Первое проклятие принца фейри

— Мить, я думаю, надо лишить её трости.

Я не сразу понимаю, что речь обо мне.

Отвёртка застывает в пальцах. Маленький винт срывается и укатывается по столу, звеня о стеклянную банку с шестерёнками. Звук получается слишком громким для позднего вечера.

На кухне замолкают.

Я замираю тоже.

Передо мной разобранные часы — старые карманные, дореволюционные, с потемневшим латунным корпусом. Баланс снят, мостик аккуратно отложен в сторону. Я люблю этот момент — когда механизм раскрыт и не врёт. Когда видно каждую деталь, каждый перекос.

С людьми так не бывает.

— Ей семнадцать, — продолжает Катерина уже тише, но в её голосе сквозит раздражение. — Хватит её жалеть.

— Она без неё плохо ходит, — отвечает отчим.

Голос усталый. Слабый. Как изношенная пружина.

— Плохо? — фыркает она. — Да брось. С палкой любой пойдёт. Просто привыкла, что вокруг неё прыгают.

Палкой.

Я медленно вдыхаю. Считаю до трёх. Это помогает не дрожать.

Раз.

Два.

Три.

Ставлю баланс на место. Пинцет слегка подрагивает, но ось входит точно в камень. Я всегда точна, когда дело касается механизмов. Руки слушаются лучше, чем ноги.

Тик.

Я аккуратно подаю пружину.

Тик.

Тик.

Часы оживают — тихо, упрямо. Как будто возвращаются из небытия.

Лишить меня трости — значит лишить меня работы. Без неё я не дойду до мастерской на углу. Не смогу поднимать тяжёлые корпуса, стоять у верстака часами. Не смогу забирать заказы.

Не смогу откладывать деньги.

А без денег я здесь навсегда.

После маминой смерти всё произошло слишком быстро. Опека, продажа квартиры, переезд «временно» к отчиму и его новой женщине. Деньги «ушли на долги». Разговоры закончились. Я поняла одно: если механизм заедает — его не уговаривают. Его чинят или выбрасывают.

Я не собиралась быть выброшенной.

Под подкладкой рюкзака — аккуратно зашитый карман. В нём — мои накопления. За два года ремонта часов и мелкой электроники. Почти достаточно, чтобы снять комнату и поступить. Почти.

— Ты слишком мягкий, Мить, — продолжает Катерина. — Она на шею села.

— Она ребёнок.

— Она обуза.

Слово падает тяжело, как молоток по наковальне.

Я закрываю корпус часов и защёлкиваю крышку. Протираю стекло рукавом. Они тикают ровно. Значит, всё правильно.

Если бы людей можно было так же открыть, вычистить, заменить изношенные детали.

Я встаю. Боль в бедре отзывается привычным тянущим импульсом. Не острая — просто постоянная, как фон. Я давно научилась с ней жить.

Трость стоит у стола. Тёмное дерево, холодная металлическая рукоять. Я сама усилила её — заменила наконечник, добавила утяжеление. Она выдержит больше, чем кажется.

Я выхожу в коридор.

Катерина стоит у плиты, скрестив руки. Отчим сидит, уставившись в стол.

— Куда? — спрашивает она резко.

— В мастерскую. Надо отдать заказ.

— Поздно.

— Мне заплатят.

Она смотрит на трость.

— Без неё далеко не уйдёшь.

Я выдерживаю взгляд.

— Попробуй забери.

Молчание натягивается, как заведённая пружина перед срывом.

Отчим кашляет.

— Пусть идёт.

Катерина отворачивается, но я вижу, как она сжимает губы.

Я открываю дверь и выхожу в мороз.

Толкнула скрипучую дверь и вышла в темный подъезд. Снова кто-то выкрутил лампочку. Пахло жареной рыбой и газом — тяжелый, липкий запах въедался в одежду. Из соседней двери доносился спор на узбекском. Плакал ребенок.

Я медленно спустилась с лестницы, крепко сцепив зубы. Нога болела, отдавая в позвоночник тупыми толчками. Я ненавидела лестницы. В них не было логики — только хаос ступенек и необходимость рассчитывать каждое движение.

Если бы отчим или Катерина вздумали начать скандал на площадке, кто-нибудь из соседей точно вызвали бы полицию, и меня вернули бы домой.
Хорошо, что эти двое не любили прилюдных скандалов. Им важно было выглядеть нормальными.

Я спускалась медленно, почти механически отсчитывая шаги. Раз. Перенос веса. Два. Трость — вперёд. Три.
Ритм успокаивал. Всё в мире подчиняется ритму — даже боль.

Внизу кто-то оставил сломанный детский самокат. Колесо болталось на одном болте. Я машинально отметила: если заменить втулку и подтянуть крепление, прослужит ещё пару лет. Люди выбрасывают вещи слишком рано. Иногда — людей тоже.

Февральский мороз обжег легкие, едва я вышла на улицу. Бомбер из синтетики вместо того, чтобы хоть как-то греть, сразу же стал охлаждать. Ткань хрустнула от холода.

