Первая. На задворках Империи

Гоп-стоп, мы подошли из-за угла!

То есть они подошли. Подходят. В темном переулочке. Четыре каких-то дебила в странных плащах берут меня в клещи, да еще и с претензиями:

– Бежать думала, крыса?!

Я? Бежать? Ха, много чести! Но где это я? Оглядываюсь. Темно, освещения нет, только пара фонарей какого-то странного вида. Как будто газовые. И не подворотня это, а парк. Вот дорожки, кусты, скульптуры, впереди, кажется, галерея, фонтанчики. Единственное, вокруг темновато, а позади зарево, будто от пожара.

Странно. Последнее, что я помню, это как выезжала на боевую задачу. Но гопников там не было, разумеется. Тем более ряженых, как на Дворцовой площади.

– Что на тебе за тряпки? – открывает рот заводила. – С офицерами путалась?

Ну путалась, бывало. Но всего пару раз и по обоюдному согласию. В свободное от боевых задач время. И не тряпки на мне, а форма. Но не моя тактическая камуфляжная, а какая-то другая, непривычная. Грязная и как будто в копоти. Ладно, потом разберемся, сначала – шпана. А то не нравится мне, как они за спину заходят. Оттесняют к фонтану. 

Нападающих четверо. Лица у них при совсем молодые, лет на семнадцать, и только четвертый, странный тип в плаще и перчатках, вроде постарше. Но наглые, словно танки!

– Так, а ну, разошлись!

И добавляю пару слов на русском матерном для доступности.

 – Повежливее, невестушка, – морщится наглый. – Придется поучить тебя хорошим манерам!

Он вальяжно выступает вперед… и поджигает перчатки прямо на руках. Фокусник недобитый! Зажигалка у него в кармане, что ли?! На всякий случай отступаю к фонтану.

– Что, подстилка, уже не такая смелая?

Наглый наступает, и я вижу, что на второй руке нет перчатки. Ладонь горит, а он даже не морщится. Как? Вот как?!

Ушлепок с глумливой усмешкой тянется к моим волосам. Бросаюсь вперед, хватаю его за грудки, дергаю на себя и пихаю в фонтан с воплем:

– За ВДВ!

Нападающий не успевает поймать равновесие, ныряет через низкий бортик. Огонь на ладонях гаснет с шипением. Запрыгиваю следом, подняв ворох брызг, пинаю пытающегося вскочить «фокусника» и притапливаю в воде.

– Ах ты… буль-буль!

Дружки прыгают за нами. Они явно растерялись вначале, но теперь хотят наверстать. Слишком медленно! Пригнувшись, хватаю одного за щиколотку, он падает со скользкого бортика и сбивает второго. Третий в фонтан не лезет, оказывает моральную поддержку издалека. Жалкое зрелище.

Выбираюсь из фонтана на тропинку и тут же отбегаю подальше. Нога запинается о валяющийся кирпич. Чудом ловлю равновесие. А это мысль! Хватаю кирпич, резко поворачиваюсь к ушлепкам:

– Что, не хватило?! Могу форму носа подправить!

Желающих почему-то не наблюдается.

Фокусник вылезает из фонтана: мокрый насквозь, по подбородку стекает струйка крови. Огнем уже не пыхает, видно, промочил зажигалку. Его дружки сползаются со стонами и ругательствами. Тот, что не участвовал в битве, пытается протянуть руку, но ее отталкивают.

– Я с тобой еще разберусь! – грозит мне фокусник.

И уходит в духе вампирского кино: гордо, волосы назад. Жаль, что мокрые, как сосульки. Один его приятель прижимает руку к туловищу и скулит, второй хромает, а третий… никуда не уходит, а дожидается, пока все скроются из виду, и набрасывается на меня:

– Ольга, ты что творишь?! Три дня гуляла, осмелела?!

И тянет руку, чтобы схватить меня за… за косу. У меня внезапно длинные волосы и коса. Это странно. Последние десять лет я ходила с короткой стрижкой.

Но думать некогда. В руках ушлепка появляется ножик:

– Сейчас я тебя проучу!

Кого он тут вздумал учить?! Выпускаю кирпич, поворачиваюсь, бью пацана коленом в живот, вырываю нож и бросаю в кусты. Раз, два, три – несчастный налетчик даже дернуться не успевает. Стоит и глазами хлопает в полном непонимании.

Рассматриваю его: на вид лет семнадцать, мелкий, холеная морда, растерянные, бегающие глаза. Хватаю его за шкирку:

– Живо объяснил, что тут происходит! Вы что, ряженые?

У пацана сбито дыхание после удара коленом, пояснить ничего не может. Стоит, скрючившись, и ловит ртом воздух. И чего полез?!

Решаю пока осмотреться. Вообще, тут все странное. Очень. В пылу драки мне было не до рассуждений, но сейчас вспоминается, что ряженые ребята еще и говорили как-то непривычно. Дело было не только в словах, но и в звуках, ударениях.

Очухавшись, пацан нервно пятится к освещенному фонарями зданию галереи. Теперь прекрасно видно, что фонари не электрические, а газовые. Тоже странно. 

Широкими шагами нагоняю, хватаю за шкирку. До фонтана уже далековато, волоку… кажется, это бювет с минералкой. Сую пацана туда головой и открываю краник:

– Еще раз, для дураков! Что вы ко мне прицепились?!

Ушлепок упирается, пытается ускользнуть от воняющей сероводородом струи. По делу ничего не отвечает. Все, что есть, сплошное нецензурное нытье. Ничего, сейчас мы его подтопим немножко, заодно, может, оздоровится…

– Славик? Олечка?

Кудахчущий голос с дорожки. Вижу, что под газовым фонарем нарисовалась полная женщина в странном длинном платье. Мусульманка? Да  непохожа вроде, одежда другая. Но лицо-то знакомое…

В моей голове словно щелкает. Вдруг понимаю, что это – кормилица мамы, Марфа Семеновна. А вот этот слюнтяй – мой брат. Но не родной, сводный. Секунда – и в памяти всплывают остальные подробности. Не любил. Обижал. Как стукнуло шестнадцать, начал по углам зажимать. В гимназии его обижали, вот он и срывался на…

Не на мне. Во-первых, мои шестнадцать были давно. Во-вторых, поди еще на мне сорвись. Видала я таких… ха! В моем батальоне народ тоже был разный. 

Но что тогда происходит? Откуда в голове ворох чужих воспоминаний? Почему я все эти зажимания и ручки, не туда засунутые, помню, как с собой?!

– Оленька, куда ты пропала? – квохчет тем временем Марфа. – Мы все так волновались, ах, так волновались! И что на тебе надето?! Ты вся в саже, в грязи!

Так, ладно. Потом будем разбираться, почему я не в окопе с ребятами. И почему тут все странно одеты, а в моей голове – воспоминания какой-то другой Ольги.

Сначала нужно успокоить кормилицу:

– Марфа, ну что ты начинаешь! Славик просто хотел попить минералочки, вот я ему и помогаю. Славик, подтверди!

– Буэ! – подтверждает брательник.

Его рвет минералкой с ароматом сероводорода. Кажется, я выбрала самый противный бювет.

Марфа гладит Славика по бестолковой головушке, а потом увлекает нас в сторону галереи, причитая:

– Три дня, Оля! Тебя не было три дня! Твой жених едва не расторг помолвку!

У меня есть жених. Вот это новости! Но не факт, что хорошие. Потому как упырь с зажигалкой что-то такое мне говорил. Ну, до того, как в табло получил.

Но тут кормилица ничего не скажет. Нашу живописную драку она не видела, об этом надо у Славика спрашивать.

Хватаю его за плечо:

– Отвечай быстро, слюнтяй. Кто мой жених?

– Граф Боровицкий, – с классической ненавистью только что отмудоханного гопника выдыхает Славик. – Тот, которого ты головой в фонтан.

– Ах! – всплескивает руками Марфа. – Оленька! Да что ж делается-то?

И продолжает причитать. О том, что род Боровицких сильнее нашего, они меня вообще просватали из жалости. Ну и немного по указу государя-батюшки Алексея Николаевича, конечно же. И я должна быть покорной и хорошей женой, а не бить морды направо и налево. Поэтому, считает Марфуша, нужно пойти к нему и извиниться.

– Боюсь, его сначала догнать придется…

Ну что ж, начало прекрасное. Я притопила своего жениха в фонтане!

