Песнь Серебряного моря

Героями не рождаются –

Героями умирают…

Неизвестный автор

Боль разочарования…

Истерзанные души.

И шепчет кто-то тихий:

«Не слушай их! Не слушай!

Отринь и злость, и гнев,

И лёд вновь станет пламень!»

Но так на плечи давит

Судьбы тяжёлый камень…

И смерть уж не пугает

Забвенья тёмной тайной,

И кажется нелепым

Борьба и сострадание.

Как свечи угасает

Души горящий факел.

И больше не волнует:

«А что же будет дальше?»

И только из упрямства

Опять иду сражаться,

Когтями и клыками

За эту жизнь цепляться.

Не требуя награды,

Не веря в понимание,

Я вновь ищу ответа…

Но мир хранит молчание.

И с зимним равнодушьем

Мольбам он не внимает,

Лишь слезы в утешенье

И горечь мне оставит…

стихи автора

Солнце в пене морской потонуло, и берег заснул.

А высоко в горах чья-то боль о несбыточном пела.

Песня падала в воду, и горького голоса гул

Затихал, умирая на кромке ночного предела.

И пришла тишина… И представила я в тишине

На вечерней скале одинокое сердце, от боли

Исходившее кровью и песней в седой вышине

О прекрасной судьбе, что уже не воротится боле.

Э.Сёдергран

Осеннее закатное солнце вызолотило серебряную листву, заставило гореть янтарём стволы эльфийских деревьев. Сам воздух потерял прозрачность: стал оранжево-багровым.

Небо застилали серо-кремовые лоскуты тяжёлых дождевых облаков. Ветра не было, и они зависли почти неподвижные – оттого на лес опустились ранние сумерки.

И даже сияющий белый туман, что клубился над тропинками, не мог разогнать этот мрак.

Мир словно замер. Вечер был противоестественно тих. Птицы не щебетали в листве, попряталось зверьё, ветер не смел всколыхнуть неземной покой леса своим дуновеньем.

И только один звук пронзал мёртвую тишь.

Это был голос, звонкий, журчащий, как воды серебряной Лианэли, и столь грустный, что сердце замирало, слушая его. Песня звенела в лесу, перелетая с ветви на ветвь, мелодия перекатывалась, как морские волны, как струны волшебной эльфийской арфы. Она казалась такой неземной, нереальной…

Если бы человек услышал её в этот тёмный закатный час, он решил бы, будто ему пригрезилось, или что это поёт какой-нибудь коварный лесной дух, желая заманить одинокого путника в чащу.

Но люди уже давно не вторгались в долину Элтлантиса, ибо это были владения эльфов, и здесь не любили чужаков.

Несомненно, таинственная певица была эльфом. Скорбь и нежность, любовь и отчаяние, величие и гибель сплетались воедино в дивной мелодии, растекавшейся по лесу. Прислушавшись, можно было различить отдельные слова в звенящем напеве, подобном песне моря и шуму прибоя, и слова тоже, конечно, были эльфийскими.

На тропе мелькнула серая тень. Появилась на миг и исчезла. В любом другом месте её можно было принять за обман зрения, случайное видение, игру света. Но здесь, в землях эльфов, любое видение было неспроста.

И вот теперь лучи солнца, пробившись сквозь пелену свинцовых облаков, высветили на тропе высокий силуэт белокурого эльфа.

Он и вправду был похож на бесплотный призрак, так легко и бесшумно скользил средь кустов и стволов деревьев. Даже мягкий ковёр мха не пригибался под его ногами.

Эльф шёл не спеша, временами останавливался, прислушиваясь. Он шёл на звук эльфийской баллады, и сердце его сжималось в груди и стонало как раненый зверь. Всё было в этих звуках – всё, что было дорого ему; всё, что он любил, что лелеял и боялся потерять…

Неземной печалью наполнилась душа эльфа Эктавиана и рвалась умчаться прочь. Прочь, за Море – туда, где лишь безмятежность и покой.

Шелест листвы, эльфийские баллады, свет звёзд и улыбки друзей, любовь и разлука, и плеск солёных волн, и стоны чаек – всё это было в печальной и горькой песне, светлой и гибельной одновременно.

Эльф, наконец, заметил волшебную певицу. Она сидела у корней дерева, кроной терявшегося где-то в небесах, и серебряное сияние окружало её. Длинные пепельно-белые локоны почти сливались с мерцающим платьем. На изящной ладони устроилась маленькая рыжая птичка. Даже не видя лица певицы, можно было представить, сколь она прекрасна.

Эктавиан остановился, боясь спугнуть волшебное создание и оборвать песнь её души. Он прислонился к дереву, оперся на него бледной ладонью и замер, почти не дыша.

Дерево вздрогнуло от его прикосновения, потом узнало, потянулось ветвями. Тепло его руки нашло отклик в суровой душе старого дерева. На глазах у эльфа меж его пальцев пробился тоненький, пока ещё слабый, зелёный побег и развернул три крохотных клейких листочка. Эктавиан, Великий князь эльфов, улыбнулся, хоть в сердце его и была печаль, навеянная песней, и нежно погладил кору дерева-гиганта.

Потом он вздохнул, и взор его снова обратился к печальному лесному созданию. Он вслушивался в слова её песни, чувствуя, как щемит сердце, и слёзы наворачиваются на глаза:

Плачет чайка над волнами,

Крылом белым режет ветер.

Море осыпает скалы

Серебром хрустальных слёз.

Набегут на берег волны,

Смоют след мой на песке…

Плыть в таинственные земли

Мне на белом корабле.

Слёзы, слёзы, лей, народ мой!

День последний настаёт.

Разрывает моё сердце

Шёпот волн в дали безбрежной.

Канет в Море вечность эльфов.

Гибель ждёт Звёздный Народ![1]

Песня оборвалась, оставив в вечернем сумраке лишь тишину, тоску и одиночество. Эктавиан шагнул вперёд, и птичка, вскрикнув, сорвалась с руки девушки. Она подняла голову, но не обернулась, а ждала неподвижно и молча.

– Сколько скорби в твоих песнях… – тихо сказал князь Эктавиан, но в мёртвой тишине голос его звонко прокатился по лесу.

– В сердце моём скорби ещё больше. Эту печаль не выразить словами.

Эльф приблизился, и она, наконец, одарила его взглядом бирюзовых глаз. Лёгкая, как крыло чайки, рука коснулась корней дерева.

– Садись, Великий князь, – пригласила она с горькой улыбкой. – Здесь никого нет, и мы можем поговорить спокойно, по душам, не опасаясь чужих ушей. Наш народ и так уже называет меня «Гиланэль» – госпожа скорби. Зачем лишний раз давать им повод убедиться в правоте такого прозвища.

– Ты и в самом деле не желаешь, чтобы тебя звали так? – не поверил эльф. – Тогда зачем поешь такие песни? Песни, от которых сердце бьётся на осколки, а в душе стонут волны Серебряного моря. Любой мог услышать тебя, не только я. Но, кажется, ты не старалась скрыть своей печали…

– Я не могу молчать, – спокойно промолвила эльфийка, глядя куда-то вдаль, – устами моими говорит сама Судьба. Дар пророчества был дан мне Творцом, и видения мои рвутся наружу. Я – Экталана. Само моё имя – Серебряное море – несёт в себе тоску эльфийского народа. И как же я могу не петь скорбных песен, если скорбь переполнила сердца эльфов. Скорбь окутала наши земли туманом, беспросветным, как мгла Тенистых Троп. Я – дочь звезд и моря. Море и небо. Они отражают друг друга, они – единое целое. Звёзды светят с высоты, отражаясь в морских глубинах. Но моя звезда оставила меня, и ничто не отражается в моем море, лишь пустота. И всё, что осталось у меня – это мой морской берег. Что будет, если и он покинет меня? Что стану делать я без тебя, когда и ты уйдёшь?

На глазах её дрожали слёзы, и Эктавиан не сразу смог найти слова для ответа:

– Звёзды часто сгорают слишком стремительно, но твой берег всегда будет рядом с тобой. Где бы ты ни была, у тебя всегда будет, куда вернуться.