Мне некуда было идти, а возвращаться не хотелось даже под страхом смерти.

Ухабистую дорогу освещали уставшие желтые фонари. Длинные хрущевки-пятиэтажки напоминали гусениц, вытянувшихся вдоль дороги. А две тени на крыше моего дома напоминали живых существ.

Я прищурилась.

Слишком вытянутые. Слишком неподвижные.

Засмотревшись, я поскользнулась и еле удержала себя в равновесии, неестественно выставив ногу. Меня пробила такая боль, что слезы сами хлынули из глаз. Трость громко ударилась о лёд.

— Чёрт…

Сердце заколотилось. Боль растекалась по бедру, как горячий металл.

Зачем-то снова посмотрела наверх.

Вместо двух теней там осталась одна.

Или я стала хуже видеть из-за слез.

Ветер резко стих. Даже гул трассы за домами стал глуше. Я вдруг отчетливо услышала собственное дыхание — неровное, сбившееся. И ещё что-то.

Тик.

Я замерла.

Показалось.

Тик.

Нет, не показалось. Звук был едва уловимый, будто изнутри черепа. Как когда слишком долго сидишь над часами и потом продолжаешь слышать их ход.

— Такой драгоценный ресурс пропадает, — кто-то ткнул платком мне прямо в щеку.

Я дернулась и подняла глаза.

Передо мной, возвышаясь на полторы головы, стоял безумно красивый парень с длинными черными волосами. Несмотря на дружелюбную улыбку, в его красоте было что-то чуждое, неестественное. Слишком правильные черты. Слишком ровная кожа. Слишком спокойный взгляд.

Клянусь, его еще две секунды назад не было.

Более того, на парне надета всего лишь белая рубашка, причем с расстегнутым воротником-стойкой, из-под которого виднелась татуировка, и размашистые брюки-алладины. Ни куртки. Ни шарфа. Ни намека на холод.

Снег падал на его плечи — и не таял.

— Тебе не холодно? — сдерживая дрожь, пробормотала я, пока парень методично промокал мои глаза мягким платком. — Хватит.

Он не ответил сразу. Его движения были плавными, почти аккуратными. Как будто он касался не лица, а хрупкого механизма.

— Это она? — ворчливо спросил низкий пузатый человечек с всклокоченными волосами, словно его ударило током. Он появился сбоку так внезапно, что я не успела заметить, откуда. — Домой хочу, не могу.

Я уставилась на него. Он был едва ли мне по плечо, с круглым носом и недовольным выражением лица. Но глаза — слишком умные. И слишком яркие.

Парень поймал мой взгляд.

У него были теплые синие глаза в обрамлении густых черных ресниц. Я такого оттенка не видела у людей. Этот цвет не отражал фонарный свет — он будто светился сам.

Меня затягивал его взгляд, гипнотизировал. Холод и раздражение ушли на второй план. Даже боль стала глуше, как будто кто-то подкрутил внутренний регулятор.

Тик.

Звук стал громче.

— Она-она, — выдохнул он облачко пара.

Я как завороженная наблюдала за его губами. Вроде язык был мне незнаком, но я понимала, о чем речь. Слова ложились в голову напрямую, минуя слух.

— Отлично, тогда полетели! Чтоб мне в котле свариться, если я задержусь здесь еще минуту! — сказал человечек и схватил меня за руку.

Его пальцы оказались горячими. Слишком горячими для февральской ночи.

Я попыталась отдернуть руку.

— Подождите… кто вы такие?

Парень наклонился ближе. Его волосы скользнули по моему плечу, не касаясь снега.

— Мы опоздали достаточно, — тихо сказал он. — Больше нельзя.

Тик.

Тик.

Звук стал оглушительным. Мир будто растянулся между ударами. Снежинки повисли в воздухе. Свет фонарей вытянулся в тонкие нити.

— Ты слышишь, да? — почти ласково спросил он.

Я не ответила.

Потому что поняла — да.

Слышу.

Не часы. Не город.

Что-то гораздо большее.

Парень подмигнул мне.

Это последнее, что я увидела, прежде чем мир погрузился в непроглядную темноту.

Но тиканье продолжалось.

Несколько секунд я не видела абсолютно ничего. Ни света, ни тени — только прикосновение шершавой мозолистой руки и хватка цепких пальцев не давали окончательно провалиться в пустоту.

Меня похитили.

Мысль вспыхнула резко и удивительно спокойно. Без паники. Паниковать я отучилась давно — с тех пор как поняла, что от крика взрослые не становятся добрее.

Я уже напряглась, собираясь ударить, когда мир вдруг взорвался светом.

Он не просто ослепил — прожёг глаза. Даже сквозь зажмуренные веки было больно.

Не думая, я взмахнула тростью и ударила наугад — туда, где секунду назад чувствовала движение.

Что-то твёрдое хрустнуло.

— Железо мне под ребра! Горите вы все в Котле! — заорал знакомый голос.

