сил опустился на пол. Привалился к дощатой стене и из-под опущенных век наблюдал, как Заряна перерезает пуповину, подложив под нее веретено, перевязывает суровой льняной нитью, которую спряла Добронега, скрутив в нее два волоска – свой и Морея. Очистив нос, уши и рот, повитуха опустила младенца в лохань с теплой водой, куда долила молока. Искупала, обтерла, положила на вывернутый вверх овчиной тулуп – чтобы росло дитя в достатке, а потом туго запеленала.

- Бери, Морей, нарекай имя.

Он с трудом поднялся, взял девочку на руки.

- Нарекаю тебя Велеславой. Велеслава, дочь Мореева.

- А теперь клади в зыбку и отнеси в избу. И похорони детское. О ней, - Заряна кивнула в сторону Добронеги, - не думай. Придут бабы, все сделают.

Дождавшись, когда Морей вернется, Заряна протянула ему обмытый и завернутый в лоскут послед.

- Под яблоней закопай. И смотри, пуповиной вверх, иначе земля будет к себе тянуть. Умереть может.

Не умрет, подумал Морей. Никогда не умрет…

Ледяное оцепенение, сковавшее его после призыва Великих матерей, разлетелось на осколки, и глаза обожгло слезами.

***

Церковь требовала хоронить покойника на освященной земле. Но где-то до сих пор сжигали – пуская в ладье по реке или на погребальном костре, пряча затем прах в столбцы-домовины на перекрестках дорог. Где-то клали в родовые курганы. А в их дремучих краях копали могилы-коломища, выбирая пригорки в рощах.

Добронега была сиротой, жившей из милости у старой тетки, да и та давно умерла. Мужа к телу усопшей жены не допускали до самых похорон. Обмывали, обряжали и оплакивали чужие люди. Добронега была заложней – умершей прежде срока, а таких покойников считали опасными и хоронили подальше от дома, чтобы не приходили и из зависти не вредили живым. Если церковного обряда над ними не творили, никому до этого не было дела. А вот не покрестить младенца – за этим следили строго.

Морей в нового бога не верил. Точнее, допускал, что он вполне может и быть, но не признавал его главным и единственным. Когда-то каждый был волен выбрать того бога, которого почитал более других. Кому был ближе громовержец Перун, кому солнечный Хорс или огненный Сварог, хотя и остальных не забывали, обращаясь к ним по нужде. В роду Морея поклонялись и служили женским божествам - Макоши и Марене. От них получали тайное ведовство и светлые чары. И каждый посвященный один раз в жизни мог обратиться к ним с особой просьбой.

Добронега – нежная, любимая, желанная – ушла от него, но остался плод их любви, Велеслава-Марена. Он старался не думать, что этой девочке предстоит стать телесным воплощением темной богини и жить вечно. Сейчас она была самым обыкновенным младенцем, в которой он искал черты любимой жены, ушедшей за окоем.

В церкви священник, не спрашивая согласия, выбрал имя по святцам и окрестил девочку с именем Мария. Услышав это, Морей вздрогнул.

Мария – так похоже на Марена. Случайно ли?

Мария, дочь Мореева. Марья Моревна, Мара-Марена…

Велеслава была забыта, как и сам он не вспоминал свое христианское имя – Никодим. Девочка, родившаяся слабой и хилой, выправилась, росла крепкой, пригожей и смышленой, во всем превосходя сверстников. Отец души в ней не чаял, но не баловал, с малых лет учил и женской работе, и тем премудростям, которыми владел сам.

- Смотри, Марьюшка, - рассказывал он в долгих прогулках по лесу, - это тирлич, трава злая, нам без надобности. Вот плакун-трава, оберег от нечисти. А это расковник, разрыв-трава, отмыкает замки, хранит от ран и от дурного глаза. От людей прячется, но нам с тобой открыт, есть у нас тайная сила от Великих матерей.

- Мы возьмем их с собой? – спрашивала девочка, осторожно приглаживая лепестки.

- Нет, сейчас не время. На Ярилин день, когда солнце на небе стоит перед поворотом к зиме, придем до света, поклонимся матери – сырой земле и попросим разрешения собрать травы. Тогда у них будет особая сила.

Марья схватывала все на лету, спрашивала, запоминала, и отец не мог на нее нарадоваться. Но иногда она замирала, глядя куда-то вглубь земли, и тогда Морей чувствовал, как по спине бегут холодные мураши.

***

На ладного, молодого вдовца засматривались и девки, и вдовицы, а то и мужние жены, но Морей никого не замечал. Жил с дочкой вдвоем на окраине деревни, у самого леса. С женской работой помогала Рада, сестра покойной матери, звавшая Марью внучкой. С остальным управлялся сам.

К нему приходили за целебными травами или за наговором, и он охотно помогал, порой без всякой платы. Никто, кроме него, не мог так легко угомонить буйного, примирить враждующих или найти потерянное. Но неизменно отказывался сделать приворот, заглянуть в будущее или отвести глаза тому, кого хотели обмануть.

- Не могу, - отвечал твердо. – Пропадет дар.

Приходили девки и жены в тягости, просили травки, чтобы скинуть нагулянный плод, - отказывал и им. Только однажды едва не дрогнул, когда со слезами умоляла Любава – та, на которую засматривался еще юнцом. Но тогда ей нравился другой парень, и он отошел в сторону, а потом бродил как-то по лесу, собирая травы, и встретил Добронегу из соседней деревни, которую полюбил.

- Помоги мне, Морей, - просила, заламывая руки, Любава. – Ты же можешь. Он взял меня силой, что я могла поделать? Прогонят из дома, где я буду жить?

Как и Добронега, Любава была сиротой, жила у чужих людей и выполняла самую черную работу за кусок хлеба и старую одежду. Да, он мог помочь – знал такие травы. Но так же знал и то, что ни Макошь, ни Марена не простят убийства младенца в чреве матери.

- Нет, Любава, - ответил, не глядя ей в глаза. – Не могу.

Не смог он помочь и Пребране, девушке, на которой отказался жениться обрюхативший ее парень, но у той хотя бы были родители. И все же она попыталась избавиться от ребенка сама, чуть не умерла, однако выжила. Родила девочку, здоровую и красивую, но с кривой ногой и горбом. Морей пытался помочь и все же до конца выправить не смог. А Пребрана выкормила грудью маленькую Марью.

Что до Любавы, ту действительно выгнали из дома, когда стал заметен живот. Приютила ее Рада, тетка Морея. Девушка скрасила одиночество немолодой вдовы, да и к мальчику, которого родила Любава, та привязалась. Морей заходил, помогал, чем мог. Пока была жива Добронега, делал это скрытно, не желая вызвать ревность жены. Потом – уже не таясь.

Он видел, как смотрит на него Любава, помнил, как сам когда-то не спускал с нее глаз, но что-то в нем умерло вместе с Добронегой. Как будто закрылось его сердце для любви. Плотские желания были, не без того, но с ними Морей научился справляться.

Так шел год за годом, и все же время взяло свое. Словно снегом припорошило его боль, осталась лишь память и светлая грусть. Однажды весной он понял, что снова хочет любить. Не только телом, но и душой.

- Скажи, ты сможешь стать матерью моей дочери? – спросил Морей, обнимая Любаву.

- Обещаю, что не буду обижать ее, - ответила она.

Это было не то, чего бы он хотел, но… по крайней мере, честно. И обещание свое Любава сдержала. Особой ласки от нее Марья не видела, но и обид тоже. Да и сам Морей не смог полюбить ее сына. Хитрый и трусливый Ванька Княжич был ему не по нраву, но приходилось терпеть.

Второй месяц Кощей сидел в смрадной яме-темнице. Если б не приносили каждый день кусок хлеба и жбан воды, решил бы, что забыли о нем навсегда. Что разрушен Муром до последнего камня и бревна, ушли оттуда все оставшиеся в живых, а его бросили. И сидеть ему в этом погребе, пока не захлебнется в собственных нечистотах.

Ах, да, не захлебнется. Не сможет. И не знаешь, радоваться этому или нет. Вечная жизнь в дерьме невеликое удовольствие.

К чему теперь жаловаться? Разве не он сказал, что хотел бы жить с Марьей до скончания веков? Нет, об этом не жалел, конечно. Но мог ли представить, что так все обернется, когда ехал из Мурома в забытую всеми богами деревню Корчевники и просился в ученики к знахарю Морею?