– Как уверенно ты говоришь! – печально молвила Экталана. – Но сердце моё знает, ничто не вечно – даже эльфы, и их мир. О, раньше я считала предвидение великим даром, но это не дар Творца – это его проклятие. Как хочется мне заблуждаться подобно остальным, но я-то вижу наше будущее. Вернее, его полное отсутствие. Впереди нет ничего – лишь пустые леса, голые деревья, сумрак, плеск волн, и никого… Никого! Гибель ждёт наш народ. И ты тоже знаешь это, отец! Ты знаешь, что это уже не остановить, не спасти… Время эльфов ушло. Я вижу разное: былое, грядущее, и совсем далёкое будущее. Эльфы познали свой рассвет, теперь пришёл закат нашей расы, идёт время людей…

Она всхлипнула отчаянно. И Эктавиан сжал её ладонь, желая утешить.

– Но я вижу, что люди принесут с собой! И сердце моё жаждет тогда лишь одного: исчезнуть и не знать ничего, не видеть этого. О, отец! Какие страшные видения встают предо мною. Смерть, всюду смерть, разрушения, гибель, боль, зло, огонь! Всюду кровь и война. Они идут с огнём и мечом, уничтожая всё на своём пути, неся лишь смерть и разрушение. Это не люди, отец! Это терро-аоро – зло в человеческом обличии, но с душою нечисти, жестоких оборотней, ибо даже среди хищных зверей не найти тварей столь беспощадных. «Терро-аоро» – так я зову этих людей. Нет для них ничего, что они бы любили и уважали. Земля стонет под их ногами, смерть шагает впереди, они несут гибель всему живому.

Взгляд её застыл, словно она лицезрела сейчас весь этот ужас.

– Я вижу это: эльфы покидают Лейндейл, войны идут между нами и людьми. Затем они станут уничтожать друг друга. Так будет: земля горит, рушатся замки и города. Кровь, всюду кровь, огонь жжёт поля, деревни, рощи. Леса горят, звери гибнут. Дым застилает небо, не видно звёзд. Всюду смерть, болезни, голод, мор и яд. Яд ненависти людской отравляет воду, воздух, землю… От этого они болеют, гибнут. Гибнет всё живое. Всюду железо – оно несёт холод и смерть. И я вижу ещё дальше – сквозь тысячи лет – всё хуже и хуже!

Экталана больше не принадлежала этому мигу и этому миру, её душа ускользнула в Вечность, взирая на грядущее.

– Зло переполняет мир. Оно искажает души и тела. Зелень исчезает. Всюду каменные норы – холодные, гибельные, неживые. Люди давно забыли свою суть. Нет ничего живого: всё – ложное, мёртвое. Люди потеряли способность жить в согласии с природой. Они хотят жить без неё, без помощи магии созидания. Но всё, что они будут создавать – будет им во вред, ибо в деяниях их не будет тепла души. Я вижу гибель, я вижу, земля горит и плачет. Природа, защищая себя, губит целые города – огромные города, не чета нынешним, сметает их с лица земли. Она содрогается. Ветра, зной, ливни и холод … Но железное зло сильнее. Серебряные драконы в небе роняют черные камни с высоты, и они, падая, разрывают плоть земную на части, они несут в себе смерть. Всюду яд смерти, всюду гибель!

Голос Экталаны звучал отстранённо. Она вновь видела всё, о чём говорила. Она была далеко отсюда в других мирах, в других временах, и уже не могла остановить собственных зловещих пророчеств.

– Экталана, вернись! – окликнул её Эктавиан.

Но она всё говорила, и хрустальные слёзы текли из застывших глаз:

– Смерть, гибель, чудовища, кровь, война, разрушение… – шептала она. – Гелан, терро-аоро, флей, хэос, нийна, хэос![2]…

Эктавиан обнял её за плечи, прижал к себе, позвал вновь нежно:

– Экталана, вернись, миэ чэлдо![3]

Она вздрогнула и посмотрела на него сквозь слёзы.

– Я здесь, отец!

– Прости меня! – тихо молвил Эктавиан, не выпуская её из объятий, пока дочь по-детски пряталась на его груди.

– За что? – не поняла она. – Ты всегда был со мной, мой отец, мой князь! В чём же ты виноват передо мною?

– Я тоже вижу будущее, – объяснил Эктавиан. – Хоть и не так хорошо, как ты, не так далеко и не так часто. Но, верно, дар пророчества в тебе от меня. Прости, что я не смог уберечь тебя от этого!

Экталана отстранилась и села.

– Это судьба дала мне этот дар, и ты здесь ни при чём, фато[4]. К тому же, как ты говорил, и в роду мамы пророки были. Хоть сама она и не умела предсказывать. Но мать её, княгиня Лаяна, да и легендарная пророчица Алагианна тоже… Быть может, в этом причина моих видений? Элинэль сгорела, как падающая звезда, и все видения её достались мне. Её и мои собственные – это слишком много!

– Ты всё ещё тоскуешь по ней? – тихо спросил князь.

– Нет, я не тоскую, хоть и вспоминаю о ней с печалью. Я помню её хуже, чем мне бы того хотелось. А вот ты, отец, всё так же страдаешь, хоть и минуло уже столько лет с тех пор, как она ушла. Я вижу, и это ранит моё сердце. Иногда я злюсь на неё. Зачем она ушла так рано? Почему оставила нас? Мне кажется, что всё началось с неё, с мамы. Ушла Элинэль, а следом за ней и другие эльфы. Если уж сама Великая княгиня сдалась и сбежала за Море, что удержит остальных. И началось!

– Ты не понимаешь ещё ничего, данно[5]! Нельзя противостоять Зову Моря! – резко сказал Эктавиан.

– Ты всегда её оправдывал, – печально молвила Экталана, – но я не могу оправдать её. Разве она была единственной, кто познал тоску? Разве ты не страдал все эти годы от разлуки? Ты тоже знаешь, как призывно кричат чайки, как зовут волны, набегая на белый песок. Разве мало ты потерял за эти годы? Ты видел, как тает твой народ. Сколькие ушли вслед за нею, за Элинэль: Орен, Лиадран, твои родители, Нэя, Наяран, Риана, Агель, и многие-многие другие. Разве не желал ты уйти вслед за ними, но ты всё ещё здесь. Хотя ныне времена так темны, что много сил надо, чтобы не отчаяться.

– Мне был не нужен Благословенный Край, – ответил князь. – Ты – моё Море, Экталана. И я должен быть с тобой и моим народом.

– У неё тоже была я, и её народ, но она ушла! – возразила Экталана.

– Она не была сильной, как ты, – спокойно начал эльф. – Она не умела бороться с отчаянием, и велико было её разочарование. Рухнуло то, во что верила Элинэль. Она верила в единство эльфов и людей. Верила, что никакое зло не коснётся нас больше после Великой Битвы и гибели чародея Катараса. Но оказалось, что она верила в иллюзии…

– Расскажи мне, отец, что случилось! Почему мама ушла? Я ещё мала была и не осознавала толком, что случилось. Я помню, её кто-то ранил… Но ты ведь её исцелил. Так почему же? Что стало причиной? Я никогда не спрашивала тебя об этом, отец – знала, тебе горько вспоминать. Но теперь пришло время говорить начистоту.

– Ладно, – просто сказал Эктавиан и привалился к стволу дерева. – Тебе было тогда три года. Ещё сохранялся мир в Лейндейле, пришедший после Великой Битвы. В те времена Элдинэ были желанными гостями и за пределами Элтлантиса. И ничто не предвещало грозу. Хотя сердце моё чувствовало, как хрупко и слабо это спокойствие, словно затишье перед бурей. Великий союз эльфов и людей, купленный ценой рек пролитой крови, ещё не успели забыть. Люди были частыми гостями Эльфийской Долины, а сам наш лес – много больше, чем ныне. Элинэль любила гостей, любила родичей королевы Мары. О, моя прекрасная нежная Элинэль, как она любила свою подругу Дарьяну – правнучку Калахая Ринай, королеву Брелистона, и её мужа Глена. У них ещё был сын – Дарген Литей… Помнишь их?

– Смутно, – ответила княжна, – помню мальчишку… Он был совсем маленький и глупый. Я не знала, как с ним играть.

– На самом деле, он почти ровесник тебе, младше лишь на год, – усмехнулся Эктавиан, – просто эльфийские дети растут быстрее. Ему тогда было два года. Дарьяна и Глен ехали из Мангара и посетили Элтлантис. Они позвали Элинэль с собой погостить в Брелистоне, а заодно заехать в Ринайград, повидаться с королевским семейством. Элинэль, разумеется, не смогла отказаться.

Эктавиан тяжело вздохнул и замолчал на время. Но дочь его не торопила.