Руку тут же отпустили.

— Спокойно, дружище, — мягко произнёс парень.

Голос у него был такой, будто он гладил слова ладонью. Обволакивающий. Успокаивающий.

Слишком.

Я встряхнула головой, прогоняя наваждение. Терпеть не могу, когда мной пытаются управлять.

— Она меня по голове ударила! — возмутился карлик. — По голове!

Зрение наконец прояснилось.

И у меня буквально отвисла челюсть.

Мы стояли на вершине холма. Настоящего холма, не пригорка во дворе. Передо мной расстилались бесконечные зелёные луга — такие яркие, будто их только что выкрасили свежей краской. Небо было пронзительно голубым, почти болезненно чистым.

И на нём сияли два солнца.

Одно — холодное, белёсое, как отполированное серебро.
Второе — густо-жёлтое, с тёплым оранжевым краем, словно его окунули в расплавленный янтарь.

Я чувствовала тепло обоих. И ветер — мягкий, шелестящий, непривычно плотный.

Февраля больше не было.

Ни холода. Ни подъезда. Ни хрущёвок-гусениц.

Только этот слишком яркий, слишком живой мир.

И что-то ещё.

Тишина.

Не абсолютная — трава шуршала, где-то внизу кричала птица. Но… не было фонового гула. Ни далёких машин, ни труб, ни электричества. И главное — не было привычного внутреннего тиканья, которое я давно перестала замечать.

Мир не шел в ритме.

Он дышал.

ЧТО. ПРОИСХОДИТ?

— Где я? — спросила я резко, потому что если говорить спокойно, то можно сорваться.

Трость мягко вошла в землю, когда я перенесла на неё вес. Почва была настоящей. Тёплой.

— Добро пожаловать в Благой Двор, — ласково произнёс парень.

Он отступил на несколько шагов, словно демонстрируя пейзаж. Как экскурсовод.

— Надеюсь, ты согласишься погостить у нас.

— А если нет? — я прищурилась.

— Выбора у тебя, человечка, нет, — буркнул карлик, потирая макушку.

Человечка.

Фу.

Я уже хотела огрызнуться, но в этот момент заметила его уши.

У парня.

Острое. Чёткий вытянутый кончик. От мочки к волосам тянулась тонкая золотая цепочка. Она едва заметно поблёскивала на солнце.

Это не накладные.

Я видела, как он нервно провёл пальцами по волосам — движение живое, естественное.

— Блан, дорогой, не стоит так обращаться с потерянной принцессой, — мягко пожурил он спутника.

Я моргнула.

— Ты сказал принцессой?

Слова прозвучали глупо. Почти жалко.

Опять шутка? Новый способ посмеяться?

Парень нахмурился. Даже в этом выражении лица было что-то… не человеческое. Слишком идеальные линии, слишком точная симметрия.

— Почему шутка? — искренне удивился он. — Мы ждали тебя. Даже повезло, что ты сама вышла из дома. Нам не пришлось входить внутрь.

Холодок пробежал по спине.

— Бред, — выдохнула я.

Он поклонился.

— Позволь представиться. Райзел, старший принц Благого Двора. Мой отец приглашает тебя, Валери из Грейнмарского Предела, под своё покровительство.

У меня внутри что-то сжалось.

— Откуда ты знаешь моё имя?

Райзел улыбнулся.

— Мы знаем многое.

Это «многое» прозвучало не как хвастовство. Как факт.

Я сжала лямку рюкзака.

Если это розыгрыш — то слишком дорогой.
Если нет…

Мне всё равно негде было жить.

Три месяца до восемнадцати.
Три месяца — и я официально никому ничего не должна.
Три месяца — и никто не сможет тащить меня обратно силой.

А сейчас?

Сейчас у меня за спиной был дом, в который я не собиралась возвращаться.

— И что взамен? — спросила я.

Райзел подошёл ближе. Его глаза — ярко-васильковые, насыщенные — медленно изучали моё лицо.

— Взамен ты займёшь своё место.

Не «осчастливишь».
Не «погостишь».

Место.

Слово прозвучало тяжело. Как деталь, которая точно встаёт в паз.

И в тот же момент я это услышала.

Сбой.

Едва уловимый. Как когда в часах проскакивает зубец. Как если баланс вдруг сбивается с ритма.

Небо над нами потемнело.

— Райзел! Небо! — заорал Блан.

Грохот расколол воздух. Между нами ударила молния, ослепительная и белая. Меня отбросило в сторону. Я не удержалась и рухнула на землю, больно ударившись копчиком. В глазах заплясали чёрные точки.

Трость вылетела из руки.

Точки начали сгущаться.

Сначала я подумала, что это просто последствия удара.

Потом они сложились в силуэт.

Огромный.

Чёрный грифон вынырнул из разорванного неба и понёсся прямо на меня, распахнув лапы с изогнутыми когтями.

И в этот раз я отчётливо услышала ритм.

Не свой.

Его.

Тяжёлый, хищный, неумолимый.

Он летел за мной.