Сам факт наличия жениха впечатляет не меньше. Видимо, я как-то оказалась в теле местной Ольги. Девчонки лет двадцати, а то и меньше. Потому что это точно не сон, а вариант с «я рехнулась после ранения и лежу в психушке» предлагаю не рассматривать в целях сохранения нервов. Их и без того мало.

В моем мире меня тоже звали Ольга. И я воевала. Отец и дед были профессиональными военными, и кто ж виноват, что у моих родителей мальчик не получился. Я много успела за жизнь: карьера в полиции, военная служба, замужество, дети. Но сейчас я иду под газовыми фонарями за Марфой, кормилицей местной Ольги, и все это словно затирается влажной тряпкой. Да и полезла в драку я без колебаний, как в студенчестве. Почему? Наверно, тело молодой девчонки берет свое. Я уже не та Ольга. Кажется, сознание сорока с лишним лет не предназначено для двадцатилетних мозгов.

Может, дело и не в этом, но в голове почему-то вертится шутка из соцсетей: не важно, сколько проживет вампир на земле, но, если его обратили до двадцати пяти лет, у него навсегда останется несформированная префронтальная кора. А, значит, он до конца жизни будет принимать долбанутейшие решения.

Ой, кажется, Марфа считает, что я начала принимать их уже сейчас! Когда окунула в фонтан одетого как вампир молодого хлыща и побила его дружков!

Потому что он, как всплывает в памяти, не просто гопник, а целый наследник рода. С мощным огненным даром. И это он не с зажигалкой развлекался, а пытался применить на мне дар. Проучить таким образом за дерзкое, наглое поведение.

Учитель года, не иначе!

– Ольга, да что же делается-то?! – возмущается Марфа, выслушав сбивчивый рассказ Славика. Который вообще не постеснялся меня заложить.

С его слов выходит, что они с друзьями гуляли по центру Горячего Ключа, увидели пожар и решили посмотреть, что там. Оказалось, горит старая деревянная часовня в курортном районе. Пока они думали, что делать, приехала пожарная команда и стала тушить.

Они уже собрались идти, как вдруг увидели меня. Причем не в платье, а в какой-то старой военной форме, явно с чужого плеча, да еще и в копоти. Блудная, пропавшая три дня назад сестра в моем лице не обратила на них никакого внимания. Заинтригованные ребята пошли за мной по курортной аллее. Я шла, не оборачиваясь, и шаталась как пьяная. Когда Боровицкий робко окликнул меня…

Да-да, «бежать думала, крыса», это в его представлении «робко».

В общем, когда бывший жених меня окликнул, я почему-то набросилась на них, избивая всех направо и налево. И если парней я просто побила, приложив об мрамор, то несчастного жениха, пытавшегося воззвать к голосу разума, еще и притопила в фонтане, попрыгав у него на спине. Он, к счастью, не утонул, а вылез и, обтекая, пошел сушиться.

– Ольга, зачем ты макнула наследника Боровицких в фонтан?! – ахает Марфа, принявшая эту чушь за чистую монету.

– Потушить захотела. Думала, он от фонаря загорелся.

На мне скрещиваются изумленные взгляды. Ну откуда я должна была знать, что это какой-то крутой огненный маг? Нечего было пытаться меня избить!

И вообще, я бы на месте Марфы присмотрелась к самому Боровицкому!

– А что ты орала? – зачем-то понижает голос Славик.

– «За ВДВ!»

Это потому, что фонтан. Был бы пруд, я, конечно, кричала бы по-другому. Но объяснять это бессмысленно и опасно. Не знаю, есть ли в этом мире воздушно-десантные войска. Выяснять надо, но я пока не уверена даже, какой сейчас год. Память тела открывается постепенно.

– Не спрашивайте только, почему. Я ничего не помню, – решительно говорю я. – Я даже не сразу вспомнила, что этот гнусный слю… сопля... кхм, в общем, этот Славик – мой брат!

Марфа тут же теряется и всплескивает руками. Деморализованная чуть больше, чем полностью. Ну, если она воспитывала старую Ольгу в таком же духе, не удивительно, что четверка дебилов считала, что окажется безнаказанной. Привыкли, что бедняжка никому не дает отпора.

Мелькнувшие в голове воспоминания подтверждают: так и есть. Тихая, кроткая Ольга, воспитанная в почтении к старшим, с робостью принимающая любые тычки и даже побои, безответная, безотказная…

Помнится, с ней – со мной – было что-то не так. Но что? Ну же, ну же, оно совсем на поверхности…

Пытаюсь вспомнить, но не успеваю – причитания кормилицы перебивает Славик:

– Олька, а ты головой не падала?

А это идея!

Спасибо, дорогой Славик! Почему эта прекрасная мысль не пришла мне в голову раньше? Видимо, я была слишком плотно занята дракой.

– А знаешь, падала! – решительно отвечаю я. – Представляешь, очнулась полчаса назад – ничего не помню. Тебя и Марфу кое-как вспомнила! А что было раньше, как корова слизала!

Все, так и буду говорить: ничего не помню, ничего не знаю, ударилась головой, расскажите. И вообще, я устала, хочу спать и есть. А еще я промокла, когда дралась в фонтане.

Марфуша щебечет, что осталось совсем чуть-чуть. Сейчас сядем в экипаж и поедем в усадьбу, к отцу семейства. А потом уже он будет разбираться. Утром.

Славик гнусно хихикает, а в моей памяти всплывают не самые приятные воспоминания про его «папеньку». Мне он приходится дядей – родной отец погиб много лет назад. Так что брательник, может, и не зря ухмыляется: Борис Реметов такой загул точно бы не спустил.

Ну ничего, мы еще посмотрим, кто будет с кем разбираться.

Потому что мне очень любопытно, с чего это старая хозяйка тела сбежала из дома три дня назад.

А это Ольга

Но сейчас она, конечно, одета как на обложке:

Пока мы едем в экипаже, Марфуша и Славик отвечают на мои вопросы. Точнее, отвечает Марфа, а непутевый брательник то глумится, то огрызается. Плюс кое-что я вспоминаю сама.

Картина складывается следующая. Мы находимся на юге Российской Империи, в небольшом курортном городке под названием Горячий ключ неподалеку от Екатеринодара. На дворе тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Только СССР в мире нет, как не было и Октябрьской революции. Николай Второй отрекся от престола в пользу сына, и на троне сейчас император Алексей Второй. Поэтому и Екатеринодар в Краснодар никто не переименовал, и памятников Ленина нигде не стоит, и все пошло по другому пути.

А еще тут есть… магия. Но не у всех, а только у аристократов и их потомков. Молодой граф Боровицкий, которого я приняла за фокусника, управляет огнем. Кто-то – водой, кому-то подвластны ментальные техники, телекинез, познание механизмов… вариантов много. От дара зависит сила рода, а от силы рода, собственно, зависит – за редким исключением – положение рода среди остальных.

Аристократы – верные слуги императора. Они могут не работать, жить на доходы с имений, могут торговать, служить на гражданской службе или в духовенстве, но только начинается война, они оставляют любимых детей и жен, расчехляют родовые артефакты и идут отдавать долг Родине. Не хочешь? Имения, земли и деньги на счетах уходят в пользу казны, а зарвавшийся аристократ пинком отправляется прочь из страны. Или на каторгу, если он еще и ухитрился нарушить закон. Сопротивляешься государевой воле? Голову с плеч, неуправляемые мощные маги нам не нужны.

Не всем аристократам такое нравится, но что поделать? Их, собственно, никто и не спрашивает. Простых людей тоже особо не спрашивают, нравятся ли им маги. Подозреваю, что не все в восторге.

Торговое сословье, где многие из простых, тоже не в восторге от оборзевшего магически одаренного дворянства. И у них еще один пункт для претензий – налоги, которые платятся в казну на содержание «этих дармоедов». Хотя там не все такие, многие аристократы сами занимаются бизнесом, и неплохо.

Плюс церковь как еще одна сила. Всегда на стороне императора, потому что он помазанник божий, но слишком нерасторопная и консервативная, не всегда успевающая за новыми веяниями. И с исконным подозрением следящая за «государевыми колдунами» – не занесло ли среди них посланников сатаны?

В такой обстановке дворяне держатся вместе, объединяются по родам или, если угодно, по кланам. Никаких интриг внутри клана, ни слова поперек главе: дай слабину – сожрут. Всегда вместе, всегда заодно.