Неждан, Буланов сын. Кощей бессмертный…

Он даже не знал, жива ли мать, которую так не вовремя решил навестить. Угораздило выехать из дома именно тогда, когда князья Олег и Изяслав схлестнулись за его родной город. Они и ранее враждовали друг с другом за Чернигов, а потом Изяслав захватил принадлежащий Олегу Муром и пленил посадника. С тех пор прошел не один месяц, и Кощей вздумал узнать, как обстоят дела.

Марья не хотела его отпускать, беспокоилась.

Разве может со мной что-то случиться, смеялся он. Проведаю и вернусь. У нас с тобой впереди вечность.

Но получилось так, что именно в тот день, когда подъезжал к городу, княжеские войска сошлись в жестокой сече. Благоразумно решил объехать стороной и наткнулся на засаду. Схватили не как воина, а как соглядатая, привезли в Муром, уже с ликованием встречающий Олега.

Вот так и оказался Кощей в темнице. Не поверили, что не подглядывал с намерением донести Изяславу о силе Олегова войска.

Каждое утро, когда через решетку над головой падали лучи света, Кощей делал медной пряжкой зарубку на стене. И вот подсчитал – шесть недель и три дня. Марья небось все глаза повыплакала.

Он пытался спрашивать стражника, который приносил хлеб и воду, сколько еще его будут держать в яме, тот отмахивался: не ведаю. Но на днях все же соизволил сказать: вернув себе Муром, Олег захватил Суздаль и Ростов, после чего двинулся на Новгород. Был разбит и вернулся в Рязань.

- Приедет новый посадник – решит, что с тобой делать.

- А когда приедет? – уточнил Кощей.

- Да кто ж его знает, - сплюнул стражник.

Оставалось только одно: сидеть и ждать. Те чары, которым научил его Морей, были не из тех, что высвободили бы из заточения. Если б заковали в цепи, мог бы отвести глаза, чтобы вместо него в оковах оказался какой-нибудь куст. Но не было в яме ни цепей, ни куста. Только решетка над головой.

А еще он мог смотреть на полосы, которые солнце рисовало на полу и стенах, и вспоминать обо всем, что с ним произошло.

***

Появился на свет Константин-Кощей, нареченный при рождении Нежданом, в семье муромского кузнеца Булана и его жены Услады. Был он восьмым сыном, однако другие семь умерли в младенчестве. Родители уже отчаялись и больше детей не ждали, поэтому и дали последнему отпрыску такое имя. Впрочем, было и еще одно – обережное.

Как только назвал его отец при рождении, тут же вынес на крыльцо и повторил наречение с другим именем: Безобраз. Громко, чтобы услышали нечистые духи и не захотели забрать младенца с нелепым прозвищем.

Удался Неждан-Безобраз таким же хилым, как его умершие братья, но обликом - ни в мать, ни в отца, черноволосый и черноглазый. А как подрос – окреп, но остался худым и жилистым. Отец нет-нет да и кидал на него тяжелый взгляд, а потом переводил на жену, все больше пил хмельного меда и чаще поднимал на нее руку. А если сын пытался вступиться за мать, доставалось и ему.

Стукнуло Неждану пятнадцать, когда Булан, тяжело упившись, угорел в бане. Мать долго горевать не стала, вышла замуж за Авдея, соседа-вдовца, высокого, смуглого и темноглазого, с сединой в черных, как смоль, волосах. У того своих детей было пятеро, и Неждана там нисколько не ждали. Протянул он так год, за самой грязной работой, недоедая. Когда выпадало вольное время, уходил из города в лес – только там ему было хорошо. И словно какая-то сила бродила в нем, как сок в березе по весне, скрытая, неясная.

- Отпусти меня, матушка, - попросил Неждан в шестнадцатый день рождения. – Тяжко мне здесь. Пойду по свету лучшей доли искать.

- Ступай, сынок, - не стала перечить Услада. – Но только прежде послушай меня. Когда носила тебя, молила Макошь и Марену, чтобы ты родился и рос крепким. Пообещала, что будешь служить им, если услышат мою просьбу. Пришло время исполнить обет.

- Но как же, матушка? – удивился он. И добавил неуверенно: - И в церкви говорят, что бесы они.

- Не всему верь. Слышала я, живет в Корчевниках по северной дороге ведун Морей, их семья издавна служит Великим матерям. Попросись к нему в ученики. А если не найдешь или не возьмет, тогда иди куда глаза глядят. Только меня не забывай.

Как сказала это мать, так почувствовал Неждан: еще сильнее заиграло в нем то, что бродило тайными соками. Как будто кровь заволновалась, закипела.

Хоть и боязно было, но обет есть обет. Отчим возражать не стал. Собрал Неждан заплечную суму и пошел из города на север. В каждую деревню заходил и спрашивал, не Корчевники ли. В одной из них накормили и пустили переночевать в сенник. На следующий день к вечеру добрался. Встретил у околицы черноволосую девицу с красной лентой на лбу, пригожую, но хромую и чуть горбатую, узнал от нее, что Морей живет на окраине, у леса.

Деревня оказалась большой, дома – справными, но изба знахаря от них отличалась. Стояла она поодаль от прочих, отвернувшись от дороги, тремя окнами в лес.

- Дома хозяева? – крикнул Неждан, остановившись у плетня.

На высокое крыльцо вышли парень, его сверстник, и девочка чуть помладше. Взглянув на нее, Неждан почувствовал, как земля уходит из-под ног.

- Чего надобно? – неприветливо буркнул парень, глядя исподлобья.

- Морей здесь живет? – Неждан с трудом отвел глаза от девочки, смущенно опустившей ресницы.

- Зачем он тебе?

- Нужен.

- Я позову, - девочка метнулась в дверь, только хлестнула по спине толстая светлая коса да звякнули кольца на висках.

Парень рассматривал его в упор, с откровенной враждебностью, но Неждан взгляда не отвел, только сдвинул брови.

На крыльце появился высокий широкоплечий мужчина, еще нестарый, в накинутой поверх рубахи и портов вышитой свите, обутый в сапоги. Длинные светлые волосы Морея были заплетены в косу, зато борода - коротко подстрижена. Неждан в холщовой рубахе и лаптях с онучами, должно быть, выглядел рядом с ним нищим побирушкой.

- Зачем пожаловал? – знахарь нахмурил лохматые брови.

Неждан не ответил, покосившись на парня с девочкой: говорить при них о материнском обете не хотелось.

- Стой там, - понял его Морей и подошел к низкому плетню. – Ну?

Неждана обдало холодом прозрачных, как озерная вода, глаз, но тут же снова закипело в жилах, и лед внутри сменился теплом.

- Я из Мурома, - смело сказал он. – Мать обещала меня Марене и Макоши. Возьмете в ученики?

- Дай руку, - потребовал Морей.

Крепко стиснув его пальцы, знахарь опустил веки и замер, словно прислушиваясь к чему-то. Потом встряхнул головой и усмехнулся удивленно.

- Что ж… Как тебя зовут?

- Не… - Неждан запнулся. Собственное имя показалось совершенно неподходящим. Его и здесь не ждали, а он пришел. – Константин.

Это имя он вспоминал нечасто. Наверно, только в церкви, где изредка бывал с родителями. Там и мать вдруг становилась Варварой, а отец Димитрием.

- Иди сюда.

Дождавшись, когда гость зайдет во двор, Морей снова взял его за руку и подвел к крыльцу.

- Это Константин, - сказал он. – Будет с нами жить.

- Как? – прыснул парень. – Костатин? Что за имя такое?

- Умолкни! – приказал Морей. – Это Иван, мой пасынок. И Марья, моя дочь. Иван, отведи его к себе в боковушу, вместе будете.

- Но… - возмутился было тот, но тут же сник под холодным взглядом отчима. И бросил недовольно: - Пошли.

Оказавшись в просторных сенях, Неждан с любопытством огляделся. Дом его родителей был вдвое меньше, с заволочными оконцами высотой в бревно и закопченным деревянным дымником, который не справлялся с печным чадом. У отчима – попросторнее, но для восьмерых тесновато. Дети летом спали в подклете, а зимой теснились все вместе в избе на полатях, только Авдей с Усладой на печном лежаке. Здесь большая печь выходила в сени, обогревая собой и саму избу, и боковушу, и светлицу, куда поднималась узкая лестница.

- Тут спать будешь. На скамье, - Иван подтолкнул Неждана в тесную боковушу с одним окном, затянутым бычьим пузырем, и спросил враждебно: - Откуда ты только взялся?