– Я проводил их с лёгким сердцем. Дар пророчества во мне предательски молчал. Почему-то видения приходят, когда они меньше всего нужны… Они не успели уехать далеко. На Южном пути рядом с Малудушем на них напали западные разбойники. В то время правители не брали с собой больших отрядов для охраны – они не верили, будто что-то может угрожать им в собственных землях. Прежде, чем солдаты отразили атаку, госпожа Дарьяна и Глен были убиты, Элинэль очень серьёзно ранена, как и многие из стражей. По счастливой случайности уцелел лишь мальчик. Солдаты увезли мою госпожу в Ринайград. Там Эрсель и Лиарин исцелили её рану, но не душу.

Теперь уже тяжело вздохнула Экталана, но перебивать отца не решилась.

– Маленького Даргена, наследника Брелистона, королева Мара оставила у себя, в столице, воспитывая как сына. Элинэль вскоре вернулась в Элтлантис, но это была уже совсем другая женщина, а не моя прекрасная, жизнерадостная жена. Я пытался исцелить её. Но душа её оставалась нема. Не только боль потери любимой подруги жгла её сердце – она привыкла к краткому веку смертных. Но в день, когда её пронзила человеческая стрела, она поняла, что мир, пришедший после войны с Каран Геланом, великий и прочный мир, единство двух рас – не более, чем самообман. Элинэль осознала, что, по большому счету, мы не победили в той войне, не сумели искоренить зло, ибо оно живо в душах людей, и бороться с ним бесполезно. И все жертвы, принесённые той гибельной войне, напрасны, даже жизнь её отца. Разочарование постигло её, великое разочарование… И она уже не смогла преодолеть тоску, тоску по лучшему миру, где нет места злу. Её манил Благословенный Край. И даже глядя на тебя, она уже не улыбалась прежней горделивой и ласковой улыбкой. Мир померк для неё. И она ушла, хоть ей тоже было больно расставаться с тобой и со мной. Я не смог её остановить.

Эктавиан виновато посмотрел на дочь, но не заметил в её глазах укора.

– Я тоже понял, что мы допустили ошибку в той войне. Эльфы не должны были участвовать в битве. Мы верили, что поступаем правильно. Мы защищали саму жизнь, нашу землю, наше будущее. Мы боролись с истинным Злом, несущим лишь рабство и погибель. Но теперь-то я знаю, взявшись за оружие, даже преследуя благие цели, эльфы сами стали убийцами и палачами. Вот чего нельзя было допускать! Эльфы были рождены Творцом для созидания, добра – творить, лечить, создавать, но не уничтожать, не убивать. Потом появились люди. Они несли с собой смерть, они использовали магию во зло, чтобы бороться друг с другом. Так говорят… Тогда Творец лишил их магии, но у них нашлось оружие, чтобы убивать. И эльфам пришлось взяться за мечи и луки. Чтобы защищаться. Эльфы были искусны во всём, вскоре они превзошли людей в искусстве боя. Наше оружие было не из железа. Оружие даровали нам недра земли. Оно было из истинного серебра. Прочное, вечное, лёгкое, не знающее поражения. Люди поняли, что им не тягаться с Народом Звёзд, и оставили нас в покое. Но дело было начато – Элдинэ, удел которых был созидать, познали убийство и разрушение. Мы уподобились тем, кого ты зовёшь «терро-аоро», Экталана. Какими бы благими целями мы не объясняли убийства, суть их от этого не меняется. Нет, мы не имели права сражаться в этой войне.

– Может, ты и прав, отец, – глухо молвила Экталана, – да только, когда я вижу, что люди сделают с вверенной им землёй, мне хочется уничтожить весь род людской раз и навсегда!

– Нэа эсто рига виа![6] – грозно молвил Великий князь. – Запомни это, миэ данно![7] Нет ничего превыше жизни! Хранить жизнь и защищать её – вот твоя цель, и никак иначе! Не убивать, но защищать любую жизнь: эльфа, человека, птицы, зверя, дерева, травинки у твоих ног, мелкой букашки на этой травинке. Только так! Хранить жизнь в любом её проявлении, любить жизнь! А иначе, чем мы лучше тех убийц и разрушителей, тех терро-аоро? Мы должны остаться эльфами, Народом Звёзд, Элдинэ, но не потерять сути своей, не позабыть, что мы – хранители жизни, природы. Нэа эсто рига виа! Помни это! Помни, Экталана! А Элинэль не осуждай! Пока в душе твоей не зазвучал Зов Моря, пока песнь его не позовёт тебя в последний путь, не понять тебе, как трудно противостоять крикам чаек и плеску волн.… Ведь они так похожи на голоса тех, кто был тебе дорог, они обещают покой и счастье, которых так не хватает тоскующей душе. Как манит Благословенный Край, когда весь мир рушится на глазах!

Экталана вдруг испуганно схватила его за руку:

– Значит, и тебя тянет Море? И ты хочешь уйти? О, миэ фато, миэ белаэ фато,[8] неужто и ты оставишь меня совсем одну, одну бороться с наступающей ночью?

– Ты – моё Море, – повторил Эктавиан твёрдо, – другого мне не нужно. Покуда я нужен тебе, и ты не отпустишь меня, я буду с тобой. А когда придёт наш срок, мы уйдём с тобою вместе, и белый корабль умчит нас в Благословенный Край. Обещаю.

– Я верю тебе, – сквозь слёзы сказала Экталана и обняла своего отца.

Минуту они молчали, потом она тихо сказала:

– Тебя ищут, Великий князь… Что-то случилось?

– Я слышу, – отозвался Эктавиан. – В лесу появились чужие, двое: мужчина и женщина. Но в них нет зла. Напротив что-то родное…

Эльф поднялся.

– Родное? – переспросила девушка. – Тогда я догадываюсь, кто это может быть.

– Я тоже, – улыбнулся Эктавиан.

– Редкие гости, – заметила девушка.

– И оттого особенно дорогие! – кивнул эльфийский князь. – Добрая встреча ждёт нас. Пойду. Гларистар сбился с ног, разыскивая меня, чтобы сообщить такие вести. Да и негоже заставлять высоких гостей ждать. Идёшь со мной?

Экталана стёрла слёзы с бледного лица и ответила:

– Я приду позже. Негоже являться пред высокими гостями с заплаканными глазами.

Эльфы улыбнулись друг другу, и Эктавиан растворился в воздухе, ступив на Тенистые Тропы.

***

[1] стихи автора

[2] Погибель, чудовища, огонь, война, ненависть, война…

[3] дитя моё

[4] отец

[5] дочка

[6] Нет ничего превыше жизни!

[7] Дочь моя
[8] О, мой отец, милый мой отец

Есть чем платить,

Но я не хочу

Победы любой ценой.

Я никому не хочу

Ставить ногу на грудь!

Я хотел бы остаться с тобой,

Просто остаться с тобой!

Но высокая в небе звезда

Зовёт меня в путь…

Пожелай мне удачи в бою!

Пожелай мне…

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве,

Пожелай мне… удачи!

Виктор Цой

Когда забытые друзья

Тебя случайно позовут

В те запредельные края,

В которых люди не живут…

Когда придётся прочитать

Чужие письма на столе,

Не стоит думать и гадать –

Пока есть небо на земле…

Я.Николенко

Осень опустилась на Лейндейл.

Леса ещё не сбросили свои багряные и золотые наряды. Лишь кое-где в низинах, где по ночам было особенно прохладно, деревья уже лишились части своей листвы и стояли сиротливые, полуголые.

Небо, пепельное, неживое, висело над головой как старая выцветшая тряпка. Грязно-серые дождевые облака застилали его с самого рассвета. Было пасмурно, скучно и гадко.

Несмотря на хмурое небо, дождь так и не пошёл, хотя время уже приближалось к вечеру. Но в воздухе всё равно висел пронизывающе липкий, холодный туман. Он осаждался на одежде и золотой листве сонного леса.

Солнца, естественно, не было. Посему дорога не успела просохнуть от вчерашнего ночного дождя. И грязь, чавкая, расплёскивалась под копытами, при этом, умудряясь забрызгать не только ноги лошадей, но достать и до их наездников.

Всадников было около пятнадцати. Они двигались не спеша, чётким караваном, один за другим, по разбитой лесной дороге на север: то был Южный путь, ведущий к Мангару.