Тут я, конечно, склонна верить не Марфе, а улыбающемуся с показным подростковым цинизмом Славику. Кормилица слишком наивна. Даже если обычно члены кланов держатся вместе, никто не застрахован от паршивой овцы.

Сам Славик это прекрасно иллюстрирует. Он тиранил Ольгу с десяти лет. При виде него она уже на рефлексах сжималась в комочек. Правда, у меня если что сжимается, так это кулаки – втащить ему.

Ах, да. Главное, чуть не забыла.

Меня занесло в тело княжны Ольги Черкасской.

Ольга – последняя из рода, если не считать двух маленьких сестер. Ее отец умер много лет назад, и мать выскочила замуж за его брата, отца Славика. Но тоже долго не прожила, погибла при родах. Фамилию мужа – что первого, что второго – она не брала и в их клан не вступала, рассчитывая сохранить клан Черкасских. Это можно было бы сделать, роди она наследника мужского пола. Но не повезло – у Черкасской получались только девчонки.

Но это не главная проблема Оли. Не из-за этого она была вынуждена жить приживалкой в семье дяди, терпеть обиды и придирки. Главой клана обычно становится маг с самым сильным даром, это может быть и женщина. Да, это редкость, но такое случается.

Дело в том, что у Ольги нет магического дара.

Никакого.

Знатный род без дара – выродившийся род. Грош такому цена. Свои же налетят и растерзают.

То, что у Ольги нет дара, стало понятно в шестнадцать. В этом возрасте ребенка водят к колдуну, но обычно понятно и раньше. Начинается… всякое. Дитя то дом подожжет, то именье затопит, то еще что. Поэтому нянек и дядек приставляют с магическим даром – обычно это или бастарды, не принятые в род, или их потомки.

А в шестнадцать лет ребенка осматривает маг. Ищет дар, ищет метки, оставшиеся на теле, когда магия в первый раз прошла сквозь кожу.

У кого-то на руке, у кого-то на ногах. У наследника Семеновых, говорят, на пятой точке вышло.

А у Оли не нашли ни дара, ни меток. И если до этого ее хоть как-то терпели и хорошо обращались даже после смерти матери, то потом – все. Главной задачей Бориса Реметова стало спихнуть ее с рук, выдав замуж. Ольгу сватали с шестнадцати, но…

Всегда есть надежда, что при удачном замужестве дар вернется у детей, но для начала кто-то должен взять тебя в род. А лучше – войти в твой, чтобы ты осталась главой.

Только остальные дворяне не горят желанием вступать в такие браки. Повезло, что погибающий в магическом плане род Черкасских имел неплохое состояние. С Ольгой заставляли считаться ее деньги. А молодые Боровицкие, несмотря на весь пафос, изрядно поиздержались, проматывая наследство предков. Княжну Черкасскую и сосватали за молодого графа Боровицкого из-за денег. С условием, что он не будет выделываться и примет ее фамилию.

А потом…

Закрываю глаза, и под веками вспыхивает воспоминание: этот говнюк Боровицкий заявляет, что собирается взять Ольгу в свой клан после свадьбы. А значит, род Черкасских прервется, ведь она последняя.

Поэтому она и сбежала. И… кажется, пряталась в церкви. В памяти всплывают добрые глаза батюшки, одежда с чужого плеча: старая солдатская форма. Ольга боялась остаться в женском платье, она хотела обрезать волосы… не успела…

...всюду дым и огонь, дверь закрыта, я не могу дышать, святой отец на полу, мертвый, не могу дышать, дым, помоги…

– Олька, ты что, задрыхла?

Славик пихает локтем, и я просыпаюсь. Мы еще в карете, и я, кажется, задремала по дороге. Давно не ела, устала… в общем, с выносливостью этого тела надо что-то делать.

– Оленька, пора выходить, – хлопочет Марфуша. – Ой, папенька-то ругаться будет!

Брательник кивает: будет, еще как будет! И выпорет вдогонку за побег из дома. Я это помню по воспоминаниям Ольги.

Ну, попробует выпороть.

Характер у «папеньки», то есть у дяди, взявшего меня… Ольгу на воспитание, довольно крутой. А вот дар слабый, то есть магической подлянки, как от Боровицкого, можно не опасаться. Физически он тоже не в форме: рыхлый, расплывшийся боров. А мне всегда хорошо давалась рукопашка. Тело, конечно, тоже не приспособлено, но если напасть первой, а при нем не будет толпы слуг…

Нет, это глупо. Руки чешутся вмазать ему за обращение с прошлой Ольгой и ее покойной матерью, но пока лучше притвориться безобидной и разведать обстановку. Если что, буду падать в обмороки, тут это принято. Главное, не орать при этом «За ВДВ!».

Мы подъезжаем к роскошной усадьбе князей Черкасских. Огромные ворота, забор, деревянный дом в три этажа – красота. Только когда поднимаемся по крыльцу, понимаю, что оно совсем облупилось, его давно не красили. И в светелке, или как это называется, тоже. Везде мусор, все обшарпано, никто не следит за домом, ужас. И эта усадьба еще борется за почетное звание дома высокой культуры быта?!

Хотя чего я удивляюсь! Тут не было ремонта со дня смерти Олиной мамы, княгини Черкасской. Графья Реметовы не хотели вкладываться, зная, что все это уйдет чужим людям. А убираться им, видимо, принципы не позволяли.

Марфуша пытается отвести меня на кухню, чтобы накормить, но, конечно, нас уже стережет граф. У входа стоит. Похоже, увидел в окно.

Мне он сразу не нравится. Омерзительный рыхлый мужик с наглым липким взглядом, как у Славика. Унаследовано лучшее, так сказать. Воспоминания говорят, что он даже не глава рода Реметовых. Просто одна из мелких, побочных линий. Мать Ольги специально выбирала семью не благородную, не особо богатую и знатную. План у нее был – родить детей и записать их в свой род и под свою фамилию.

Довыбиралась, ага. Из хорошего в Реметове только то, что он не обижает моих мелких сестричек: кормит, обувает, одевает, гувернанток приставил. На «старую» Ольгу он и руку поднимать не гнушался, и деньги ее тратил как свои, и Славика покрывал, когда тот шпынял ее ни за что.

А мне с этим всем разбираться. Потому что выхода из этого тела обратно в мой мир однозначно не имеется. В прошлой жизни я Родине служила. И в этой тоже послужу. Надо только сначала хоть немного привести свою жизнь в порядок, потому что мне не хочется выходить замуж за этого мерзкого Боровицкого.

Подозреваю, что он теперь тоже не горит желанием!

– Папенька, – сразу же докладывает Славик. – Ольга избила наследника Боровицких!

– Что? – не верит Реметов.

– Ах, дяденька! – говорю я жалобным голосом, не давая ему и рта раскрыть. – Ничего не помню, представляешь! Последние три дня – как корова языком слизала!

Кажется, я все-таки выбрала не тот тон. Руки Реметова сами собой сжимаются в кулаки. Мне очень, очень хочется ударить первой. Сдерживаюсь как могу.

Так. Сейчас он полезет драться, я схвачу его за запястье, перенаправлю вес тела, потом с ноги, перебросить через себя…

И тут в дверь кто-то стучит.

– Откройте! – басом из-за двери. – Ее сиятельство княжну Ольгу Николаевну Черкасскую срочно требуют в сыскную полицию!

Я, конечно же, уже не могу бить Реметова при представителе местной сыскной полиции. Подозреваю, что батя Славика думает то же самое и про меня. Мы молча заключаем временное перемирие, и Марфуша тянется открыть дверь.

Порог переступает высокий, рослый полицейский в форме и с гусарскими усами. Жаль, Ольга плохо знала структуру местных правоохранительных органов, считала, что полиция, она полиция и есть. Придется самой постепенно разбираться.

Кстати, милиция в нашем мире появилась уже при советской власти, а тут этого нет. Как была полиция, так и осталась.

– Ольга Николаевна, вас требуют в отделение! – басит дюжий мужик. – На вас жалоба-с! Дело неотлагательное!

Ого! Очень любопытно, из-за чего! Боровицкий наябедничал, или что-то другое? Просто у меня по-прежнему куча провалов в памяти, мало ли, что старая Ольга успела за эти три дня.

– А что случилось? – откашливается Реметов.

– Не велено говорить, – качает головой страж правопорядка.