- Из Мурома.

Сняв суму, Неждан положил ее на скамью и сел рядом.

- И что тебе понадобилось здесь?

- В ученики пришел к Морею проситься.

Спесь мгновенно слетела с Ивана, уступив место испугу. Но он быстро справился с собой, снова став надменным и высокомерным. Красивое лицо – наверняка нравится девкам! – исказила гримаса.

- Хочешь стать ворожеем?

- Ворожат – когда ворога зовут, - отрезал Неждан. – Хочу травы знать и наговоры. И светлые чары.

- Как скажешь... Костатин, - с усмешкой развел руками Иван. – Проклятье, язык сломаешь. Костей… Кощей – так проще. Да ты и есть такой – кожа да кости.

- А как тебя по-мирски кличут? – Неждан притворился, что не расслышал.

- Не твоя забота!

Откинув крышку стоящего в углу большого ларя, Иван вытащил пахнущий донником тулуп и бросил на скамью.

- Вечерять зовут, - заглянула в боковушу Марья и тут же исчезла.

Они сидели за столом: в торцах Морей и его жена Любава – сонно-задумчивая, словно и не заметившая появления нового человека в доме. Рядом с хозяином, друг против друга, Иван и Неждан, по правую руку от Любавы старуха Рада, по левую, наискось от Неждана – Марья. Если их взгляды встречались, у него снова шла кругом голова и пускалось вскачь сердце.

На девок он посматривал и раньше, на гуляньях, когда собирались молодые, плясали и пели. Красивые лица, ладные тела волновали и томили, наводили на нескромные мысли и жаркие сны, но еще не нашел ту, о которой мечтал бы и грезил. И вдруг Марья словно стрелой сразила, едва увидел. Хотя была совсем еще девочкой-отроковицей.

Впрочем, нет, в ее косе поблескивала лазоревая лента-воля – знак того, что уже пришел девичий возраст. Обликом Марья походила на отца – светлые волосы, широко расставленные большие глаза, то прозрачно-голубые, то почти синие, высокий чистый лоб под расшитым венцом. Неждан жадно схватывал каждую черту ее лица: и еще по-детски припухлые румяные щеки, и прямой нос, и тонкие брови вразлет, и нежные, как лепестки цветов, губы.

Марья стыдливо опускала длинные ресницы, но все же посматривала из-под них, а он так же смущенно упирался в свою миску, налегая на угощение. Еда на столе была простой, но сытной и вдоволь: ячменная каша с репой, рыбники из квасного теста, овсяный кисель с ягодами.

- Ешь, Константин, не щемись, - подала вдруг голос Любава. – Такой тощий, что смотреть жаль. Все кости наружу.

- Кощей и есть, - ехидно заметил Иван

С его недоброго языка и прижилось это прозвище, да так, что полное имя никто не вспоминал. Не обиды ради, а чтобы легче выговаривать, тем более был Неждан хоть и худым, но крепким и сильным. Да и сам скоро привык так, словно жил с ним от рождения.

Единственным, что осталось в ней живым, были глаза. Марья закрывала их, открывала, переводила взгляд из стороны в сторону, но какой толк от этого в кромешной тьме? Все остальное тело словно исчезло.

Отчаяние накатывало волнами, однако она не могла ни кричать, ни плакать, ни звать на помощь. А если б и могла – кто пришел бы?

Пещера… Единственное место, где поблизости были пещеры, - холмы над лесным озером в часе ходьбы от деревни. Место дикое, безлюдное. Если и забредет какой охотник, ему и в голову не придет, что под землей прикована цепями Марья, дочь Мореева. Заживо похороненная бессмертная подручная Мары-Марены, обреченная на вечность в могиле. Смешно, нелепо, страшно…

Но как она попала сюда? Ведь не несли же Княжич с Ягной ее на руках. Да и конь не прошел бы через бурелом. Разве что опоили ее навьим зельем, вводящим человека в беспамятство, заставляющим делать все, что прикажут. Опоили и привели. Раздели или заставили раздеться, приковали. Но зачем? Что бы она сделала против них двоих? Ее чары никому не могут причинить зла.

Да чтобы почувствовала себя униженной, опозоренной: раздетая, разутая, простоволосая, скованная цепями. Чтобы дрогнула и сдалась.

Княжич требовал у нее заклятье бессмертия – и откуда только выведал? Даже отцу Марья не открыла этой тайны. Нет, он знал, что дочери дарована Мареной вечная жизнь, но не то, что она разделила этот дар с любимым. Наверно, подслушал Иван их с Кощеем разговор перед свадьбой, рано утром на опушке леса. Вот только невдомек ему, что нет никакого заклятья. Что одному-единственному могла она передать этот дар – тому, с кем связана душой и телом, с кем будет вместе до скончания веков.

Но прошло с тех пор уже два года – чего же ждал Княжич? Удобного случая? Видимо, так. Вот и дождался – и Кощея нет рядом, и к отцу Марья пришла, когда ни его, ни Любавы не оказалось дома. Да и Ягну нужно было упросить о помощи. Хотя вряд ли она долго упиралась, на что угодно пошла бы ради Ивана. И Марью никогда не любила, хоть и приходились они друг другу молочными сестрами.

Она смотрела сквозь тьму, как в те мгновенья, когда приходила Марена. Это было как сон наяву, и потом Марья ничего не помнила – что делала, с кем говорила. Отец и Кощей рассказывали, что она исчезала и появлялась вновь. Если богиня хотела явиться кому-то в человеческом облике, брала на время ее тело, потому что только связанные обетом и лишь один раз в жизни могли увидеть бестелесную сущность Марены.

Но самой Марье, помимо этого, дозволялось звать ее и просить о помощи. Она позвала, и Марена защитила от огня и ножа. Неужели не спасет сейчас, когда ей ни сложить пальцы в тайный знак, ни шевельнуть языком?

Она звала Марену мысленно, отчаянным безмолвным воплем, вкладывая в него все свое существо. Но ответа не было. Неужели навьи чары отгородили ее от той, которой подчинялась навь? Или дело в том, что, живая душой и мертвая телом, Марья оказалась на границе меж двумя мирами?

Что ж, если Марена не захочет или не сможет ей помочь, останется надеяться лишь на то, что Кощей рано или поздно поймет, кто причастен к ее исчезновению, и вытрясет из Княжича душу. Но даже если узнает, где она, раскопает завал и вытащит, кто избавит ее от навьего заклятья?

Когда ничего не происходит, время останавливается. Сколько его прошло – день, неделя, месяц или год? Марья не знала. Ее разум словно затягивало патиной оцепенения и равнодушия. Все, что она могла, - перебирать события своей жизни, как бусины ожерелья, снова и снова. Нет, не переживая их опять, а будто отмечая: было это, и это, и то…

***

Детство – ясное и светлое, как один долгий летний день. Ярилин день солнцеворота, когда замирает светило на небе перед тем, как повернуть на зиму.

Отец рассказывал Марье, что выкормила ее Пребрана, мать Ягны.

- Если б не она, тяжело пришлось бы, Марьюшка. Хоть и обижена она была на меня, но не отказала.

- Почему обижена, батюшка? Что ты ей сделал дурного?

- Не хотела она рожать Ягну. Просила, чтобы помог ей. Чтобы не появилось дитя на свет. Но этого делать нельзя. Не простят Великие матери.

Уже потом поняла Марья: согласилась Пребрана кормить ее в надежде, что возьмет благодарный вдовец-ведун в жены. Но не смотрел на нее Морей, а потом и вовсе выбрал Любаву. Тогда былая обида выросла до небес, а от нее перешла к Ягне, которая заодно невзлюбила и молочную сестру. Так уж повелось, что добрые и недобрые чувства шли от родителей к детям.

Позорили взрослые Любаву, уверенные, что по своей воле легла она с ненавистным всем княжьим сборщиком податей, с насмешкой звали ее сына Княжичем – и дети не желали с ним водиться. Может, поэтому рос он злым и хитрым. Да и Ягна, которую дразнили за горб и хромоту, оказалась ему под стать.

Взрослые были слишком заняты, чтобы смотреть за детьми. Те собирались стайками под присмотром уже подросших, следивших за ними зорко, поскольку знали: случись что – спуску не будет. Наверно, еще тогда Ягна потянулась к Княжичу, чуя в нем такого же изгоя. Но тот не обращал на девочку никакого внимания. Ни когда были детьми, ни когда подросли и превратилась она, несмотря на свои изъяны, в пригожую девицу.