Первый всадник восседал на вороном жеребце, и то был истинно рыцарский конь: невысокий, приземистый, но крепкий и невероятно выносливый, с густой пушистой гривой, чёлкой, спускавшейся на глаза, и мохнатыми бабками. Издалека он мог напомнить крестьянского тяжеловоза, но вблизи становилось ясно, что конь этот привык возить не телегу, а своего рыцаря. Он наверняка умел быть быстрым и неустрашимым.

Не менее воинственным выглядел и его наездник. Темно-русые волосы коротко острижены (в отличие от большинства мужчин в его отряде), серые глаза внимательно и напряжённо вглядывались в туманный лесной полумрак, мужественное загорелое лицо, голова гордо приподнята.

Сила и осторожность окружали его подобно тому, как ореол света окружает факел. Даже в тусклом сумраке осеннего дня его кольчуга и доспехи сияли, а на попоне, покрывавшей вороного коня, сверкала эмблема Лейндейла: серебряная роза на фоне моря и встающего солнца, лучи которого искрились золотом.

Несомненно, первый всадник был предводителем отряда, ибо он как-то необъяснимо выделялся на фоне всех остальных.

Впрочем, были и ещё двое, кто, безусловно, отличался от других путников…

Один, потому что был очень юн, а другой, потому что это был не другой, а другая.

Женщина, восседавшая на великолепной белоснежной кобылице, сиявшей в сером сумраке леса, была единственной в отряде и выглядела почти нереально среди вооружённых до зубов солдат. Она казалась прекрасным видением: юная, величественная, неземной красоты.

Женщина была одета в серый плащ, расшитый жемчугом и серебром, из-под которого виднелось небесно-голубое платье, в тон её лазурных глаз. Капюшон плаща был откинут, и толстая густая каштановая коса струилась по спине. На светлой коже ни одного изъяна, и лишь на лице её лежала печать какой-то болезненной усталости.

Рядом с ней бок о бок ехал юноша на такой же сияющей белизной лошадке, тонконогой, игривой и, видимо, ещё совсем молодой. На нем, как и на всех воинах, были боевые доспехи, но облачение юноши казалось много легче, а из оружия имелся только меч.

На вид ему было лет двадцать. Он был строен, широк в плечах, но ещё не успел толком возмужать. На юном смуглом лице виднелся лишь намёк на щетину. Тёмные, почти черные, волосы коротко подстрижены, и всё же вихрятся непослушным ёршиком в разные стороны. Привлекали внимание большие, яркие, темно-синие глаза, ясные и льдистые, как осеннее море.

Другие рыцари ехали чуть поодаль, на почтительном расстоянии.

– Ясная госпожа, а что за земли лежат там, по левую сторону от дороги? – спросил юноша, указывая на мелькнувшее меж деревьями поселение на горизонте.

– На западе, ты имел в виду, – степенно поправила его спутница. – Это земли Варко, мой мальчик.

Странно было, что она обращалась к нему как к ребёнку, хоть тот и казался младше от силы лет на пять.

– Что-то я не совсем понял, – нахмурился юноша. – Вы говорите – «Варко», но разве на нас напали не у Варко? А ведь это было день пути назад…

– О, духи! – тяжело вздохнула дама.

Ветер распахнул плащ на её груди, приоткрыв бурое пятно крови, безобразно расползшееся по лазурному платью, в сумраке сверкнул зелёный камень на её шее.

– Ой, простите, госпожа! Я не хотел вам напомнить о ранении. Как-то сорвалось… Вечно я говорю не то, что следует. Простите, ясная госпожа! Я иногда бываю так глуп, – виновато затараторил юноша.

– О, духи! – ещё раз вздохнула дама, взглянув на него с притворным гневом. – Я вздыхаю вовсе не от этого. Вообще, знаешь ли, когда у тебя в плече дыра, об этом непросто забыть. Но меня убивает другое – твоё нежелание учиться. Ты совершенно не знаешь историю и географию. Если бы ты хоть иногда заглядывал в карты Лейндейла и слушал замкового летописца, ты наверняка бы знал, что земли Варко тянутся вдоль всего Южного пути от Ласны и до самого побережья Экталанэ.

Теперь уже юноша тяжело вздохнул:

– Ах, ясная госпожа, все эти историки, книжники и учителя такие скучные и старые! Порой они сами забывают, что и зачем решили рассказать. Попросту засыпают на полуслове, и всё стараются читать мне нравоучения. Поверьте, если бы они умели говорить, как вы, моя госпожа, я уже давно бы стал учёнее их самих! Вот, когда вы мне что-нибудь рассказываете, я готов слушать вас день и ночь.

– А это уже откровенная лесть, – улыбнулась его спутница. Но тут же спросила: – А эльфийский почему не стал учить? Тоже учитель плох? Чем тебе король не угодил? Или эльфы тебе не по нраву?

– Ну что вы! – сокрушённо молвил пристыженный ученик. – Эльфов я люблю. Вот и в Элтлантисе побывать мечтаю – поглядеть, как они на родине у себя живут, какие они там, чем от столичных отличаются… Ну а эльфийский мне не даётся, хоть убейте, ясная госпожа! Да и к чему он мне? Эльфы всё равно всеобщее лейндейльское наречие получше людей знают, а моё дело – знать воинское ремесло да управлять уметь.

– Знания ещё никому не помешали, – рассудила дама в сером плаще. – Знания – это сила. Ты вскоре станешь правителем Брелистона. А правитель должен быть мудрым и просвещённым. И уж во всяком случае, ему полагается знать историю и географию собственных владений, миэ белаэ ланхо![1]

***

«Миэ белаэ ланхо» – если она назвала его так, значит, короткий гнев схлынул.

Так она называла своего сына – короля Киралейна. И его, Литея. Иногда.

Он не знал точно, что значат эти нежные эльфийские слова, но знал, что в них его королева вкладывает всю свою любовь и душу.

Литей хотел попросить её рассказать что-нибудь, но осёкся, вспомнив о ране. Наверное, ей нелегко даются разговоры.

Весь сегодняшний день казался Литею тяжёлым и мрачным. В молчании и гнетущей тишине ехали они с самого рассвета. Да и вечером, на постоялом дворе, не было слышно ни шутки, ни какой-нибудь походной байки.

Он знал отчего. Воины чувствовали на себе вину, совесть давила им на плечи тяжким грузом.

Они – рыцари и защитники – не смогли уберечь свою госпожу от предательской стрелы. Она прилетела с западной стороны дороги, одна единственная и выпущенная точно в цель. Погоня, бросившаяся в лес, никого не обнаружила.

Было ясно, что никто не собирался их грабить – мыслимое ли дело ограбить отряд королевских рыцарей?

Нет, целью выстрела было убийство. Все понимали это.

Кто-то хотел убить её – их госпожу, королеву Мару, справедливейшую королеву Мару. Его королеву.

Ни одну женщину в мире не любил Литей так, как эту свою прекрасную спутницу. И хоть она казалась юной, как и сам Дарген Литей Ринай – Орлёнок из Даргкара, но он относился к ней с всё превосходящей сыновьей почтительностью. Ибо он считал её своей матерью.

Его родители погибли, когда ему было два года, и с тех пор он знал только одну мать – королеву Мару. И преклонялся пред ней. И вот на всеобщую любимицу королевского замка посмела посягнуть чья-то злобная рука.

Оттого и мрачны были нынче воины, оттого тяжело было на душе, а сердце сжималось от гнева и бессилия. Потому что ещё помнили, как она стонала, когда обламывали стрелу и выдёргивали её из раны.

Это делал сам Лонгир – предводитель отряда. Он никого больше не подпустил к своей королеве.

А Литей сидел подле и думал, что лучше бы в него пять раз воткнули и выдернули по десятку стрел, чем видеть мучения своей госпожи. В голове его не укладывалось, что кто-то мог желать ей смерти.

С самого начала ему не нравилась эта поездка.

Будь господин Лиарин дома, он ни за что не отпустил бы королеву одну в столь длинный путь. Но князя не было в Ринайграде. Вот уже пошёл третий месяц, как он, вместе с королём Киралейном, пропадал где-то на Юге, в землях Даргкара, ибо оттуда шли вести о беспорядках и народных волнениях.

Даргкар – Земля Орлов – давно разрослась за пределы Каран Геланской равнины. Она была поделена на две части Керг и Брелистон.