Нормальный вроде мужик. Не злобный. На службе, опять же, по ночам, вот, ездит.

И мне очень интересно, какая в этом надобность. И почему допрос не может подождать до утра?

– Десять минут, я переоденусь в уличное и возьму документы, – твердо говорю я, игнорируя недовольное лицо Реметова. – Ожидайте тут. Марфуша, идем.

И, не давая никому возможности возразить, резко поворачиваюсь и, схватив Марфушу за локоть, волоку ее… куда-то. Где там спальня Ольги? К счастью, кормилица приходит в себя, всплескивает руками и со словами «ой, а что ты на мужскую половину собралась?!» ведет в мою комнату.

Мда. Условия у Ольги были спартанские. Узкая кровать, стол, лампа, шкаф с одеждой и никаких больше излишеств. Ни украшений, ни миленьких безделушек. Как келья, только еще и книг нет.

Открываю шкаф, мрачно обозреваю, что там висит. Все длинное, сложное, неудобное. Марфуша оттесняет меня плечом, выбирает простое дорожное платье, длинное, плотное и в синих тонах. Подойдет. Голову бы еще помыть, но я пока плохо понимаю, как тут с этим. Тут не средние века, а вполне себе сороковые года двадцатого века. Вот у Ольги электричество в комнате, лампочка – кого, интересно, если не Ильича – и небольшая изящная люстра.

В памяти всплывает, что водопровод тоже есть, а ванная одна на этаже. Но идти туда некогда, я обещала полицейскому уложиться в десять минут.

Надеваю платье, заплетаю волосы в косу, выбираю обувь взамен моих похожих на солдатские сапог. Туфли на небольшом каблучке – на один день подойдет. Потом что-нибудь придумаем. Они, конечно, красивые, но что, если опять придется лезть в драку? Нефункционально.

Наконец мы с Марфой спускаемся к стражу правопорядка. Параллельно выясняется, что ему нужно захватить с собой еще и Славика. Якобы как свидетеля.

– Граф Реметов, какой адвокат, это неофициально, – крутит усы полицейский. – Просто беседа. Но если, конечно, вы настаиваете на адвокате для его сиятельства наследника Вячеслава Реметова...

Кажется, полицейскому дано строгое указание наставать на своем, но не хамить. Я дожидаюсь паузы и говорю, что адвоката не надо, потому что я сама, лично присмотрю за Славиком на правах старшей сестры.

А потом деликатно пинаю брательника в голень, показывая жестами, что это явно Боровицкий. Не постеснялся нажаловаться, надо же!

Аристократы разбираются со своими делами сами. Вот и Славик отвергает помощь отца и отправляется в отделение полиции вместе со мной под удивленным взглядом старшего Реметова. Тот слишком привык, что Славик шпыняет слабых, а с сильными ведет себя как слизняк.

Прогноз оправдывается: в полицейском участке меня ожидают все фигуранты «встречи у фонтана». Двое еще и в гипсе: у одного рука загипсована, у другого нога до колена. Припоминаю, что тот действительно убегал, прихрамывая. Перелом мизинца?

Начальник участка, массивный как медведь и бородатый как боярин при Иване Грозном, ходит невыспавшийся и мрачный.

Выясняется, что старый граф Боровицкий едва ли не выдернул его из постели, заставив разбираться с нападением кровожадной Ольги на его сынульку. И вот сейчас четыре утра, скоро начнет светать, а начальник полиции еще не ложился. Сначала брал объяснения у пострадавших, а теперь отпросит меня и решит, заводить дело или нет.

Оставив вопрос «не много ли чести какому-то графу», я делаю круглые глаза:

– Что, правда? И что они сказали? «Мы вчетвером зажали в темной подворотне девчонку, а она нас отмудохала»? Может, завтра меня еще и в изнасиловании обвинят?

На самом деле, выглядит это странно. Не отпускает ощущение, что дело не только в Боровицком. Можно и подождать до завтра, его же никто не убил. Сидит, ухмыляется, даже не в гипсе.

– Тогда как вы объясните два перелома? – улыбается в бороду начальник полиции.

Упс. Переломы. Да что ж они хилые-то такие! Подумаешь, мордой об мрамор! Как бы выкрутиться?

Я никогда не бегала от ответственности. Только не нравится мне лицо Боровицкого. Вот это проскальзывающее торжество на его бледной физиономии. Ему как будто выгодно, чтобы этот эпизод перевели в уголовно-правовую плоскость. Почему?

Слишком много странного. Слишком много. Мне даже некогда сделать передышку и обдумать, не связан ли наглый граф Боровицкий с огненным даром со внезапно сгоревшей церковью. Так, случайно.

И тут меня осеняет:

– А знаете, это все Славик, мой брат! Он вступился за мою честь!

– Это правда? – крутит усы начальник полиции.

Удивительно, но шпана молчит. Видно, дошло до них, что если я решу рассказать правду, окажется, что нападать на беззащитную девушку без магического дара это не слишком благородно.

А если она тебя еще и побила…

Славик тоже молчит. Не отпирается и не орет: «нет, это Ольга нападала на нас ни с того ни с сего и гнала до фонтана пинками», хотя мог бы.

Ирония в том, что у самого Славика тоже нет дара. Просто об этом никто не знает.

После того, как дар не открылся у Ольги, граф Реметов заподозрил, что проблема может быть в его роде, а не в княгине Черкасской. Он вспомнил, что его брат когда-то согласился вступить в род Черкасских не только из-за денег, но и из-за слабого дара, а потом тайно проверил своего наследника и принял меры. Реметовы потратили треть состояния и влезли в долги, чтобы подделать метки Славика и заткнуть рот магу, который его проверял.

Мощный дар, как у Боровицкого, не подделать. Но какую-то мелочь – вполне. Тем более, что все знают – дар у Реметовых очень слабый. В гимназии его никто не уважает, в компании шпаны берут на должность «козла отпущения».

Кстати, комплексы самого Славика насчет дара и есть одна из причин, из-за которых он срывался на беззащитной старшей сестре.

– Не верите? Просто сходите в гимназию и опросите пару курсантов… гимназистов. Спросите, как же получилось, что наследника Боровицких, называющего себя сильнейшим огненным магом класса, и его троих друзей побила княжна Черкасская без дара?

У Боровицкого и товарищей резко пропадает желание на меня ябедничать. Не хочется ему отчего-то, чтобы полицейские ходили по гимназии и спрашивали, кто же его побил. Правда ли это была княжна Черкесская, ее сводный брат Славик или еще какой-нибудь злыдень?

А вот интересно, неужели эта мысль не пришла ему в голову раньше? Тут же все на поверхности? Или Боровицкому так давно не давали отпор, что он от неожиданности побежал жаловаться?

– Княжна говорит правду, – цедит сквозь зубы наследник. – Не серчайте, Елисей Иванович. У нас случилась небольшая стычка с Вячеславом Реметовым.

Начальник полиции усмехается в бороду и переводит взгляд на моего брательника. Ну? Давай, Славик! Покажи, на что ты способен!

Ты же хочешь стать победителем хоть в чьих-то глазах?

– Допустим, была, – Славик так нагло складывает руки на груди, что я разрываюсь между желанием обнять его и прибить.

– И, кстати, это была честная драка, а они, – я так и не вспомнила, как зовут дружков Боровицкого, поэтому показываю пальцем, – просто случайно ушиблись, правда? Несчастный случай.

Боровицкий неохотно кивает. Его побитые дружки вообще молчат, будто они – предмет обстановки. Такой, знаете ли, кабинет в старом стиле: широкий стол, деревянные лавки, в потолке лампочка Ильича… черт, никак не привыкну, надо все-таки выяснить, кто тут вместо Ильича… сейф, два шкафа и вдобавок два загипсованных пацана. Один с рукой на перевязи, другой с костылями и загипсованной ногой.

– Ольга Николаевна, вы сказали, что брат вступился за вашу честь, – тем временем начальник полиции поворачивается ко мне. – Вас оскорбили?

– Простите, Елисей Иванович, но я не из тех, кто жалуется, – твердо говорю я.

Начальник полиции принимает объяснение. Отлично – это удобнее, чем придумывать страшные оскорбления от Боровицкого. Его аристократическую физиономию от слов «не из тех, кто жалуется» и без того изрядно перекосило. Того и гляди на дуэль вызовет.