Парни по-прежнему на нее не смотрели. Кого-то отталкивал горб или палка – костяная нога. Кого-то пугали слухи о том, что спозналась Ягна с живущей за озером черной ведьмой Изборицей. Сама она, как и в отрочестве, вздыхала по Княжичу, а тот заглядывался на ее молочную сестру – свою сводную.

***

Марья любила лето и пронизанный солнцем лес, но то, как засыпал мир осенью, завораживало сильнее. Особенно волновал ее тот день, когда выпадал первый снег. Было в нем что-то тревожное, волнующее – тайное. Именно тогда вошла она в девичий возраст и узнала от отца, какая необычная судьба ей уготована.

Еще в начале своей тринадцатой весны заметила Марья, что тело ее стало меняться. Она вытянулась в рост, округлилась. Под рубашкой припухли два бугорка, а там, где только что все было гладко, появились темные волоски. Девочки-ровесницы шепотом обсуждали то, что с ними происходит. Те, кто постарше, рассказывали про «женское», добавляя тем же шепотом, что это значит: могут родиться дети. А откуда берутся эти самые дети, редко кто не знал: семьи были большими, спали все в одной горнице. Да и за скотиной наблюдали со жгучим любопытством.

Это новое знание будоражило и заставляло совсем иначе смотреть на парней-сверстников и тех, кто постарше. В их краях выходили замуж рано. Едва появлялась в косе цветная лента, долго не ждали, надевали невестину поневу и сговаривали. 

Когда-то парни и девки свободно выбирали себе пару, после чего женихи делали вид, что умыкают невест. Но затем вместо них стали решать родители. И все же Марья надеялась, что отец не станет неволить ее, не поведет к нелюбимому. Думать об этом было страшно – вдруг попадется такой отвратительный муж, как Княжич, от одних только потных лап и мерзкого запаха которого бросало в холодную дрожь.

С начала осени стало Марье совсем не по себе: хотелось то плакать, то смеяться без причины. Болела голова на закате, а днем тянуло в сон. И тревожило что-то смутное, неясное. А в тот день, когда землю припорошило снегом, увидела на рубашке темные пятна, и стало еще тревожнее.

Отцу она ничего не сказала, но тот узнал от Рады. И сделал то, что должна была сделать мать: расплел ее косу и заплел снова с лазоревой, под цвет глаз, лентой.

- Послушай меня, Марьюшка, - сказал он с тяжелым вздохом, надев ей на волосы венец. – Пришло время узнать важное. Очень важное. Ты должна была умереть вместе со своей матерью, но я умолил Марену спасти тебя. Она исполнила мою просьбу, с условием, что ты будешь служить ей… вечно.

- Вечно? Как это – вечно? – испугалась Марья.

- Ты не умрешь, пока стоит земля. Больше я ничего не могу тебе сказать. Скоро увидишь ее и узнаешь все, что должна знать.

- Но я не хочу! – она залилась слезами. – Все умрут, а я буду жить? Вечно служить смерти?!

Марья знала, что в их роду издавна служат Макоши и Марене, но навечно стать для смерти особой подручной? И что та заставит ее делать?

- Марена не смерть, - возразил отец. – Она – другая сторона жизни. Все вокруг нас умирает осенью, чтобы возродиться весной. Так и люди уходят из этого мира в другой, освобождая место тем, кому они дали жизнь.

- Лучше б ты позволил мне умереть, не родившись, - прошептала Марья, но так, чтобы он не услышал.

***

День шел за днем, ничего не происходило, и она уже начала думать, что не так поняла слова отца. Или он не понял то, что услышал от Марены.

Как же можно жить вечно?! Наверно, он имел в виду, что Марье придется служить ей до самой своей смерти – весь свой век. Это уже не так пугало. Она охотно и без особого труда перенимала от отца его знания и умения и готова была помогать ему во всем. Если, конечно, не придется выйти замуж, но пока об этом не хотелось даже думать.

Тем временем зима входила в свои права. Снег уже не таял, ложился покровом. В светелке, где жила Марья, по ночам было холодно, тепла от печи не хватало, но не спать же в горнице на полатях. Думать о том, что отец с Любавой по ночам занимаются… тем самым, не хотелось, а быть рядом – и того больше.

Как-то вечером Марья стояла у окна, закутавшись в тулуп, под которым спала, и глядела на метель – точнее, на белесую мглу: бычий пузырь и днем-то немногое позволял рассмотреть. И вдруг что-то произошло.

Под горлом сначала похолодело, словно проглотила кусок льда, а потом наоборот вспыхнуло огнем. Лицо кололо тонкими иглами, как на морозе. Обернувшись, она увидела в свете лучины марево, какое бывает в жару над землей: воздух плыл, растекаясь волнами. А за ними…

В испуге Марья закрылась руками, поглядывая между пальцами.

За текущими струями все более отчетливыми становились очертания высокой статной женщины с длинными черными косами.

- Здравствуй, Марья-Марена!

Это был не голос – слова звучали внутри нее, разбегаясь с кровью по жилам.

- Здравствуй… - прошептала Марья, чувствуя, как подгибаются колени.

- Ты ведь не поверила отцу, когда он сказал, что тебе придется служить мне до скончания веков?

По спине пробежал холод, словно распахнулось окно и метель запустила в светлицу свои снежные лапы.

- Значит, это правда… - она с трудом перевела дыханье. – И что я должна делать?

- То, чему тебя научил отец. Иногда я буду брать твое тело, если понадобится.

- Как? – испугалась Марья еще сильнее.

- Не бойся. Ты даже не почувствуешь. Если мне нужно будет явиться кому-то из смертных, я приду к нему в твоем облике. Своего у меня нет. То, что видишь ты и все мои служители, лишь морок. Но другие и его не могут увидеть.

- Почему я?

- Ты из рода тех, кто служит мне от века. К тому же обещана. Я забрала тебя из нави, теперь ты не сможешь войти туда, даже если захочешь. И старость над тобой не властна.

- Но… что скажут люди? – всхлипнула Марья. – Когда все будут стареть и умирать, а я – нет? Умрет мой отец, муж, дети, а я…

- На свете не одна твоя деревня, - оборвала ее Марена. – Найдешь, где поселиться, когда люди начнут дивиться твоей неуходящей молодости. Родители и так обычно умирают раньше потомков. Дети? У тебя не будет детей, Марья. Ты еще не поняла? Ты должна была умереть, поэтому в свитке жизни нет твоих детей. Мертвое не рождает живое. Ну а муж… Сейчас говорить об этом рано, время еще придет. Смотри и запоминай, - она подняла руку и скрестила три пальца, - если нужна будет помощь, зови меня. Ты бессмертна – но уязвима.

Воздух вновь пошел волнами, и видение исчезло. Зашипела и погасла лучина. Упав на лавку, Марья уткнулась лицом в тулуп и разрыдалась.

Сколько Княжич себя помнил, он всегда кого-то ненавидел. Не просто не любил, а до глубины души. Вряд ли тот, кто его не знал, мог предположить, что такой пригожий парень может быть таким черным изнутри.

С детства Княжич знал, что они с матерью живут у чужих людей из милости. И что помогают им – тоже из милости. Благодарность? Нет, это чувство ему было незнакомо. Как той мерзкой твари, которая кусает кормящую руку.

Мать при рождении выбрала ему имя Ратибор, но оно забылось. Звали по-церковному, а чаще – в насмешку! – Княжичем. Не было в деревне ни одного человека, от стариков до младенцев, которые не знали бы, от кого прижила его Любава. Смеялись над ней, а перепадало ему.

Однажды он подслушал – а в этом деле с ним никто не мог сравниться, - как сказал матери отчим Морей:

- Время неумолимо, но лживо и забывчиво. Сейчас над Ванькой глумятся. Его дети еще будут знать, от кого ты его родила, а внуки или правнуки уже станут говорить, что он и в самом деле был княжьих кровей.

Вот только меня к тому времени уже не будет на свете, зло подумал про себя Княжич. Что мне с их разговоров?

Был он не только темен душой, но и труслив. Боялся насмешек, боялся боли, а больше всего – смерти. Мысли о том, что его потомки будут жить, когда он уйдет в навь, грызли железными зубами.

Морея, женившегося на матери и взявшего их в свой дом, он и так ненавидел, а после этих слов возненавидел вдвое. Как и Марью – сводную сестру. Та хоть и росла без матери, но в холе и заботе. Отец любил ее больше всего на свете и лелеял как мог. Показать свою злобу Морею Княжич боялся, вымещал все на Марье.