Хотя земли эти и принадлежали после Великой Битвы королю, много лет подряд ими управляли наместники короля из рода Ринай – потомки братьев королевы, Гермисея и Калахая, великих героев великой войны.

Сам юный Дарген Литей был праправнуком Калахая I, а имя своё получил в честь его отца короля Остенграда Даргена Ринай по прозвищу Дри, что на наречии востока значило «тёмный».

Сейчас ему было двадцать лет, и он с печалью думал, что будь он на три года старше, то уже сидел бы на троне в Брелистоне. И уж он-то смог бы навести порядок в этой земле.

Да, он был бы хорошим правителем, мудрым и справедливым. Тогда королю Киралейну не пришлось бы больше тревожиться о своих южных владениях. А королеве Маре не нужно было бы ехать в Мангар.

Она сказала, очень важно привести гарнизоны в Северной столице в боевую готовность, потому и отправилась в путь, не дожидаясь возвращения короля и мужа.

Но Литей подозревал, что главной её целью стало посещение Элтлантиса – родины эльфов, где она не была уже очень давно. Вести оттуда приходили иногда, и король нередко отправлял гонцов к Великому князю Эктавиану. Да и в Ринайграде нередко появлялись эльфы, а некоторые даже жили в столице.

Литей не испытывал перед ними ни малейшего страха, да и как могло быть иначе, ведь он с детства жил среди них.

Князь Лиарин был подлинным эльфом из древнего рода Огина. Сын его – король Лейндейла Киралейн – тоже был эльфом (правда, полукровкой, но об этом мало кто помнил). А сама королева Мара, хоть и была рождена человеком, давно получила исключительное право на путь в эльфийский Благословенный Край.

Потому и носила она с гордостью на груди сияющий серебристо-зелёный камень – подарок эльфийского князя Галедана, отдавшего ей накануне Великой Битвы своё бессмертие, камень, венчавший её с возлюбленным Лиарином.

Больше трёх столетий миновало с той поры, но королева Мара по-прежнему была молода и стала со временем только прекрасней.

Потому и чувствовал себя Литей рядом с ней, как ребёнок рядом с мудрой взрослой женщиной, хоть она казалась почти ровесницей ему. Потому и не обижался, когда она называла его столь легкомысленно «мой мальчик».

А ведь он считал себя мужчиной, воином!

Но ей позволительно говорить так – слишком длинной и тяжёлой была жизнь этой удивительной женщины!

И вот теперь кто-то посягнул на эту жизнь…

Когда это случилось, Лонгир хотел повернуть назад, в Ринайград. Но королева настояла на продолжении пути.

«Кто поможет мне в замке, ведь ни мужа моего, ни сына нет в столице? А в Элтлантисе эльфы излечат меня одним движением руки. Нет, Лонгир, сейчас я отдохну, и мы продолжим путь, – сказала она. – Королеву Мару не остановить одной стрелой!»

«Да, моя королева», – поклонился предводитель отряда.

А после добавил тихо Даргену: «Хотя пройди эта стрела чуть ниже, и одной её было бы достаточно».

***

[1] Мой милый мальчик

– Литей, ты меня слушаешь?

– Да, моя госпожа! Простите, я задумался! – откликнулся юноша.

– Ты сказал, что хотел бы изучать историю с моих слов… – напомнила королева. – У нас есть время. Что ты хочешь услышать?

– Моя ясная госпожа, я не хотел бы утруждать Вас разговорами, – кристально-честные синие глаза смотрели в серо-голубые глаза Мары Джалины, – в самом деле…

– Если бы мне было трудно, я бы не предлагала. А раз уж слово твоё слетело с языка, обратно его не поймаешь, – улыбнулась наездница. – На всякий случай запомни это, Литей! Когда станешь правителем Брелистона, нельзя будет разбрасываться словами, ты должен знать им цену. Так что тебе рассказать?

– Что угодно! – улыбнулся парень.

Он был рад тому, что наконец-то развеселил и разговорил свою королеву, и теперь вина уже не давила на сердце таким тяжёлым грузом.

– Разумеется, что-нибудь о политике и истории, что-нибудь о временах Великой Битвы или о том, что сейчас творится на Юге…

При этих его словах по лицу королевы скользнула тень печали.

– На самом деле, мой мальчик, прошлое, настоящее и будущее часто взаимосвязаны. Я ведь уже немного рассказывала тебе о том, что предшествовало Великой Битве. Наша столица Джалисон была разрушена повелителем Каран Гелана Катарасом и его чёрной ведьмой Каргионой. Я выжила чудом. Потом были долгие годы скитаний. О, многие земли повидали мои ноги!

Вначале я жила в Северном лесу, но Катарас выследил меня, убил мою новую семью, уничтожил нашу деревню. И если бы не эльфы, не мой любимый князь Лиарин, тебе, мой мальчик, не у кого бы было брать уроки истории. Были и другие: плохие и хорошие, добрые и равнодушные. Немало встреч было уготовано мне на пути, прежде чем счастье улыбнулось нам с Лиарином.

В глазах её уже отражались воспоминания о тех далёких временах, и Литей заслушался рассказом.

– Помню, в Галиорте мне пришлось столкнуться с людьми подлыми и гадкими, но зато в Калибе я повстречала добрейшую госпожу Гарину Ролл. Она любила меня как дочь, жаль было с ней расставаться. После войны я разыскала её и просила переехать в замок в Мангаре, но она предпочла дожить свой век в доме, где прошла вся её жизнь. Я часто ездила к ней до самой её смерти, – королева вздохнула. – Да, Литей, даже у бессмертия есть свои плохие стороны. Трудно жить вечно, когда дорогие тебе люди не вечны. Скольких я похоронила за это время! Нет ничего страшнее смерти близких людей. Вот и тебя эта беда не обошла стороной…

Она помолчала немного и заговорила снова.

– Доводилось мне и на Западе побывать, в разбойничьих лапах. И там мир оказался не без добрых людей. И помощь порой приходила, когда её вовсе неоткуда было ждать. Вовек не позабуду я атамана Далейна и старушку Налану – им я обязана и жизнью своей, и жизнью Киралейна. Впрочем, поддерживали меня не только люди: волшебница Аринэль – вот кто помог родиться на свет Киралейну и уберёг нас в час беды и опасности. Как она светла, добра, прекрасна! Если бы ты только видел её, Литей! Она – древнейшая из Элдинэ Лейндейла, старше её никого нет. Только вот на востоке, с дядей своим, королём Остенграда, Даргеном Дри я не поладила.

Мара улыбнулась невесело.

– Восточные горцы не терпели эльфов. И он отказался принять моего сына. Перед смертью он раскаялся, но было уже поздно. Он умер с горечью в сердце, не увидев освобождения своей земли от полчищ врага. Зато я нашла там истинного друга в лице моего брата Калахая. О, миэ белаэ ланхо, как ты порой мне напоминаешь его! В сердце его не было зла, и ты такой же. Даже внешне вы как братья… Только вот глаза у него были тёмные, как ночь, а твои яркие, синие, как у моего старшего брата Гермисея. Только у него они были холодные, прямо-таки ледяные. Редко кто мог выдержать его пронзительный взгляд. Горд был мой братец! Ох, и горд, да горяч! В бою – неудержим и отважен. Правитель из Гермисея вышел знатный, как и из Калахая. Да, воинами они были бесстрашными. «Остенградские орлы» – так их прозвали после Великой Битвы, ибо они разили врагов молниеносно и беспощадно, налетали как горные орлы.

Мара замолчала на несколько мгновений, а потом припомнила и других своих друзей и соратников.

– Все мы сражались во имя единой цели. Зло лежало на Юге. Оно угрожало жизни всех обитателей Лейндейла, и это объединило нас: людей всех земель, и эльфов, и даже чародейка Элькит помогала нам. Ей и Джастину я обязана очень многим. Мой верный рыцарь! Я всегда любила его не меньше, чем своих братьев. И заслуженно! Ведь он всегда заботился обо мне, не задумываясь о себе, порой рискуя жизнью.

– Госпожа Элькит давно не навещала нас… Всё ли хорошо в Дримане? – осмелился спросить Литей.

– Больше чем хорошо, – улыбнулась Мара Джалина, – в семействе Элькит и Джастина наконец-то ожидается прибавление. Они давно мечтали об этом. Интересно только, унаследует ли ребёнок её волшебный дар или родится человеком?

– А ещё интересно, унаследует ли ребёнок её скверный, своенравный характер? – буркнул Литей.