Да, кстати, память Ольги говорит, что тут есть дуэли. Подпольные, потому что император за них наказывает. Пусть и не насмерть, как кардинал Ришелье, но ссылка и штраф – тоже не слишком приятно. Женщины, бывает, тоже дерутся, но вызывать даму первым считается неприличным.

Интересно, насколько Боровицкий плюет на приличия? Воспоминания Ольги тут не очень-то помогают – она боялась жениха из-за дара огня и старалась держаться подальше. Знаю только, что они почти ровесники: ей двадцать, ему девятнадцать. В сороковых годах Ольга уже не считается перестарком. Но он все равно был не в восторге от навязанного брака и в грош не ставил ни невесту, ни все ее семью. Включая Славика, который был у него на подпевках.

– В таком случае надеюсь, что вы не будете иметь друг к другу претензий.

С этим словами Елисей Иванович берет со стола три исписанных мелким почерком листа и демонстративно рвет их на мелкие части. Зачем? Стресс, что ли, снимает? В любом случае этот треск как музыка для моих ушей.

Вот только податель жалобы, кажется, недоволен. Карие глаза Боровицкого наливаются винным, в зрачках, кажется, появляются отблески пламени. Я на всякий случай беру в руки стоящий на столе стакан с водой – ну, вдруг опять тушить придется. Хороший граф – мокрый граф.

Покончив с жалобой, начальник полиции ссыпает обрывки в мусорное ведро.

– Благодарю вас, молодые люди. Ольга Николаевна, попрошу вас задержаться, я хочу зафиксировать, что у вас нет претензий. А остальные могут быть свободны.

Боровицкий ухмыляется. Я тоже в долгу не остаюсь – улыбаюсь нежно и многообещающе. Сейчас, когда они знают, что от меня ждать, будет тяжелее. Вот только дружки Боровицкого – уже не бойцы. В гипсе они неповоротливы, и, как бы мне не претило бить уже раненых, придется, если полезут. Против меня остается один наследник. Ну, и туманная перспектива объясняться перед Елисеем Ивановичем за драку возле главного здания сыскной полиции.

– Дежурный отвезет вас домой, – роняет Елисей Иванович, обламывая тем самым наши с Боровицким взаимные надежды на драку.

Наследник поднимается с лавки. Его взгляд на секунду останавливается на Славике, и тот тут же подрывается:

– Я… не могу ехать! Нужно дождаться Ольку… Ольгу! Николаевну!

Собственно, на ком Боровицкий будет срываться за неудачный ночной рейд в полицию, понятно даже мне. Рука сама тянется за стаканом – устроить огненному графу холодный душ. Никто не имеет права бить Славика, кроме меня!

Но я, конечно, держу себя в руках. Никаких идиотских сцен в полиции, разумеется. Боровицкий покидает кабинет сухим и злым.

Елисей Иванович развивает бурную деятельность: находит графу и его загипсованным товарищам провожатых, отправляет Славика в «вытрезвитель» с предложением немного поспать, возвращается в кабинет и закрывает дверь изнутри.

Рассветный луч освещает его суровое, бородатое лицо.

– Видите ли, Ольга Николаевна, я позволил дать ход этому вздорному обвинению, и, тем более, выдернуть вас из дома посреди ночи, по одной-единственной причине, – начальник полиции опускается на стул и двигает его так, чтобы оказаться на одной линии со мной. – Я очень хочу услышать, как вы объясните тот факт, что несколько часов назад вас вытащили из горящей церкви… мертвой?

Елисей Иванович пытает меня до пяти утра: словами, к счастью. Не верит, зараза, что я ничего не помню. Задает одни и те же вопросы и все допытывается: как это получилось, что церковный служка вытащил мой труп, а я хожу и разговариваю. Спасибо, осиновый кол не ищет!

– У этого служки есть медицинское образование? – не выдерживаю наконец я. – Елисей Иванович, я серьезно! С чего он вообще решил, что я умерла?! А батюшку-то он хорошо проверил, может, тот тоже жив?!

– На теле отца Гавриила было обнаружено два ножевых ранения, – огорошивает меня Елисей Иванович. – Причина смерти сейчас устанавливается, но…

Предварительно: батюшка не задохнулся в дыму, его зарезали. Скорее всего, церковь подожгли уже после, намереваясь скрыть улики. Надо сказать, довольно успешно.

Но кому мог помешать добрый, безобидный святой отец? Он был духовником Ольги, одним из немногих, кому она могла доверять. Отец Гавриил приютил ее после побега и прятал, намереваясь отправить к дальним родственникам на Урал.

Мне удалось вспомнить, что перед пожаром в церквушку кто-то пришел. Но Ольга не знала, кто: отец Гавриил хотел, чтобы она оставила их с гостем наедине. Жаль, что молодой княжне не пришло в голову подслушать беседу: Оля села читать и опомнилась, только когда начался пожар.   

– Так вы подозреваете меня, Елисей Иванович? В убийстве и поджоге?

Начальник полиции серьезно смотрит мне в лицо:

– Нет, Ольга Николаевна. Вы не могли нанести такой удар из-за разницы в росте. А та Ольга Черкасская, которую я знал, не взяла бы в руки нож, даже защищая свою жизнь. И точно не стала бы бить Боровицкого и топить его в фонтане.

Что-то мне не нравятся его выводы. Горячий ключ – город маленький, все друг друга знают, но мне это сейчас, увы, не на пользу.

– Вы намекаете, что я не та, за кого себя выдаю?

Ну точно, готовит осиновый кол. Или разоблачение в духе «мошенница под видом княжны».

Но вместо угроз Елисей Иванович улыбается в бороду:

– За время нашей беседы я проверил вас пятью разными способами. Вы – это вы. Но позвольте дать вам совет: сходите к магу и проверьтесь. Родовой дар – это слишком тонкая, неизученная материя. Бывали случаи, когда дар открывался много позже шестнадцати, зачастую – в критической ситуации. А потеря памяти может быть защитной реакцией вашего организма, впервые пропустившего сквозь себя поток магии.

– Может быть, – говорю я. – Спасибо, Елисей Иванович. Я… попробую.

Я киваю начальнику полиции с искренней благодарностью. Он только что придумал прекрасный способ решить если не все, то хотя бы половину моих проблем.

Мне нужен дар: настоящий или хотя бы фальшивый, как у Славика. Пробуждением дара я смогу объяснять все: и то, что я выжила в церкви, и изменения характера – слишком явные, чтобы их не заметить, и то, что теперь я не собираюсь довольствоваться ролью безвольной невесты Боровицкого. 

Елисей Иванович лично отводит меня к сонному Славику, потом провожает нас на улицу, и на прощание говорит:

– И все же я прошу вас сразу же обратиться ко мне, если заметите что-то странное. Ваша жизнь может быть в опасности.

– Спасибо.

 Славик зевает, но у меня от всех этих волнений сна ни в одном глазу. Слишком много с чем нужно разобраться.

Одна из главных проблем – это Реметов. Чтобы нейтрализовать его хотя бы на время, придется заручиться помощью Славика. А для этого нужно объяснить балбесу, что, во-первых, «как раньше» уже не будет, а, во-вторых, мы теперь союзники.

И вот, картина маслом: шестой час утра, мы с братом пешком идем к нашей усадьбе по сонным безлюдным улочкам Горячего Ключа, а я втолковываю Славику, как выгодно ему мне помогать. Ну разве ему не хочется завоевать уважение товарищей по гимназии? А в перспективе – вернуть величие рода? И моего, и его?

Не хочется, разумеется. Ему на все это плевать.

– Имей в виду, Славик, я тебя сначала побью, – говорю я, отчаявшись воззвать к его разуму. – А потом расскажу всем, что твой дар – фальшивка, и предъявлю доказательства. Твоего отца, разумеется, от этого хватит удар…

–  Дура! Ты не посмеешь!

Ну все, он снова готов сотрудничать. Обещает поддерживать мою версию событий при Реметове и всячески помогать.

Хватает минут на пять.

Стоит нам пройти мимо здания земского суда с флагом Российской Империи и гербом возле закрытых дверей, как Славик смачно харкает. 

Моя нога тут же отвешивает идиоту мощный пинок. Ничего не поделать рефлекс у меня такой. Боевые товарищи погибали за наш герб и флаг, а он тут плюется!

– А ну живо вытер! Смотри, куда харкаешь!

–  Э, ты чего? Никто же не видит!

–  И что с того? Я вижу.

Брательник обиженно потирает нежные места и бухтит, что раньше я такой не была.