Ударить ее, толкнуть, дернуть за косу – как будто на миг становилось легче, аж теплело на душе. Быть может, пожалуйся она отцу, выпори тот его вожжами – и задумался бы Княжич, а стоит ли продолжать. Но у Марьи привычки жаловаться не было. Она пыталась дать сдачи, пускала в ход ногти, но это еще больше его злило и раззадоривало.

Бесило и то, что Морея в деревне уважали и побаивались. Единственный сын зажиточных родителей, он получил от них большой справный дом и много всякого добра. Да и как знахарю платили ему за помощь немало. И все это должно было остаться Марье и ее мужу, а Княжичу предстояло строить свой дом и уходить туда. Ни с чем. Если только за женой получит чего-нибудь. Но кто в здравом уме отдаст дочь за него – за Княжича, даже если он пасынок Морея? Разве что такую же голодранку.

Он бы женился на Марье, но кто разрешит взять сводную сестру? С кем в доме едят, на тех не женятся.

***

Хоть и ненавидел Княжич Марью, но это не мешало хотеть ее, едва вошла та в девичий возраст. Ему уже стукнуло пятнадцать, и плотские желания терзали так, что ни одной ночи не проходило без жарких лукавых мечтаний с руками в портах. И не только по ночам – так и норовил он подглядеть, как девки и бабы купаются в реке, а если удастся, то и в баню сунуть нос, где голые, а не в рубахах. Разве ж можно было удержаться и не ублажить себя?

Когда купались парни в исподнем, Княжич ревниво посматривал, кого как одарило от рождения мужской снастью. Может, лишь казалось ему так, но выходило, что его богачество - самое неказистое. И снова перла из него злоба с завистью. И страх, что поднимут девки и бабы на смех, едва увидят. Поэтому хоть и был он известным рукосуем еще с отрочества, но на большее не отваживался, лишь бахвалился своими выдуманными подвигами без удержу. Однако никто не верил.

Были раньше времена, когда не видели ничего дурного в том, чтобы яриться до свадьбы. В праздники ночью купались все вместе, а потом скакали через костры, одежу утром долго искали по кустам. А если девка понесла – женились охотно, ведь та уже показала, что плодовита. Но церковь вбивала в головы, что поять девку или чужую жену – грех и блуд, и будут на том свете бесы вечно жечь срам каленым железом.

Молодые парни, у которых весь разум был в портах, надеялись со временем покаяться… ближе к старости. Тешились, когда получалось, но жениться - если, конечно, не по любви - уже хотели на целых. Да и родители следили за дочерьми, чтобы те себя соблюдали. Оставались молодухи, отданные за нелюбимых, только и тем без надобности были неумелые юнцы.

Не бреши, Княжич, говорили ему. Кто ж тебе даст потетериться? Разве что Яга – костяная нога. Бери, не раздумывай. Когда дерешь, горб не видно, да и нога кривая не мешает.

Яга Княжичу была без надобности. Хоть и бегала она за ним с детства, брезговал ею. А вот к ненавистной Марье с тех пор, как появилась у нее в косе девичья лента, тянуло изо всех сил. И ведь понимал, что, если пожалуется та отцу, ему несдобровать. Говорили, чары ведовские навредить никому не могут, но не слишком Княжич этому верил. Да и без чар мог Морей оторвать все, что бренчит от натуги ниже пояса.

Понимал – а руки сами тянулись огладить там, где мягко округлилось. И не только огладить, а сжать, стиснуть, смять до боли. Так, чтобы навернулись слезы. Хотелось увидеть ее страх, услышать мольбу. Но ни разу не доставила ему Марья такого удовольствия. Отбивалась молча и яростно. Зато по ночам в мечтах и в снах он брал ее так грубо, как только мог представить.

А потом появился Кощей, и от Марьи пришлось держаться подальше.

***

Едва увидев незваного гостя, Княжич понял: они будут заклятыми врагами. Словно подсказало что-то звериное, нутряное. Он таращился на высокого, худого, как жердь, парня со стянутыми узкой лентой черными кудрями и ничего не мог поделать с желанием вцепиться зубами ему в глотку. А уж когда увидел, как смотрит он на Марью, а та на него…

Думал, понадобилась тощему трава какая целебная или наговор, а Морей вдруг заявил, что тот будет с ними жить, да еще и спать устроил его в теплую боковушу, которую Княжич считал безраздельно своей. Задав вопрос, откуда этот клятый Кощей взялся, он обдумывал попутно, что бы такого сотворить и заставить того убраться подобру-поздорову – а если не слишком поздорову, тоже неплохо.

Но ответ поверг в тоску: Морей взял его себе в ученики. Еще один ведьмак поганый! И что тут поделаешь, если гадить ему - себе дороже. Только терпеть. И надеяться, что свернет Кощей шею… случаем. Все ведь бывает.

Но когда за столом тот снова начал переглядываться с Марьей, понял Княжич, что терпеть будет тяжко. Хоть и ненавидел он сводную сестру, но считал, что та принадлежит ему. А не ему – значит, никому. Но, похоже, ни Кощей, ни Марья с этим не согласились бы. Что-то между ними такое происходило.

День шел за днем, неделя за неделей. Давясь от злобы, Княжич выжидал, наблюдая. Хотя не очень-то и получалось. Мать занималась женской работой, а на его долю выпадала самая тяжелая и грязная мужская, тогда как Морей с дочерью и учеником запирался в чулане, где хранил свои травы, настои и прочие снадобья или уходил с ними в лес. А еще принимал болящих или сам навещал их, прихватив Кощея с Марьей.

Как-то раз Княжич подкараулил ее у лестницы в светелку, когда в доме – он знал это точно – никого не было. Та от неожиданности растерялась, и ему удалось втиснуть сестру между стеной и столбом, так, что Марья не могла вырваться. Как ни сопротивлялась она, Княжич задрал ее длинную верхнюю рубашку, стиснул ногу над коленом, полез выше.

Кровь стучала в ушах, глаза заволокло багряным, вставший колом уд норовил прорвать порты. Княжич не думал о том, что будет, если возьмет Марью силой – вообще ни о чем не думал, кроме одного – как наконец дать волю своему хотению. Одной рукой зажимал ей рот, чтобы не кричала, другой забрался под короткую нижнюю рубашку, отчаянно жалея, что не хватает третьей - дотянуться до завязки портов.

Но едва пальцы, пробившись между сжатыми ногами, коснулись затворов, как чья-то рука схватила его за ворот и оторвала от Марьи. Кулак с силой врезался в лицо. Отлетев в сторону, Княжич ударился головой о стену и сполз на пол. Перед глазами заплясали черные колеса, к горлу подкатила дурнота. Вытирая кровь с разбитой губы, он увидел, как Кощей одернул рубашку Марьи и обнял ее, утешая:

- Не бойся, больше он тебя не обидит.

Вытер ей слезы, погладил по волосам и обернулся к Княжичу:

- Если еще хоть раз подойдешь к ней, тебе не жить.

Из черных глаз так явственно плеснуло ночью и смертью, что тот поспешил подняться и, бормоча под нос проклятья, выскочил из избы.

***

День, второй, третий Княжич ждал, что на этот раз Марья все-таки пожалуется отцу, и бранил себя за то, что не смог удержаться. Ну пощупал бы ее немного, как обычно, ничего бы и не было. А теперь…

В тот вечер над столом висело тяжелое молчание. Марья прятала заплаканные глаза, Кощей угрюмо смотрел в свою миску, а Княжич набросился на еду так, словно голодал неделю. Морей переводил испытующий взгляд с одного на другого, потом все же спросил, что случилось.

Княжич едва не подавился и облизнул распухшую губу. Кощей отмолчался. Марья пробормотала, что напекло голову, когда полоскала на реке белье.

Ему было невдомек, почему сестра молчит. Будь он девкой, ждать бы не стал, выложил бы все отцу сразу. А то, чего Княжич не понимал, его злило. Многого не понимал, многое и злило. Если не сказать, все. А еще подслушал как-то давно слова матери, сказанные старой Раде. Мол, не слишком умным Иван удался, ничего не поделаешь. Может, поэтому Морей и не стал учить его своему ремеслу, а вовсе не потому, что это, как он сказал, от отца к детям идет, по роду. Кощея ведь взял.