Мара рассмеялась, но тут же поморщилась – видно, стало больно плечо.

Добавила уже спокойно:

– Да, с ней непросто поладить. Язык такой же острый, как и её коготки. Она ведь кошка – так что не удивляйся её своенравию! Да, все мы были союзниками тогда… – мечтательно молвила Мара Джалина Вильсения Ринай. – После победы все признали Киралейна королём, но ему нужны были помощники. Мы сочли, что родственные связи для этого годятся лучше всего. Я не желала терять вновь обретённую семью. Эльфийская Долина, разумеется, осталась за эльфами. На смену Великому князю Элирану пришёл наш друг, князь Эктавиан. Элькит вернулась в Дриман. Разбойники, что сражались столь же доблестно, как и эльфы, и рыцари, ушли на свой Запад. Мы предложили выбрать нового правителя для Ласны из числа наиболее отличившихся командующих. И он был выбран. Но люди Западных земель всегда отрицали верховную власть… Вскоре Запад вновь распался на отдельные, никем не управляемые земли.

Дорога текла под копытами лошадей, а королева всё говорила и говорила…

– Купцы и знать осели в Ласне, разбойники ушли в свои леса, часть эльфов Запада перебрались на юго-запад, к озеру Ласна. Там даже образовалась община целителей. Её возглавила эльфийская врачевательница Малигель. Сама я никогда не встречала её, но Лиарину она однажды спасла жизнь. Целители лечили не только эльфов, но и людей, потому слава об этом эльфийском поселении разошлась по всем землям. Другие Элдинэ – те, что больше всего ценили свободу и не желали соседства с чужаками-людьми – ушли ближе к морю, в степи Тайрана.

Королева вздохнула задумчиво.

– Море, знаешь ли, Литей, имеет для эльфов особое значение. Я никогда не понимала этого. Я бывала в Мангаре не раз и могла часами любоваться с башен замка Экталанэ на закате. Волны успокаивают, усыпляют, иногда рождают в душе приятную грусть. Порой пугают – когда на море ревёт шторм. Но я не понимаю, почему шум моря сводит эльфов с ума. Что за странную тоску рождает он в их душах? Почему от криков чаек они бледнеют ещё больше, и взгляд их теряется где-то в неведомых мирах?

Она печально улыбнулась и покачала головой.

– Наверное, я всё же больше человек, чем эльф, ибо мне это неведомо. Может, потому они до сих пор и зовут меня «элналан»[1], хоть и минуло уже больше трёх столетий с тех пор как я ношу этот камень, – королева коснулась зелёного самоцвета на груди. – Ну, а что происходило на Востоке и Юге, ты должен немного знать… Мой старший брат вернул себе трон Остенграда. Ему вполне хватило забот с восстановлением этой древней твердыни. Впрочем, за время своего правления Гермисей сильно расширил свои владения и даже основал новую крепость – Южный Остен. Земли же Каран Геланской равнины были отданы в руки Калахая. Он обосновался в Керге и достаточно быстро превратил эту проклятую землю в довольно зажиточный край, назвав его Даргкар – «Земля Орлов».

Литей оживился, услыхав про Остенград и Даргкар – ведь королева сейчас говорила о его родине.

– Почвы там всегда были неплодородны, а народ издревле только воевал и жил за счёт военных добыч. Но Калахай сумел приобщить их к мирной жизни. Даргкарцы занялись разведением скота и ремёслами. Вскоре земля Юга обросла кузнецами, ремесленными мастерскими и цехами, рудниками и торговыми дворами. Всё это не очень нравилось Киралейну и Лиарину, ибо небо всё чаще застилал чёрный дым, а земля по-прежнему оставалась мёртвой… Но люди Гелана не умели жить иначе, без железа и огня.

Мара снова умолкла на время – видно, разговоры ей всё-таки давались тяжело, и Дарген Литей теперь жалел, что втянул её в эту беседу.

– Итак, Калахай остался в Даргкаре. Он поздно женился, и хоть и прожил жизнь очень долгую, назвать её счастливой нельзя. У них с Дарьяной долго не было детей, потом, наконец, родился сын Тиарен. Когда наследник вырос и женился, Калахай разделил землю Даргкара на две части: западную со столицей в Брелистоне и восточную с Кергом. Во времена Катараса Брелистон был маленькой деревушкой, но при Калахае он вырос в довольно крупный процветающий городок. Брелистон мой брат отдал в управление Тиарену. Но вскоре их семью постигло несчастье. Через год после рождения первого и единственного внука Калахая Литея II , Тиарен и его жена погибли во время обвала в горах Градрика. Я говорила тебе, мой мальчик, ты похож на Калахая II, ещё больше чем на Калахая I. Даже удивительно, что двое разных людей могут быть так схожи, будто время повернулось вспять. Вот и судьбы ваши похожи. Оба лишились родителей в раннем детстве. Своего внука Калахай взял к себе на воспитание. Но сам он был уже стар и не мог управляться со всеми делами. Посему он отдал Брелистон в управление своему шурину, младшему из братьев госпожи Дарьяны, Тайро. Он успешно управлял вверенным ему наделом, а затем и сын его, Гайли. Они привыкли считать эту землю своей вотчиной. После смерти Калахая I, его внук Калахай Литей переехал в Брелистон, а трон в Керге вместе с Восточной частью Даргкара уступил правнучке Гермисея, Лориан.

Слушая королеву, Литей пытался разобраться во всех хитросплетениях кровных связей, и сейчас обрадовался, услыхав ещё одно знакомое название Брелистон – его будущие владения. А дальше королева заговорила о тех краях, по которым они ехали ещё вчера.

– Гайли, сын Тайро, получил от короля земли на Западе. Он назвал их Варко, и стал расширять свои владения. Его дочь Рина продолжила дело отца. И теперь, как видишь, они тянутся вдоль всего Южного пути. А вот сын Гайли Гилм женился на той самой Лориан из Керга. Таким образом, он упрочил родство с семьёй Ринай. У Рины родился сын Ларгей, а у него Остренго – праправнук Тайро. Все они правили Варко. А у Гилма родилась дочь Энгеда, его внучка Эдена, которой сейчас десять лет, имеет все основания претендовать на трон Керга и Остенграда. Ибо в ней кровь Ринай.

Литей был уже готов взмолиться о том, чтобы королева прекратила эту пытку именами, но она, кажется, и сама уже поняла, что пора заканчивать и подвела итог.

– Так что нынешний правитель Варко, Остренго, и его юный сын Ризо приходятся родичами, пусть и дальними, нам и нынешней претендентке на престол Востока и Юга. Хотя по большому счету у тебя шансов больше. Ты можешь стать правителем уже через три года, а ей только десять. Она – слабый ребёнок, болезненный, и, как мне кажется, не блещет умом. Но её муж станет законным правителем Остена, посему найдётся много женихов, мечтающих о власти. Тем более что у горцев есть обычай заключать браки чуть ли не с рождения. Тут, впрочем, надо ещё пояснить, как вышло, что она единственная, кроме тебя, наследница из Восточного Дома Ринай.

Это было очень кстати, потому что у Литея уже голова шла кругом от обилия всех этих имён и родственных связей.

– Энгеда, мать принцессы, три месяца назад умерла от сильной внезапной хвори. Киралейн отправился к ней, чтобы излечить, но приехал слишком поздно. Её малолетняя дочь Эдена осталась в Керге. Теперь эта девочка является самой завидной невестой королевских кровей. Пока что от её имени управляет небольшой кружок наиболее властолюбивых и напористых господ из Керга и Остена. Естественно, такое безвластие не может привести ни к чему хорошему. Слухи о беспорядках всё чаще приходят из Даргкара. Потому Лиарин и Киралейн так часто пропадают на Юге. Кто-то ведь должен держать под контролем это бурное волнующееся море – неуправляемая толпа страшна, ибо она жаждет крови. Особенно там, на Юге, в проклятых землях, где луга ещё хранят кости павших, а камни ещё помнят реки крови и стоны умирающих воинов. Тревожно у меня на сердце, мой мальчик… – помолчав, добавила Мара Джалина. – Чудится мне, что за этой осенью никогда не наступит весна, что для нас это будет последняя осень…

– Не волнуйтесь, моя королева, вот вернётся господин, и увидите, всё будет хорошо! – постарался утешить её Литей.

– Какого господина ты имел в виду: своего короля или князя Лиарина? – переспросила женщина.