Конечно. Я, может, пнула его первый раз в жизни. А до этого все пинки, щипки, затрещины и оскорбительные слова поступали строго в обратном направлении: от Славика к Ольге. Легко издеваться над безответной сестрой!

Но ничего! Сейчас я проведу с ним разъяснительную беседу. Про то, куда можно плевать, и как надо вести себя с сестрами.

Но стоит мне открыть рот, как…

–  Патриотизм, сударыня, это прекрасное чувство, но его не вызвать побоями.

Поворачиваюсь и вижу какого-то мужика с тростью в руках. Одежда простая, дорожная, волосы то ли светлые, то ли серые. Возраст какой-то неопределенный: для тридцати лицо слишком изможденное, для пятидесяти морщин маловато. Наверно, все же лет сорок или даже чуть меньше.

Глаза голубые до прозрачности, насмешливые.

–  У нас свободная страна, сударь, – спокойно отвечаю я. – Каждый делает, что хочет. Только мне непонятно, почему он может плеваться в герб, а я не могу его за это побить?

Мужик улыбается, а за спиной у него тем временем вырастают два амбала с чемоданами и сумками наперевес. Славик трусливо шарахается назад, пытаясь отгородиться от незнакомца мной.

– Потому, что побои по Административному кодексу Империи караются штрафом.

Славик выходит из-за моей не особо широкой спины и упирает руки в бока.

Подозрительный господин улыбается нам с братом так, словно смотрит на что-то приятное. И в целом выглядит так, словно первый день в отпуске. Его даже стукнуть не хочется.

– Выписывайте, прошу вас, – вежливо говорю я.

Если не брать в расчет то, незнакомец явно не всерьез, мне даже интересно, как это будет. И что на это скажет Реметов-старший. 

– Что вы! Я сам в свое время заплатил немало подобных штрафов. Подскажите лучше, как нам выйти к водолечебнице, и я больше не буду вас отвлекать.

– Как туда попасть, Славик?

Брат разочарованно молчит, и приходится деликатно ткнуть его под ребра.

– А! Так вам нужно на улицу Псекупскую, – косится на меня Славик. – Вы рано свернули!

И брат начинает махать руками в воздухе, изображая маршрут. Не знаю, как остальные, но я ничего не понимаю. Светлость вскидывает брови, но молчит, только тросточку крутит, а его не то носильщики, не то охранники изображают статую жены Лота после похода по магазинам.

– Мы со Славиком проводим вас до Псекупской, – говорю я, наконец сопоставив трость и изможденный вид незнакомца с конечным пунктом его маршрута. – Вы на лечение?

– Так точно. Прошу только не бить вашего брата, пока мы не дойдем до этой прекрасной улицы. Как понимаю, он единственный из нас знает дорогу.  

–  Да не буду я его бить! – возмущенно говорю я. – Когда я двадцать лет молчала, все хорошо было. Но стоило один раз… впрочем, неважно.

– А вы что скажете, Вячеслав?

В голосе господина отдыхающего все еще слишком много веселых ноток. А вот охранники, они же носильщики, выглядят мрачно. Пока их патрон расспрашивает Славика про дорогу, улицу Псекупскую и скалу Петушок, они вполголоса обсуждают между собой, что «его светлости нельзя так много ходить» и лучше им было посидеть на вокзале, а потом искать транспорт.

Светлость действительно идет медленно, опираясь на трость, и мы тоже невольно замедляем шаг. Особенно Славик, который держится поближе к незнакомцу, чтобы жаловаться ему на меня:

– Ольга совсем взбесилась после пожара в церкви! Одному моему другу она сломала руку, а второму – палец на ноге!

– Как любопытно! А что он при этом делал ногой?

– Убегал, – хмуро отвечаю я, пытаясь понять, почему чьи-то ноги интересуют эту хромую светлость больше сгоревшей церкви.

А потом мы сворачиваем на улицу Псекупскую… и видим Боровицкого с компанией. Народу с ним втрое больше, чем было, а лицо такое же довольное, как и тогда, у фонтана.    

– А вот и фигуранты! – говорю я, глядя, как улыбочка стекает у Боровицкого с лица. – Ваша светлость, вы видите этих двоих, в гипсе? Собственно, это они!

Боровицкий со вчерашнего дня изрядно поумнел.

Он не рискует лезть в драку при посторонних и просто смотрит, как мы проходим мимо. Его дружки тоже не дергаются, просто наблюдают за нами. Я запоминаю их просто на всякий случай – надо же знать в лицо тех, кто завтра побьет моего непутевого братца в гимназии. Не думаю, что Боровицкий все это так оставит – ясно же, что после допроса у Елисея Ивановича женишок пошел не отсыпаться, а друзей собирать.

Гимназии Славику, к сожалению, не миновать. Сегодня воскресенье, и если мы куда-то пойдем, то разве что в церковь, а вот завтра ему придется пойти на учебу. Без меня, разумеется – гимназии тут заканчивают в восемнадцать-девятнадцать, и я уже вышла из нужного возраста.

Хотя Ольга в свое время тоже туда не ходила. Но не потому, что девушка – просто потому, что без дара.

Славик, кстати, прекрасно понимает, что его ждет – от взгляда моего женишка он сразу же вжимает голову в плечи и пытается стать меньше ростом. Мда. Надо что-то делать с этой его пингвиньей привычкой. В семнадцать у него еще есть шанс не вырасти мелким домашним тираном, лебезящим перед сильными и срывающимся на близких.

– Боюсь, вам придется проводить меня до самой водолечебницы, – заявляет хромая светлость, когда мы доходим до улицы Псекупской. – Не хочу заблудиться.

– Так вам нужно прямо… – Славик с недоумением машет рукой.

В сторону водолечебницы, которую, кажется, даже отсюда видно.

– Конечно, мы проводим, – громко говорю я и с силой наступаю брату на ногу.

– Ай! – взвизгивает Славик. – Ольга!

– Ну чего сразу Ольга…

У Боровицкого на этом месте, кажется, глаз дергается. Он же так и стоит молчаливым конвоем в надежде, что мы с братом останемся вдвоем.

А Славик всю дорогу до водолечебницы хромает – я и забыла, что у меня на ногах туфли с каблуками.

Зато брат из-за этого составляет прекрасную пару с нашим случайным попутчиком. Он идет возле светлости и всячески к нему подлизывается. Рассказывая полушепотом всякие страшилки про то, как я обижаю его целый день. То есть несколько лет, когда он обижал старую Ольгу, не в счет? Чувствую, нас ждет долгий и интересный разговор!

Светлость все это с интересом выслушивает. Перебивает, лишь когда Славик начинает ругать наш городишко за грязь, провинциальность и за что там обычно коренные жители ругают свои города, и хвалить Санкт-Петербург.

– Горячий Ключ – замечательный город, сударь. Поверьте, Петроград – это не мачеха Белоснежки. Он не станет хуже от того, что вы похвалите другие города.

Это точно, а еще Славик остается придурком при любых обстоятельствах. Если бы этому господину не нравился наш город, он бы, наверно, поехал лечиться в Кисловодск или в Пятигорск.

– Да… но… я…мечтаю вырваться из этой дыры и уехать за границу, просвещение там… туда-сюда…

Славик мямлит, прозрачно-голубые глаза светлости от этих откровений неуловимо темнеют, Боровицкий с друзьями плетутся в отдалении как стая стервятников.

И только амбалы невозмутимы. Видно, картина «патрон общается с населением» для них привычна.

– Но теперь-то я могу его стукнуть? – с надеждой уточняю я, убедившись, что Славик окончательно испортил впечатление о себе.

Я бы подождала, когда светлость доковыляет до лечебницы, но, чую, тогда придется драться с Боровицким, а потом уже будет поздно.

– Нет, Ольга Николаевна, не нужно, – светлость снова смеется. – Будьте любезны, зайдите с нами.

Надо же, мы уже у ворот лечебницы! Это приземистое двухэтажное здание, покрашенное в успокаивающий бледно-зеленый цвет. Вокруг невысокий сплошной забор, а приоткрытые ворота украшают два каменных льва.

Я замираю у этих ворот, понимая, что подозрительная хромая светлость из Петрограда не должна знать, как меня зовут. Мы же не представлялись друг другу! Когда спрашиваешь у кого-то дорогу, не обязательно выяснять имена.

И в памяти Ольги этот тип тоже не значится.