Если раньше опасался Княжич одного Морея, то теперь еще и этого приблудного. Морей-то за все время его ни разу пальцем не тронул, хотя бывало за что. А боли Княжич боялся гораздо сильнее, чем брани. Брань – она что, на вороту не виснет. И ведь кто бы мог подумать! Тощий, в чем душа держится, глянешь – соплей перешибешь. А поди ж ты, какая силища, отшвырнул, как пушинку.

Спать в боковушу Кощей не пришел, устроился в чулане на лавке. Слышал Княжич, как заглянул туда Морей и о чем-то они говорили вполголоса. Так и вжался в свою лежанку у теплого печного бока. 

Вот расскажет ему сейчас Кощей, что случилось, и… что тогда? Отходит его Морей вожжами? Из дома выставит? Вырос уже, скажет, раз гудит в портах, иди, ищи себе в людях работу. Шестнадцать стукнуло, другие женятся и своим двором живут. И куда идти? Наняться за скотиной ходить? Или в город податься?

Но Морей вышел из чулана и отправился спать, не зайдя к нему. Обошлось?

Княжич не мог поверить, все ждал расправы и клялся себе самыми страшными клятвами, что больше даже не посмотрит на Марью, не то что дотронется. Сдалась она ему – взглянуть не на что, пощупать нечего. Если совсем припечет – и правда Яга сгодится, не откажет. Но от этой мысли аж передернуло, как будто влез рукой в падаль. Нет уж, лучше самому.

Марья и раньше его сторонилась, а теперь и вовсе держалась так, словно прятала в рукаве нож. Если и разговаривала с ним, то по самой большой нужде. А у Кощея, если видел Княжича с Марьей рядом, взгляд становился таким же черным и страшным, как в тот миг, когда сказал: подойдешь к ней – тебе не жить. Заливало зимним холодом, и старался Иван уйти побыстрее и подальше. Но издали все равно следил за ними – и по отдельности, и вместе.

Не сразу свыклась Марья со своей долей. Плакала и тосковала дни и ночи напролет.

Пока живешь – умирать страшно. А если знаешь, что не умрешь никогда, становится страшно жить. Все так ярко и остро, потому что имеет свой конец. А если конца нет – какой смысл? Все будет повторяться снова и снова…

Она не знала, что печалит и тяготит больше. Нужда вечно скитаться по миру? Или то, что у нее никогда не будет детей? Хотя, может, это и к лучшему – каково раз за разом видеть их смерть? А муж? Он станет стареть, потом умрет. Один, другой, третий… бессчетно. Как любить, зная, что в сравнении с вечностью это продлится лишь мгновение? 

Марена сказала, пока рано говорить о замужестве, но как же рано? Она ведь уже девица, и многие на нее посматривают. Сегодня только воля в косе, а завтра наденет невестину поневу, и придут сватать. Отец хоть и обещал не неволить, но кто знает…

Кто знает, что будет, если полюбит сама?

С той зимней ночи Марья сторонилась парней, не ходила на гулянья и девичьи посиделки, в праздники сидела дома.

- Что ж ты все в светлице своей, Марья? Что не выходишь никуда? – даже Любава удивлялась, холодная, неласковая, ничего не замечающая, живущая в своих думах. И как только отец женился на ней?

- Не тронь ее, - заступался Морей. – Не желает – не надо.

- Девичьи годы быстро пролетят, - вздыхала Любава. – Мужней женой уже не погуляешь.

Первый раз Марена забрала ее на исходе зимы, когда снег отяжелел и кружно осел вокруг деревьев. Говорила Марья с отцом о чем-то и словно уснула на полуслове. А когда очнулась, узнала от него, что исчезла, растаяла в воздухе, а затем снова появилась.

- Марена приходила за тобой, - вздохнул отец, погладив ее по плечу.

- А если кто-то увидит? – испугалась Марья. – Что станут говорить?

- Не знаю, - он развел руками.

Однако Марена появлялась, только если рядом никого не было. Или если Марья была с отцом. Она сразу узнавала этот смешанный с жаром холод, бежавший по жилам, от макушки до кончиков пальцев. К кому в ее обличье являлась богиня, о чем говорила – хоть и любопытно было, но понимала, что никогда не узнает.

К началу лета Марья устала горевать и смирилась. Что толку, если ничего не изменишь. День, ночь, снова день… Помогала отцу и мачехе, делала свою обычную работу, равнодушно уворачивалась от жадных рук Княжича. Все вокруг жили так, словно никогда не умрут. А она – бессмертная! – чувствовала себя мертвой. Да ведь и была такой – по воле Марены очутившейся между явью и навью. Ничего не ждала, и ничто ее не радовало.

***

Тем вечером, который Марья запомнила до последнего мига, все четверо сидели в горнице, дожидаясь, когда Любава управится с ужином. Отец плел из кожаных лент оберег, Княжич строгал какую-то щепку, стряхивая сор на пол, сама она вышивала рубашку. Считалось, что девица должна готовить себе приданое, - вот и готовила, как по повинности.

Кто-то крикнул снаружи, от плетня, но в окно видно не было.

- Посмотрите, что там, - приказал отец.

Марья сидела к двери ближе, но Княжич увязался за ней. Вышли на крыльцо и увидели за плетнем незнакомого парня в простой будничной одежде, высокого и худого. Ясно было с одного взгляда, что незнатен и небогат, если не сказать хуже. Красивым его тоже вряд ли назвали бы, с Княжичем не сравнить, но было в нем что-то особое, тайное, от чего Марья застыла на месте, как зачарованная.

Пробежало по жилам знакомое морозное тепло, и она испугалась было, что пришла за ней Марена, что исчезнет сейчас на глазах брата и этого парня. Но лишь дрожь, охватившая ее, становилась все сильнее.

- Чего надобно? – сорвавшийся по-петушиному голос Княжича заставил Марью вздрогнуть.

Услышав, что пришел парень к Морею, побежала за отцом, да так резво, словно волки за нею гнались. Позвала и остановилась нерешительно в сенях. Хотелось спрятаться в чулан – от незнакомца, чтобы больше не видеть? Или от себя? Но разве от себя убежишь? Выглянула снова на крыльцо, увидела, как разговаривает отец с незваным гостем, как берет его через плетень за руку, а потом ведет к дому.

Вблизи Марья рассмотрела его лучше. Темные глаза под густыми бровями смотрели настороженно. Длинные черные волосы падали из-под ленты-очелья на ворот холщовой синей рубахи, оставляя открытым высокий лоб. Впалые щеки и твердый, упрямый подбородок покрывала темная юношеская щетина. Губы… почему-то посмотрев на них, Марья испуганно опустила глаза и уперлась взглядом в лапти, надетые на онучи. Она уже и забыла, каково это – ходить в лаптях, с отрочества носила сапоги, а летом короткие кожаные постолы.

Как услышала, что тот будет жить с ними, все внутри обмерло.

А потом обмирало снова и снова, каждый раз, когда сидели за столом и она ловила взгляд его почти черных глаз. Было в них что-то теплое, как летняя ночь. И уже удивлялась Марья, как мог Константин показаться ей некрасивым. Так и тянуло смотреть на него. И имя его тоже нравилось – непростое, загадочное. Но привыкла потом, как и все, к короткому - Кощей. Даже оно, хоть и походило на обидное прозвище, все равно нравилось.

Нет-нет, говорила себе Марья, мне нет до него никакого дела, он мне даже и не нравится. Притворялась, что не становится трудно дышать, когда видит Кощея, не бьется сердце мелко и часто, как пойманный в ладони мотылек.

Притворялась – а сама украдкой, чтобы не увидела Любава, вытаскивала из короба новые рубашки, которые шила и вышивала в приданое. И вместо простых лент с кольцами носила поверх косы праздничные венцы. А перед тем как выйти к столу, покусывала губы, чтобы были покраснее, и терла ладонями щеки – хотя и так бросало в жар всякий раз, когда Кощей смотрел на нее.

А смотрел часто. Как только оказывались рядом. Сидели втроем в чулане, бок о бок, и Морей учил их своему ремеслу. Марья знала и умела уже намного больше, часто подсказывала Кощею, и тогда взгляды его были полны благодарности. А если шли втроем в лес за травами, он всегда подавал ей руку, помогая перебраться через ручей или бурелом. И так было жаль, когда отпускал.

А вот за столом, при всех, Марья старалась на Кощея не глядеть. Но тянуло – словно против воли. Тянуло и затягивало в омут его глаз – как все того же мотылька, упавшего в воду. Наверняка отец и Любава заметили, но хуже было то, что заметил Иван. И если его взгляд попадал в перекрестье третьим, вспыхивало в глазах злое пламя.