– Обоих, – задумавшись лишь на миг, ответствовал Дарген Литей. – Они оба вернутся. Я уверен.

***

[1] неэльф, полуэльф, эльф-чужак

Некоторое время ехали молча. Уставшая от долгой речи Мара слегка прикрыла глаза. Небо, наконец, проронило несколько ледяных капель, но на этом и ограничилось, поленившись разразиться приличным осенним ливнем.

Предводитель отряда Лонгир резко повернул назад. Его вороной жеребец переступал нетерпеливо, остановившись подле белоснежной Аланы.

– Королева Мара, – обратился рыцарь, – мы прибыли, моя госпожа! Курган впереди…

– Благодарю, Лонгир, – мягко молвила Мара Джалина. – Можешь распорядиться: пусть твои люди останутся здесь на поляне и отдохнут. Путь был долгим. Я не задержусь…

– Да, моя госпожа, – поклонился воин.

Мара Джалина не успела сделать и одного жеста, как Лонгир стрелой слетел со своего жеребца, бережно подхватил королеву могучими богатырскими руками и аккуратно поставил на землю.

– Спасибо, мой друг, – улыбнулась вновь Мара, и тот отступил с лёгким поклоном.

Литей тоже спрыгнул на землю. И, прежде чем королева успела ступить два шага, он заботливо подхватил её под локоть.

– Я вас провожу, ясная госпожа.

– О, миэ белаэ ланхо, – улыбнулась Мара. Потом, приостановившись, поглядела на обоих мужчин и молвила с доброй насмешкой: – Благодарю от всей души, мои родные! Но… неужто я выгляжу столь немощной, что вы опекаете меня как дряхлую старушку или малое дитя?

– Нет, моя госпожа, – ответил Лонгир очень серьёзно, лишь в глазах сияли озорные искорки. – Вы самая прекрасная и сильная женщина во всём мире. И никто в моем отряде не усомнится в этом, моя королева!

– Вот и отлично. Тогда не надо портить мне репутацию! – смеясь, сказала королева и пошла вперёд по тропе.

– Пусть люди сойдут с седел и отдохнут! – добавила она, обернувшись.

Лонгир ещё раз поклонился, потом взял в повод всех трёх лошадей.

А Дарген Литей последовал за Марой, поскольку та не возражала.

Пройдя немного в сторону от дороги и оставшегося там отряда, Литей увидел высокий холм, нагромождение из больших светлых валунов. Холм порос крупными белыми цветами, похожими на звёзды, но первый морозец уже убил многие из них.

Вокруг была пустошь. Чуть в стороне росли огромные вековые сосны.

Странно, но от этого места веяло неизъяснимым скорбным холодом, как на кладбище, где только тишина, одиночество и дыхание смерти.

На большом камне, чуть в стороне, была высечена надпись на эльфийском и рунами Лейндейла: «Здесь покоятся невинные жертвы Каран Гелана времён до Великой Битвы. Путник, почти их память! Это были люди достойные, пусть их не коснётся забвение…»

И дальше шло перечисление около четырёх десятков имён и прозвищ.

Литей не спеша прочёл их все, пока королева, опустившись на колени и коснувшись рукой камня, долго сидела неподвижно и молча – то ли молилась, то ли вспоминала.

Ветер перебирал тонкие пряди каштановых волос, выбившихся из косы.

– Здесь когда-то была деревня… – тихо сказала она вдруг, и Литей вздрогнул от неожиданно прозвучавшего в тишине голоса. – Сосновая горка. Я жила тут. Здесь была моя семья. Тётушка Мирна – сама доброта! Она не умела лгать, но делала это ради меня. Она заплатила своей жизнью за то, чтобы я была жива – чужая ей принцесса-сиротка. Дядюшка Бат – простодушный богатырь, добряк с каштановой шевелюрой и золотыми руками. И Джайна – та, что была мне как сестра, рыжая и озорная, яркая, как пламя, совсем юная. Она могла бы прожить долгую и счастливую жизнь, но чья-то рука вонзила клинок в её сердце, и смерть отняла её у меня. Злодеи были наказаны – эльфы не дали им уйти далеко. Но ведь их смерть не вернула к жизни обитателей этой деревни – беззащитных, ни в чем невиновных крестьян.

Мара тяжело вздохнула и покачала головой.

– О, Литей, не дай тебе судьба познать, что есть война! Знаю, ты, как и все юноши, мечтаешь стать настоящим воином, совершить много удивительных подвигов и прославиться, подобно героям Великой Битвы. Но спроси у любого из них, у тех, кто ещё жив, спроси у Киралейна или Лиарина – какой ценой была куплена эта слава? Нет ничего хуже войны! Быть может, только вечное рабство…

Королева начала вставать с колен, сморщилась от боли. Дарген Литей тотчас подхватил её под руку, помог.

– Осторожно, ясная госпожа! Чтоб им пусто было, тем, кто поднял на вас руку!

– Держи свой гнев в себе! Жизнь сама осудит и вынесет приговор, – молвила бледная Мара Джалина, опершись о плечо воспитанника.

Подбежал Лонгир, поклонился:

– Что прикажите теперь, моя королева? Куда едем?

– Дальше? – Мара задумалась на минуту. – Я повидала одних старых друзей, но есть ещё кое-кто, чей совет был бы мне очень нужен, и кого я жажду видеть всем сердцем. Нельзя быть рядом с Элтлантисом и не погостить у эльфов. Я отправлюсь в Город-Зелёных-Шатров, а вы езжайте дальше на север! Там есть постоялый двор «Золотые мельницы». Остановитесь там и дождётесь меня. Я приеду дня через два-три.

– Да, моя госпожа, – поклонился Лонгир, но медлил, не спеша выполнять распоряжения.

– Что такое? – поторопила его Мара.

– Простите, королева, но я не могу отпустить вас туда одну! Особенно после того, что случилось. Я знаю, в Эльфийской Долине чужаков не любят, но возьмите хотя бы меня и ещё человек пять!

– Об этом не может и речи быть! – возразила Мара. – Я не собираюсь являться в земли моих друзей как завоевательница в окружении рыцарей. Мне ничто не может угрожать в Элтлантисе. Будь спокоен!

– Охотно верю в это. Но до эльфов ещё надо добраться. Кто вас будет охранять до границы Серебряного леса?

– Ты говоришь ерунду, Лонгир! Кому придёт в голову устраивать засаду у самой границы Эльфийской Долины? К вечеру я буду там, в полной безопасности. Но, чтоб душа твоя была спокойна, одного воина я возьму себе в сопровождение. Литей, ты, кажется, хотел побывать в Элтлантисе?

– С превеликой радостью отправлюсь с вами, моя королева! – улыбнулся юноша.

– Вот и решили, – откликнулась та. – До встречи, Лонгир. Благодарю за верную службу!

Литей побежал за лошадьми: Аланой и Эллил.

Лонгир уже было пошёл к своим воинам, но обернулся:

– Королева Мара, если это не тайна, то куда мы потом?

– Возможно, в Мангар, – помолчав, ответила та. – Всё будет зависеть от того, что я узнаю в Элтлантисе. Пока пути мои мне неведомы. Счастливой тебе дороги, Лонгир!

– И вам удачи, моя королева!

***

В этот серый скучный вечер

Я тебя случайно встретил.

Я позвал тебя с собою

И назвал своей судьбою.

У тебя глаза, как море!

Словно ночь твои ресницы!

Твои руки, словно крылья,

Крылья одинокой птицы…

А.Махонин

Вечер, столь же хмурый, как и прошедший день, лениво наползал на Северный лес, а конца-краю зарослям тальника и ольхи всё не было видно.

Звонкий Ивовый ручей, который раньше определял чёткую границу Эльфийской Долины, с годами превратился в обширное болото. Найти здесь какую-либо тропу представлялось совершенно невозможным.

Последние комары озлобленно гудели в воздухе и кусались хуже цепных псов. В зарослях камыша на разные голоса истошно орали болотные птицы.

В вечернем сумраке белые лошади путников сияли как заснеженное поле под зимним солнцем. Эллил ушла задней ногой в какую-то яму, вода громко хлюпнула, лошадь нервно взбрыкнула и выбралась на твёрдую почву.

– Тише, Звёздочка, – успокоил её Литей, переводя эльфийскую кличку на более понятную ему. – Ступай за своей мамашей! И мы спокойно выберемся отсюда.