Сзади топает амбал с вещами, и я делаю шаг вперед, рассудив, что лечебница – это все же публичное место, а не логово маньяка. Славик угрюмо плетется за мной, забыв, что должен хромать.

Светлость кивает одинокому охраннику, проходит к регистрационному столу, за котором дремлет пухлая женщина, открывает один из чемоданов, достает документы. Мы со Славиком и привычными ко всему амбалами терпеливо за этим наблюдаем.

Женщина вальяжно заполняет журнал, бормоча:

– Степанов Михаил, Опупенко Герасим, Тургенев Васисулий… на двоих молодых людей нет путевок…

– А могу я попросить разрешения вывести их с другого входа? – доброжелательно улыбается светлость. – Боюсь, как бы мордобоя не вышло, там ведь и без того двое в гипсе. Герасим?

Я ожидаю проблем, но нет – спустя минуту нас уже ведут к калитке в заборе. Герасим, вопреки ожиданиям, оказывается вполне себе разговорчивым. Он даже соглашается назвать имя патрона: Степанов Михаил Александрович, светлейший князь по титулу, заместитель министра Дворцового ведомства по должности. Приехал на лечение из Петрограда.

– Вообще-то я и так это знал, – фыркает Славик, когда мы остаемся наедине. – Он уже приезжал лечиться в прошлом году. Мы с отцом часто видели его на прогулке. А ты все просидела за книжками!

Ну, ясно. Поэтому брат и держался так нагло. Ну, еще и потому, что Боровицкий остался караулить нас с другого входа. Сейчас пройдем парком, немного обойдем квартал и пешком вернемся в усадьбу.

Но Славик, зараза, мог бы хоть намекнуть, чтобы я не позорилась при Герасиме!

Впрочем, плевать.

– Вернемся домой, и ты успокоишь отца, – говорю я. – А потом я немного посплю и прогуляюсь до церкви.

– Решила отмолить сегодняшние грехи? – смелеет брательник.

Еще бы: он не любитель посещать церковь, хотя у них в семье это принято. Боится, видимо, вычитать в священных книгах что-нибудь о своем поведении.

– Нет, Славик. Хочу поговорить кое с кем. Но это не твое дело.

– Больно надо!..

Вспоминаю, что Славик и раньше не слишком-то интересовался Ольгиными делами – а она сама старалась держаться от него подальше. Теперь, к сожалению, так не получится: придется держать брата при себе. Другой семьи у меня тут нет, если не считать пока-еще-женишка Боровицкого.

Но то, что он не пойдет со мной в церковь, как раз очень на руку.

Я собираюсь пообщаться с тем служкой, который видел меня мертвой, наедине.

– А-а-а! Упыриха! – доносится из подпола. – Упыриха! Ведьма! Спасите! Помогите!

Именно так начинается мой визит в церковь. С того, что служка Прохор прячется от меня в подполе посреди пожарища и орет. А я стою рядом, царапаю ногтями обгоревшие деревянные стены – пожар потушили быстро и, ничего почти даже не обвалилось – и думаю, что с этим делать.

Лучше бы, в самом деле, так начинался визит к Реметову! Но нет! Беседа конструктивной не получилась. Отец Славика вспылил, обозвал меня дрянью неблагодарной и вытащил ремень из брюк, собираясь преподать нам с братом урок. Мне за трехдневный побег, а Славику за то, что связывается с дурными компаниями.

Я выхватила ремень из дядюшкиных пальцев и заявила, что мне уже двадцать. И графья Реметовы, что старший, что младший, обязаны считаться со мной, пока живут в моем доме и тратят деньги с маминых счетов. Не нравится – пусть чешут хоть в гостиницу, хоть в свою собственную развалившуюся усадьбу. Плевать, что там нет отопления, сейчас уже почти лето.

Граф, может, и собирался возразить, но воспитательный момент был упущен, когда с Реметова начали сползать плохо подогнанные по фигуре штаны. Багровый, трясущийся от злости граф удалился на свою половину, а я пошла к себе – выслушивать нотации от Марфуши.

На вечную тему «да как так можно», «да он же тебя с младых ногтей воспитывал», и, шедевральное, «да ты же девушка, а не мужик в юбке». У меня от этого еще в старом мире скулы сводило.

Только Марфа любила Ольгу и не обижала ее, поэтому я промолчала. Зачем расстраивать старую кормилицу? Я даже терпеливо дослушала все, что она сказала, прежде чем провалиться в сон.

Проснулась я ближе к вечеру.

Горячий ключ образца тысяча девятьсот сороковых годов, но без Советского Союза и с магией вокруг меня никуда не делся. Как и остро нуждающаюся в ремонте усадьба.

В тусклом зеркале отражалась миниатюрная тоненькая светловолосая девушка двадцати лет, довольно миловидная. К новому телу тоже придется привыкать.

Нет, ну уж к молодости и красоте я, допустим, привыкну! Но физическая форма, увы, оставляет желать лучшего. Боюсь, того же же Боровицкого я в случае чего и не догоню. Значит, нужны тренировки. Сегодня и начну, благо сон более-менее привел в порядок память. То, что помнила Ольга, кое-как уложилось с моими собственными воспоминаниями, так что жить можно.

Правда, начинаю я не с пробежки, а со спортивной ходьбы, потому что заблудилась. Целый час блуждаю по городу загадочными кругами, выходя то к вокзалу, то к парку, то к водолечебнице.

Наконец дохожу до пострадавшей при пожаре церкви, и тут начинается самое веселье.

Потому что служка Прохор при виде меня залетает в подпол возле входа и запирается изнутри!

И вопит оттуда:

- Уйди, ведьма проклятая! Упыриха! Да я ж тебя своими руками!..

- Чего ты меня «своими руками», Прошка? – говорю я обожженной деревянной двери. – Мне, может, Елисея Ивановича позвать?

Грозное имя начальника местной полиции на служку, увы, не действует.

Но я продолжаю увещивания:

- Выходи, Прохор, надо поговорить про вчерашнее.

- Нет, упыриха! Не выйду, пока ты не уберешься! – вопит служка.

Видела я этого Прошку – так он лишь немногим поменьше охранников давешней светлости. Глупое, но доброе лицо, неуловимо неправильные черты лица. У Прохора дар управления ветром, но в гимназии он не учился. Да и в школе окончил всего три класса. Отец Гавриил привлекал его к хозяйству.

Добрый батюшка был, жалел всех подряд. А мне этого Прохора прибить хочется.

Ладно, попробуем по-другому.

- Прохор, миленький, да какие упырицы могут быть в церкви? Тут же святая земля! Место намоленное!

- Дык запросто, - мрачно доносится из погреба. - Церковь-то проклята!

Ого! Это что-то новенькое! В памяти Ольги об этом ничего нет.

- С чего ты взял?

Зря, наверно, спросила. Сейчас еще придумает, что церковь была нормальная до пожара, и проклята она, собственно, исключительно из-за меня.

- Батюшки мрут как мухи, - понижает голос Прохор, и я прижимаюсь к обгоревшей двери, чтобы хоть что-то расслышать. – Отец Гавриил, упокой Господь его душу, был третий! Третий!..

Дверь в погреб распахивается – чудом успеваю заметить неладное и отскочить, но…

В следующую секунду мне в голову прилетает пудовый кулак.

Чудом успеваю повернуть голову, и удар проходится вскользь. Миг звенящей головной боли, попытка удержать равновесие и не свалиться в тот самый погреб – а Прошка в это время удирает.

– Стой! – кричу я. – А ну, «цензура», стоять…

Бегу за ним. Прохор мчится дворами, а я следом. Служка, конечно, быстрее, но главное, я успеваю заметить, как он залетает в ворота дома на соседней улице. Дом батюшки Гавриила, конечно же. Куда еще податься непутевому Прошке?

Останавливаюсь перед забором и пытаюсь отдышаться. Вот она, пробежка подъехала. Еще голова пройдет, вообще отлично будет. Хорошо, что попало не сильно, я в свое время и не так получала.

– Матушка Фекла! – кричу я, с трудом вспомнив, как зовут жену отца Гавриила. – Матушка, дело есть! Откройте! Откройте и выдайте этого идиота Прохора!

Фекла, естественно, выходит вся в черном, траурном. Помню, она и без того похожа на монашку, а сейчас еще больше. У Ольги не сложилось с ней каких-то теплых отношений. Отец Гавриил был духовником молодой княжны Черкасской и жалел ее, а более прагматичная Фекла относилась скорее так, как относится строгий родитель к очередному бездомному щенку, которого притащило непутевое дитя.