Марья старалась не оставаться с ним вдвоем, но Княжич так и норовил подкараулить там, где никого нет. Но если в баню она ходила вместе с Любавой и Радой, то ведь не отправишься с кем-то в нужник. Когда в очередной раз подстерег и притиснул к дереву, Марья пригрозила, что все же расскажет отцу. На время Княжич присмирел, но потом решил так: если уж сестра молчала раньше, то и теперь не осмелится заговорить.

Как-то раз Марья с отцом встретили в лесу волка. Морей пошел зверю навстречу, вытянув вперед руки и что-то тихо говоря. Тот развернулся и бросился в чащу, поджав хвост, но она запомнила волчий взгляд – холодный, безжалостный. Точно так же смотрел Княжич, когда прижал ее к стене под лестницей. Помощи ждать было неоткуда. Морей с Кощеем ушли к захворавшему кузнецу, Любава и Рада стирали белье на реке, а ее отправили домой с коробом уже выполосканного.

Как ни отбивалась Марья, силы были заведомо неравными. Да и брат, похоже, совсем потерял рассудок. Она уже думала, что сейчас возьмет ее силой, как когда-то его отец Любаву, но неожиданно появился Кощей. Отшвырнул Княжича прочь, обнял, утешая и обещая, что больше ее никто не обидит.

- Почему ты не расскажешь отцу? – спросил, когда Иван выскочил из избы, утирая рукавом разбитую губу.

- Жаль, - пряча глаза, ответила Марья.

- Его жаль? Княжича?

- Нет, Любаву. Выгонит отец его из дома, а ведь он ей сын, тосковать будет. И ты не говори, прошу тебя.

- Какая же ты, Марьюшка… - отпустив ее, Кощей покачал головой. – Хорошо. Не бойся, больше не осмелится. Он ведь трусливый, как дурной пес.

***

Кощей свое слово сдержал. Когда спросил Морей, почему тот ушел из теплой боковуши в холодный чулан, ответил, что нет больше сил с Иваном спать, уж больно тот ветры пускает по ночам. Может, и не поверил Морей, но допытываться не стал. А вот Марья долго смеялась, когда Кощей рассказал ей об этом.

Теперь Княжич обходил ее за версту, только поглядывал злобно и бормотал что-то себе под нос. Она надеялась, что найдет наконец брат зазнобу, но не ладилось у него с девушками. Только Ягна по-прежнему сохла по нему, но тот словно и не замечал.

А вот сама Марья уже перестала обманывать себя. Признала, что полюбила Кощея, и было ей от этого так горько - когда поняла, что и он смотрит на нее по-особому. Запрещала себе думать о нем, только плакала в своей светлице. 

Снова пришла зима, укрыв все вокруг белым погребальным покровом Марены. И каждую ночь Марья ждала, что придет к ней богиня – ведь обещала. Скажет, как быть. Но нет. Тело ее иногда забирала, но сама не появлялась.

А тут еще Рада начала без конца ворчать, что пятнадцать стукнуло, пора бы уж и заневеститься. К чему тянуть, девичий век короток, еще немного – скажут: перестарок. И не возьмет никто, так и останутся с Ягной вековухами. Но та-то хоть горбатая, а эта что?

Любава помалкивала, но вдруг взялась перетряхивать лари и сундуки. Достала расшитую солнечными знаками невестину поневу, встряхнула.

- Примерь, Марья.

С ужасом смотрела она на пестрое полотнище. Как обернешь его поверх рубашки, выйдешь на улицу, так все сразу узнают: к Марье Моревне можно слать сватов. Даже под зимним кожухом заметят.

- Нет! – она оттолкнула руку Любавы.

На шум вышел из чулана отец, увидел поневу, прикрикнул:

- Оставьте ее!

- Но, Морей… - попыталась было возразить Рада.

- Я сказал, оставьте! Неволить не буду. Не захочет замуж – не выйдет.

А вечером, когда по обыкновению сидела Марья в светлице у окна, закутавшись в тулуп, поднялся к ней, встал за спиной, положил руки на плечи.

- Люб он тебе, Марьюшка? – спросил тихо.

Показалось, что ударили ножом под сердце и повернули в ране. Закрыла ладонями лицо, заплакала.

- Нельзя мне замуж, батюшка, ты же знаешь. Ни за него, ни за кого. Он состарится и умрет, а я останусь. Не хочу такого, ни себе, ни ему. Никому. Лучше одной. Вековухой – вечно.

Отец не ответил. Поцеловал в висок и вышел.

Марье было больно и за него тоже. Но он сделал свой выбор: упросил Великих матерей дать ей жизнь. Теперь настал ее черед выбирать. И кто бы знал, как тяжело это было сделать.

- Мореюшка, помоги, родненький.

Заплаканная баба так низко надвинула на лоб рогатую кику, что та нависла над глазами. Как будто спрятать их хотела. Морей терпеливо ждал, когда она наконец перестанет причитать и перейдет к делу.

- Говорят, ты можешь узнать, в тягости кто или нет.

- Зачем? – поморщился знахарь. – Зашевелится младенец, вот и узнаешь. Или грех какой случился?

- Случился, батюшка, - завыла баба. – Попутали нечистые.

- Травить все равно не буду, и не проси.

- И не надо. Мне бы узнать только, тяжелая ли. С мужем давно ничего, не хочет меня. Есть у него полюбовница.

- И что делать будешь, если понесла?

Морей запретил себе судить тех, кто к нему приходит. Его дело – помогать, если может. А с совестью пусть сами разбираются. Ему бы со своей как-нибудь в лад прийти.

- Напою сикерой допьяна, лягу с ним рядом, потом скажу, что все случилось, а не помнит – ну так сам виноват.

- Хорошо, помогу. Но стоить будет дорого.

Были те, с кого денег вообще не брал. Но вот таких хитрых – не жалел.

- Сколько скажешь, столько и дам, батюшка.

- Пойди на пруд, налови десяток лягух побольше. Смотри, чтобы целые были, осторожнее.

Баба вытаращила глаза и сама стала похожа на квакшу. Но перечить не осмелилась. Подхватила подол и побежала.

- Зачем лягухи, батюшка? – лаской юркнула в чулан Марья.

- Не подслушивай, как Княжич, - нахмурился Морей.

- Разве мне не надо знать?

- Надо. Узнаешь.

И понимал он, что должен всему ее научить, но словно огнем жгло изнутри, когда касалось бабьих дел. С тех пор как сказала Марья, что никогда не будет у нее детей. Видел ведь, что мается и тоскует. Знал за собой вину – это он выбирал для нее между смертью и вечной жизнью. Но что теперь поделаешь.

Баба вернулась с лягухами в коробе, и Морей протянул ей глиняную посудину.

- Пойди в нужник и помочись сюда. И принеси.

- З-зачем? – та аж заикаться начала от стыда и испуга.

- Пить будешь! – рявкнул Морей. – Или делай что сказано, или иди отсюда.

Пока баба сидела в отхожем месте, он перебрал лягух, оставил самую крупную, а прочих отдал Марье, чтобы выпустила в траву. Потом оттянул лягушью кожу, проколол кончиком ножа и накапал туда через полый стебель мочи.

- Держи, - протянул бабе лягуху. – Дома посадишь в кувшин с водой. Если через два дня отложит икру, значит, ты в тягости*.

- Это правда? – удивленно спросила Марья, когда на дорожке смолкли шаги. – Отложит икру?

- Ты же слышала, - Морей недовольно дернул уголком рта. – К чему мне ее обманывать? Хватит того, что она будет своего мужа дурить.

Марья убежала, а он сел на лавку, обхватив голову руками. И такая вдруг напала тоска – хоть волком вой.

Пока дочь была маленькой, старался не думать о ее доле. Радовался, что есть у него память о любимой Добронеге. К тому же других детей так и не появилось. Любава дважды скинула плод, а потом и вовсе перестала тяжелеть. Но чем старше становилась Марьюшка, тем смурнее было у Морея на душе.

Пытался убедить себя, что будет она жить вечно, а значит, не исчезнет его род на земле. Хоть что-то от него да останется. Пусть не так, как заведено у людей, от колена к колену, но ничего не поделаешь. И все же…

Он знал, каково это: терять любимого человека. А Марье предстояло любить и хоронить любимых не раз и не два. Бессчетно. Или… не любить вовсе.