Литей понимал, что, будучи сопровождающим и защитником королевы Мары, он должен был ехать впереди. Но, во-первых, Алана – горделивая эльфийская кобылица – никогда бы не пропустила вперёд свою дочурку Эллил, во-вторых, Орлёнок из Даргкара никогда не бывал прежде на болотах и не имел ни малейшего представления о том, как выбрать путь в этом грязном, дремучем бездорожье.

– Королева Мара, где же это Княжество эльфов? – не выдержал он.

– Когда приедем, сам поймёшь, – не оборачиваясь, ответила та.

И он понял…

У него дыхание перехватило, когда болото вдруг оборвалось, неожиданно и резко, словно кто-то мечом отсек. И глазам предстал неописуемо красивый, сияющий, зелёный (это в начале-то осени!) лес. Окутанный серебряным туманом, он казался грёзой, сном, миражом – вот-вот дунет ветер, и всё исчезнет, растает навек.

Но сказка не таяла, и Литей понял, что легенда о вечном лете в Элтлантисе, никакой не миф, а самая настоящая, хоть и необъяснимая реальность.

– Как же… – только и сумел проронить он.

Мара улыбнулась благосклонно и чуть покровительственно.

– Магия, миэ белаэ ланхо, это магия. У эльфов свои отношения с законами мироздания. Мне тоже многое из этого неясно, ведь я всё же человек, хоть и бессмертна, и исцелять умею. Элдинэ, как они сами себя называют, живут в гармонии с миром и черпают силы из всего, что их окружает. И, конечно, из собственной светлой души и любви. В этом их сила, ибо они едины с миром. Они отдают миру свою любовь, а он даёт им всё, что они желают. Это и есть настоящее волшебство!

Мара улыбнулась онемевшему от восторга принцу, а Литей лишь крутил головой по сторонам, чтобы ничего не пропустить.

– Раньше я удивлялась, откуда у них и одежды, и пища, и всё, что необходимо для жизни, и даже их удивительное серебряное оружие, ведь в Элтлантисе нет ни мастерских, ни кузниц, ничего, что есть в людских городах. А потом поняла, что это тоже магия. Свои мерцающие наряды эльфы ткут из лунных лучей, света звёзд, паутины и тумана. Мечи куёт земля в своих недрах. Лес одаривает пищей. Каждый зверь, птица, дерево им друг. Нам не понять этого. Это слишком просто для людей, чтобы можно было поверить. Мы привыкли сами создавать всё, что нам нужно, бороться за каждую мелочь в жизни. И ни один человек, увы, не способен понять природу магии, природу истинного чуда: когда можно получить всё из ничего, просто пожелав это.

Литей продолжал молчать. В самом деле, такое сложно понять.

Он любил Лейндейл всей душой, но что значит – быть единым целым с камнями, с землёй, с небом? Нет, это было непонятно для него.

А королева Мара вдруг, вскинув руки, воскликнула громко:

– Здравствуй, земля Элтлантиса! Адо, Эрсель, кендо фли тия анко![1]

И лес неожиданно загудел, будто ожил: листва затрепетала, зашелестела, ветви склонились к земле, ветер коснулся трав.

И словно шёпот долетел:

– Кларизанно, риа Эрсель![2]

Потом всё снова затихло.

А чуть погодя Литей вздрогнул от неожиданности, когда тень, мелькнувшая средь серебряной листвы неизвестного кустарника, вдруг заговорила:

– Доброго пути в добрый час! – сказало видение, и вдруг превратилось в высокого темноволосого эльфа в зелёной рубахе.

Мара остановила Алану, улыбнулась радужно:

– Фангир, здравствуй, старый друг! Вот так встреча!

– Здравствуй, Эрсель! Давненько тебя не было, даже по эльфийским меркам, давненько. Не думал, что встречу тебя сегодня, – отвечал на приветствие эльф, который казался лишь пару лет старше королевы.

– И я не ожидала, что встречу тебя, – усмехнулась Мара. – Признаться, я считала, что ты давно уже отправился в Благословенный Край вслед за сыном.

– Я за Море не тороплюсь, королева Мара, – насмешливо ответил тот. – Всегда считал, что Орен с Лиадран поспешили. За Море всегда успеешь, а оттуда вот не воротишься. Так я говорю, а, Эрсель?

– Да, с тобой не поспоришь. Да только многие этого не понимают, – молвила Мара Джалина. – Радостно мне видеть знакомые, дорогие лица! Радостно, что ты меня встречаешь, да почти у самой границы!

– А как иначе? Увидел твою Алану и тут же поспешил навстречу, дабы приветствовать высокую гостью и проводить в Белый Дворец. А Гларистара послал к Великому князю, предупредить о твоём приезде.

– Значит, в Элтлантисе по-прежнему нет гонца лучше Гларистара? – улыбнулась Мара.

– Ног быстрее, чем у него не найти, – согласился Фангир. – Если бы ещё ум за ними поспевал! Шустрый мальчишка. Мы тут по старинке, пешком ходим, а те лошади, что ещё не отправились за Море вслед за ушедшими, преспокойно бродят по лесу.

Литей слушал его в изумлении. Он знал, что по преданию эльфы, тая, уплывают за Море на призрачном Белом Корабле. Но то, что они и лошадей забирают с собой на корабль, он даже вообразить не мог.

Фангир меж тем продолжал:

– Я вот гляжу, вы-то без лошадок никак. Что это за новая красавица объявилась? Сияет как звёздочка! Я её прежде не видел.

– Это и есть звёздочка, её зовут Эллил, – ответила Мара, – Алана и Элилейн – её счастливые родители.

Литей нахмурился. Он вежливо молчал, однако, ему совсем не нравилось то, что он значил для эльфа меньше, чем какая-то лошадь.

Но как раз тут Фангир им, наконец, поинтересовался:

– Гляжу, рыцарь с тобой тоже новый, королева Мара? На кого ты сменила своего верного Джастина?

– Это и вправду рыцарь, – с улыбкой молвила Мара Джалина, – истинный рыцарь, правда, пока ещё очень юный. Это мой воспитанник, принц Дарген Литей из Даргкара. Будущий правитель Брелистона, если будет угодно Творцу и Небесам…

Юноша степенно поклонился эльфу, но тот только усмехнулся:

– Да, подрос мальчишка! Когда я его видел последний раз, он не то что в седле сидеть, ходить толком ещё не умел, а теперь подрос… Ладно, заболтался я. В путь пора. Великий князь ждёт, да и вам поскорее ехать надо. Что стряслось-то, Эрсель? – спросил эльф совсем уже по-простецки, скосив взгляд на кровоточащие плечо Мары.

Дарген лишь глазами хлопал изумлённо, глядя на этого эльфа. Он здорово отличался от знакомых эльфов Литея: был прост и открыт, как деревенский сказочник, и говорил совсем как человек, причём не из знати, а из простого люда.

В ответ на его вопрос Мара сделала неопределённый жест и ответила уклончиво:

– Да так… Ерунда! Стрела прилетела…

– Да уж, действительно ерунда, – заворчал Фангир – Если королеву Мару на дорогах Лейндейла не хлебом-солью, а стрелами приветствуют, то иначе как ерундой это не назовёшь! Ладно, в добрый путь, госпожа.

И он бодро зашагал вперёд по тропе, следом двинулась королева.

– За мной, Литей! Скоро будем в Городе-Зелёных-Шатров, – пообещала она.

Литей слегка пришпорил Эллил, чтобы та нагнала госпожу.

– Фангир, а всё ли хорошо в Элтлантисе? – спросила заботливо Мара.

– Может ли всё быть хорошо? – не оборачиваясь, ответил Фангир вопросом на вопрос. – Всё как обычно. В тёмные времена всё хорошо быть не может. Эльфы уходят, уходят добровольно, отчаиваясь, уставшие ждать перемен. Надежда наша иссякла. Нас осталось чуть больше сотни, не считая западных собратьев, а от них вот уже который месяц вовсе нет вестей. Дети не рождаются. Княжна Экталана была последним ребёнком, родившимся в Элтлантисе. Вот так и живём: все уходят, никто не рождается, лес пустеет. Великий князь печалится, не зная, чем помочь своему народу. Княжна Экталана льёт слёзы и сыплет страшными пророчествами о грядущем ужасе. Все мы ждём чуда, но его нет. А в остальном, всё хорошо!

***

[1] Я, Эрсель, шлю поклон тебе!

[2] Здравствуй, королева Эрсель!