Но для меня это, конечно, к лучшему. Чем меньше они общались, тем меньше вероятности, что Фекла сейчас заподозрит неладное и решит присоединиться к Прохору. Я даже не рискую заходить к ней домой, хотя она приглашает.

– Матушка, вчера, на пожаре, я, кажется, сильно ударилась. Половину воспоминаний как корова языком слизала, – вот нравится мне это сравнение, ничего не могу с собой поделать. – Елисей Иванович говорит, что меня вытащил Прохор, вот я и хотела расспросить его, что и как. А он…

Заинтригованная Фекла получает историю про «упырицу», «ведьму» и «проклятую церковь» с бонусом про то, как я получила по морде.

Спасибо, что не осиновым колом! Или как тут обращаются с упырями?

Будь на месте Феклы моя кормилица, она бы уже нарезала вокруг меня десятый круг, причитая, что я, во-первых, бедненькая, а, во-вторых, не должна лезть к мужчинам. Но попадья смотрит спокойно, только спрашивает, не нужен ли мне врач. Или, может, помазать чем-то ушиб?

Опять-таки, будь на ее месте Марфуша, я уже была бы измазана с головы до ног, и вокруг меня танцевало бы десять врачей!

– Я помню, что Прошка у вас деревенский дурачок, но я хочу знать, что там случилось! Матушка, это важно! Елисей Иванович…

Замолкаю. Сначала хотела сказать, что меня могут снова попытаться убить, и я хочу знать все подробности. Но понимаю, что не хочу обсуждать это с Феклой. А убийство отца Гавриила? Знает ли матушка, что он не просто задохнулся в дыму? Должна знать, но мало ли что. Вдруг моя откровенность помешает расследованию Елисея Ивановича?

Пожалуй, я не буду говорить про убийство, пока Фекла сама не поднимет эту тему.

А пока мы скажем по-другому:

– Елисей Иванович предположил, что вчера у меня открылся спящий магический дар. Поэтому я и спаслась. Вот я и пытаюсь понять, так это или нет.

Фекла снова пытается зазвать меня за ворота, но я не хочу. У нее есть очаровательная привычка привлекать всех подопечных ее мужа к хозяйству. Она и воскресную школу держит, и огород, так что работа найдется. Ольга хоть и княжна, но отказать не могла. А мне всевозможных субботников на добровольно-принудительных началах и в прошлом мире хватило.

Вдвоем с матушкой идем к обгоревшей церкви – прибила бы этих поджигателей! – и спускаемся в тот самый погреб. Дверь не в полу, в деревянной стене и под углом. По сути в пристройке, так что прихожане о ней даже и не знали.

Пять ступенек вниз и будет маленькая комнатка. Чуланчик по сути, но все его называют «погреб». Вспоминаю, что Ольга тут и пряталась, но не постоянно – только когда в церковь приходили люди, которые могут ее опознать. Обстановка совсем простая, нет даже кровати, только матрас и стул, на нем лежат три иконы на реставрацию. На полу банки с соленьями. Окна нет, но с фонариком можно читать.

…читала, смотрю, а там дым, там, наверху, что-то горит, пожар, поднимаюсь, нечем дышать, тело на полу, все в огне, нет, нет, не выдержать, падаю…

Очень странно.

Дверь погреба обуглилась, но не сгорела. У самой церкви сильнее всего повреждена та часть, где центральный вход.

Кажется, пожар начался именно там, и там же лежало тело батюшки. И только потом перекинулся на пристройки. Если бы Ольга не отвлеклась на тело, она не наглоталась бы дыма и успела бы выбраться.

Допустим, некто собирался поговорить с отцом Гавриилом. Тот попросил Ольгу спрятаться и не подслушивать, завел визитера в церковь. После непродолжительной беседы гость попрощался, и батюшка пошел его провожать. Видимо, ему нужно было открыть дверь, потому что время было позднее, и церковь уже закрылась на ночь.

Пока отец Гавриил возился с замком, незнакомец нанес ему два удара ножом, вышел, прикрыл массивные двери снаружи, облил их чем-то горючим, поджег и быстро ушел. Или, как вариант, использовал для поджога магию.

Знал ли преступник про Ольгу? Или планировал убить только отца Гавриила?

А Фекла тем временем сухо рассказывает, что изначально не одобряла эту идею «давай спрячем у себя княжну, ну это всего на пару дней». И была в ужасе, когда Прошка рассказал, что в церкви пожар, и он лично вытащил два тела. И еще много мелких подробностей, только подтверждающих мою версию. Что Прохор не лез в огонь, он забрал тела после того, как пожар потушили маги из пожарной команды. Сам пошел на пожарище, а потом сам вызвался нести.

И что я, Ольга Черкасская, была мертва абсолютно и бесповоротно!

– Нет, ну как же мне это надоело!..

Второй день в новом теле, и только ленивый не привязался с претензиями, что я была мертва!

К счастью, Фекла склонна поддержать версию Елисея Ивановича с пробуждением дара, а не версию Прохора, что я – упыриха.

После короткой «экскурсии» по месту преступления мы с Феклой прощаемся. Вопрос насчет «проклятой церкви» и гибели предыдущих священников и приберегаю напоследок.

– Матушка, я что-то забыла, как и когда погибли предшественники отца Гавриила? От Прошкиного удара последние мозги…

Я замолкаю, понимая, что Фекла смотрит на меня с неожиданным сочувствием. Наверно, впервые за последний час. А потом и вовсе протягивает руку к лицу – потрогать мой свежий ушиб.

И говорит, что да, дурак-то силу вообще не соизмеряет. Это ж как надо было стукнуть, чтобы я забыла год смерти родителей!

Потому что отец Михаил сорвался со скалы Петушок спустя неделю после смерти моей мамы, а Никон до смерти надышался сероводородом от источника спустя месяц спустя несчастного случая с отцом!

Дорогие друзья, у меня есть примерный план церкви из книги "Атлас планов и фасадов церквей, иконостасов к ним и часовень" 1911 года издания. Лучше всего подходит "Проект деревянной церкви № 21" для вмещения 250 человек.

А вот тут я примерно отметила, где вход в погреб, а где - в саму церковь.

В воспоминаниях старой Ольги есть и мать, и отец. Но в памяти ничего, что указывало бы на криминал. Во всяком случае, если рассматривать каждую смерть по отдельности.

Отец Ольги, Николай Реметов-Черкасский, погиб в результате несчастного случая десять лет назад – разбился на горной дороге, не справившись с управлением подаренного княгиней Черкасской автомобиля. Сама княгиня на тот момент была беременна. Спустя полгода она родила двух дочек, близняшек.

Оправившись от горя, княгиня вышла замуж за старшего брата погибшего мужа. К тому времени Реметов развелся с женой и уже несколько лет один воспитывал Славика.

Он поженились, спустя год княгиня забеременела, но умерла при родах. Ребенок – у меня должен был быть братик – тоже не выжил. У Реметова на попечении остался Славик, три дочки княгини Черкасской и старенькая кормилица, Марфуша. Собственно, она нянчила Ольгу и сестер, но собственно кормилицей была только у княгини. Гигантское состояние Черкасских наследовали дочери, Реметов назначался душеприказчиком, а Марфе выделялось пожизненное содержание. Случилось это четыре года назад.

В принципе, пока ничего криминального.

Но если добавить смерти священников, картина становится в разы подозрительнее!

Князь Реметов-Черкасский разбивается в автокатастрофе – спустя месяц единственный батюшка в Горячем ключе травится парами сероводорода на источнике. Посмотреть надо, что еще за источник-то такой, больше похоже на коллектор. В минеральной воде такой страшной концентрации вроде не должно быть. Княгиня Черкасская погибает при родах – священник падает со скалы.

И вишенка на торте – молодая княжна Ольга Черкасская погибает в горящей церкви, и в это же время неизвестные убивают отца Гавриила. То, что в теле Ольги сейчас я, ничего не меняет.

Кому могла быть выгодна смерть Черкасских? Может, дело в том, что кто-то решил уничтожить целый род? Но причем тут батюшки Горячего Ключа?

Решено: попробую выяснить, общались ли они с Ольгиными родителями, считались ли их духовниками.

И со смертью родителей я тоже обязательно разберусь.