С той зимней ночи, когда явилась ей Марена, стала Марья сторониться парней, да и со двора без большой надобности выходила все реже. А потом появился Константин-Кощей, и все изменилось.

Морей все видел, все замечал, хоть и помалкивал. Видел, как они с Марьей смотрят друг на друга, как смущаются и краснеют от случайных прикосновений. И каким бешенством наливается при этом Княжич.

Ванька и раньше зыркал на нее, как кот на мясо, и это тревожило. Спрашивал дочь, не обижает ли ее брат, но та отнекивалась. Ивану сказал прямо: пальцем тронешь Марью – выгоню из дома. Нет-нет, никогда, клялся всеми богами пасынок, слишком честно глядя в глаза.

Кощей Морею нравился. Сразу понравился, едва увидел. А как взял за руку, почувствовал ту силу, которую Великие матери давали тем, кого считали своими. Был парень обетным – вымоленным и обещанным богиням, и это по-особому роднило их с Марьей. Вряд ли слепой случай привел его в Корчевники.

Кто-то, может, удивился бы, чем привлек Марью угрюмый, молчаливый, не слишком ладный снаружи Кощей, но Морей видел его иначе. Тот свет, который шел изнутри. Не зря любили ученика знахаря дети и животные. Кот-крысолов терся о ноги, корова радостно мычала, конь целовал в щеку. Даже самые крикливые младенцы успокаивались у него на руках.

У Кощея были чуткие пальцы, которые собирали боль и заставляли ее утихнуть. А еще боль подчинялась его мягкому низкому голосу и уходила, заговоренная. Он понимал с полуслова все, о чем рассказывал Морей, спрашивал, запоминал. Был почтительным, но без раболепства, мог и поспорить, если с чем-то не соглашался.

Сложись все иначе, Морей без сомнений отдал бы за него дочь, но… Он понимал: сейчас для обоих любовь, первая, нежная, только зарождается, она сама по себе радость, не требующая ничего большего. Но это не длится долго, очень скоро станет мало, и все изменится. И ему заранее было больно за них обоих.

***

- Что случилось? – спросил Морей, зайдя в чулан. – И почему ты здесь?

Что-то произошло, он понял сразу, увидев за столом заплаканную Марью, угрюмого более обычного Кощея и Княжича с разбитой губой.

- Уж больно пердит Ванька, - буркнул Кощей. – Глаза ест, до слез.

- И это все?

- Да.

- Кощей, не лги мне! – разозлился Морей. – Обидел  Марью Иван? Это ты ведь ему ряху разбил?

- Она просила не говорить, - после долгого молчания ответил тот. – Не за него боится, за Любаву. Что та горевать будет, если…

- Если выгоню паскуду из дома?

- Больше он к ней не подойдет.

Кощей сказал это так твердо, что Морей только похлопал его по плечу и вышел, не добавив больше ни слова.

И если других это подтолкнуло бы друг к другу, Кощея с Марьей – напротив, развело. Точнее, Марья теперь старалась держаться от парня подальше, плакала по ночам в светелке, а тот ходил мрачнее тучи. А потом Рада с Любавой заговорили о замужестве, и Морей пришел к дочери, намереваясь узнать наконец, в чем дело. И узнал – что намерена та навечно остаться в девках.

Так прошло два года. Сверстницы Марьи уже нянчили детей, а она так и ходила в рубашках и девичьем венце. У Морея изнылось сердце смотреть на нее и на Кощея. И однажды не выдержал. Увидел, как взял тот Марью за руку, а она вырвалась и убежала. Пришел в чулан, где ученик лежал на скамье, глядя в потолок, сел в ногах и сказал:

- Люб ты ей.

- Правда? – с горечью усмехнулся Кощей.

- Обетная она. Вымолил я ее у Марены, но теперь служит ей.

- Я тоже. И меня мать обещала Марене и Макоши.

- Знаю, - Морей потер ноющие виски. – Вот только Марья должна была умереть. Я бы охотно отдал ее за тебя, если б она могла. Может, уйти тебе? Не подумай, не гоню. Но если будет легче, держать не стану.

Кощей долго молчал, потом сел, вздохнул тяжело.

- Не смогу. Уйти не смогу. Уж лучше так, чем вообще ее не видеть.

- Ты молодой, полюбишь другую. Женишься.

- Нет, - Кощей упрямо помотал головой.

Наверно, правильнее было бы все же выставить его за порог. Перемучились бы – и он, и Марья, а там улеглось бы. А вот не мог. Потому что помнил себя. От Любавы когда-то отступился – хоть и нравилась, но не любил. От Добронеги сам бы не ушел. Лишь бы быть рядом, видеть ее. Даже если б знал, что никогда не будет с ней.

- Ну как знаешь.

Морей поднялся и вышел. Не его это была тайна, чтобы рассказывать, почему Марья не хочет замуж за любимого. Но с того дня повисло в воздухе что-то томящее, тревожное, как собирающаяся гроза. Уже где-то поблескивали молнии и глухо ворчал гром. Чувствовали это все. Иногда гроза проходит стороной. Но эта – не прошла.

***

- Не испортил бы Кощей девку, - сказала Морею Любава. – Смотрит на нее, как кот.

- Не твоя забота! – вскипел он. – Лучше за сыном своим приглядывай, пока я ему руки не пообломал.

- Женить бы его, Мореюшка. Ивана.

- Так за чем дело стало? Давно пора. Рада живет у нас. Пусть Иван берет жену и идет в тот дом. Или я должен невесту искать?

Княжич сначала уперся, но когда узнал, что ему отдадут дом Рады, нехотя согласился. Сватов отправили к зажиточным соседям, и те не возражали, однако сама Алена, красивая и неглупая, с плачем ответила, что скорее утопится, чем выйдет за Ваньку Княжича. Так дело и не сладилось.

Морей помалкивал, Любава кручинилась, Рада ворчала, что девки пошли слишком уж переборчивые и много взяли себе воли, а Княжич злился на весь свет пуще прежнего. Только Марья с Кощеем не замечали этой суеты, все чаще поглядывая друг на друга, словно уже устали бороться с собой, словно сил не осталось.

Снова пришло лето, и перед Ярилиным днем собрался Морей в лес отметить места, где растут особые травы – те, которые собирают в праздник до света. Без отметин в полутьме не найдешь. Но прибежали за ним – позвать к мальчику с падучей.

- Иди, батюшка, - сказала Марья, посмотрев искоса на Кощея. – Мы сами отметим.

Когда Морей вернулся домой, Рада напустилась на него:

- Ты с ума спятил – отправил девку с парнем в лес одних? Уже вечереет, а их все нет. Хочешь, чтобы в подоле принесла?

- Не принесет, - отрезал он и подумал, что была бы хоть крохотная надежда на это, сам бы запер их в чулане вдвоем, пока Марья не вышла бы оттуда с пузом.

Они вернулись, когда месяц на небе повернул за полночь.

- Прости, батюшка, сбились с тропы, заблудились.

Марья подняла на него сияющие глаза, и он узнал в них то самое отражение звезд, знакомое с той далекой летней ночи у реки, когда впервые прижимал к груди Добронегу. А вот Кощей наоборот глаза опустил, стиснул челюсти так, что проступили желваки. Но Морей, усмехнувшись, коснулся его плеча и ушел спать. Укладываясь на печной лежанке рядом с Любавой, думал о том, что Марья с Кощеем наверняка еще долго будут обниматься и целоваться под лестницей, а вставать уже совсем скоро – идти в лес за травами.

Сон не шел. Рядом тихо посапывала та, которая не стала заменой его первой жене. Морей никогда не обижал Любаву, заботился о ней и о ее сыне, но… не любил. Надеялся, что полюбит - не смог. И она, молчаливая, неласковая, отвечала тем же. Марья была его единственной отрадой. И вот вдруг кроха, которую он только что носил на руках и кормил с ложки кашей, отдала себя тому, кого полюбила. Как когда-то ее мать отдала себя ему. Вечный круговорот любви…

Стало страшно оттого, что время идет так быстро, что скоро должен уступить свое место в этом мире тем, кто придет после него. Только Марья будет жить вечно. Но он был рад, что дочь все же позволила себе узнать, что такое любовь. Да, впереди ее ждала боль утраты, но сейчас Марьюшка была счастлива, и он – вместе с ней. Счастлив за нее и за Кощея.

_______________

 *реальный тест на беременность, известен с древности