Песочный замок

Наконец-то выдался солнечный и ветреный день. По небу плыли легкие, как перья, случайно выпавшие из старой мягкой подушки, облака. Воздух был свежим, хрустально-чистым, как горный ручей, хотя стояла середина лета.

Я пообещал Максу, что мы это сделаем, как только наладится погода, и вот мы складываем вещи в кузов видавшего виды пикапа с побитыми, как у старой рыбацкой лодки, боками: большой пляжный зонт, ведра для песка и воды, лопатки и шпатели, стеклышки, пластмассовые и деревянные рейки, рассортированные по размеру камни, кусочки кварца, отшлифованные океаном осколки цветных стекол, раковины моллюсков, флажки и гербы, вырезанные из клеенки, самодельный трафарет, дощечки и краски.

На то чтобы собрать и рассортировать все это, у нас было почти две недели: лето выдалось дождливым. И я, и Макс надели рубашки из фланели, которые недавно нашли на чердаке: на днях я влез туда поискать кисти и грунтовку, и Макс, конечно, увязался за мной — совать свой любопытный нос во все дальние углы запыленного, пропахшего старой соломой чердака.

Так мы и нашли коробку, подписанную раскосым женским почерком. Конечно, надпись было не разобрать: буквы стерлись, а сама коробка разломилась, как яичная скорлупа, когда мы попытались ее поднять.

В ней оказался сверток, пересыпанный тальком и сухими травами, и несколько хранивших слабый запах бутонов дикой розы.

В свертке лежали несколько рубашек, сшитых, по-видимому, вручную. Расцветки были простые, но нам нравились оттенки, к тому же, две рубашки отлично подходили нам обоим по размеру, пришлось лишь немного подкатать рукава.

На мне был джинсовый комбинезон, протертый в коленях, в пятнах краски, олифы и еще бог знает чего. В таком же состоянии были джинсы Макса, к тому же за последний год он сильно прибавил в росте, и теперь они едва прикрывали середины икр. 

В общем, выглядели мы здорово: прямо-таки фермеры, отец и сын, пересекая кукурузное поле угодившие во временную яму, и случайно перепрыгнувшие из одного столетия в другое.

И нас это вполне устраивало. Здесь мы могли себе это позволить и наслаждались такой свободой. 

В маленькой деревне, отважные жители которой некогда промышляли продажей всяких диковин, добытых в океане или выброшенных из его недр, теперь почти никто не селился из-за штормов, бушевавших в демисезон, да и ближайший город, разрастаясь, затягивал в себя все вокруг. Большинство домиков стояли заброшенными, медленно срастающимися с землей.

В начале лета еще можно было заметить немногочисленных стариков-старожилов, заново перекрывающих крышу после очередной весенней бури. Трясясь на холмистой дороге, мы махали им из машины, направляясь к дому, на этом, как правило, наше общение с соседями заканчивалось.

Дом, лет пять назад доставшийся мне в наследство от дальнего бездетного родственника, был самым крайним в деревне. Он один стоял (точнее, лежал в ложбинке между двумя невысокими холмами) за большим оврагом.

Коммуникации сюда не дотягивались, но во дворе стоял когда-то по совести построенный колодец, вода в нем была чистая, как из родника, а для мини электроплиты, пары фонарей и ночника нам хватало небольшой солнечной панели.

Забором служили заросли кустарника и старые деревья на холмах. Большой лохматый Фрэд бессменно стерег наш сон, хотя лаять ему приходилось разве что на ежей и ящериц.

Я помню, что ребенком, будучи не старше, чем Макс сейчас, однажды прожил здесь неделю или две, пока родители были в отъезде. Помню добрые и проницательные глаза дядюшки, тогдашнего хозяина дома, прихожую, увешанную и уставленную сувенирами из раковин и жемчужин, которые он делал прямо здесь… Но больше не помню ничего. Как будто накатила штормовая волна и смыла кусочек памяти, как песочный замок вместе с…

Если я пытаюсь вспомнить, голова как будто лопается от шума и цветовых вспышек, и я предпочитаю забывать.

Когда я в первый раз ехал сюда, только вступив в наследство, чтобы привести в порядок дом и участок вокруг него (хотя формальных границ фактически не было, ближайшие соседи жили дальше, чем за километр), Макс (тогда он был гораздо младше, но не менее упрямым) упросил меня взять его с собой.

Мы собирались пробыть здесь около месяца, и, конечно, позвали с собой и Сару (тогда еще все мы жили вместе), но она раздраженно ответила: «Что можно делать в этой дыре?!»

Я сказал, что не стоит так резко судить о месте, в котором ты даже не был, и что если ей совсем уж не понравится, мы отвезем ее домой. Ее лицо исказилось странной гримасой, то ли озлобленности, то ли боли, и она, молча хлопнув дверью, вышла из дома.

Ее реакция меня расстроила, но не удивила: уже тогда это была далеко не первая наша ссора на ровном месте и всего каких-нибудь полгода спустя ее отчаянные попытки вписать не совсем нормального меня в свою «абсолютно нормальную» жизнь увенчались полным крахом, и мы расстались друзьями.

Так и получилось, что мы с Максом стали проводить здесь отпуск вдвоем.

* * *

Иногда я думаю, что мог бы жить здесь круглый год, если бы не штормы.

Не то чтобы я был из тех, кто, испугавшись, бежит в свою норку, едва заслышав участившееся дыхание стихии, или из тех, кто будет сокрушаться о том, что крышу их новенького гаража снесло ураганом. Вовсе нет: я готов подставлять свое тело под хлесткие удары взбесившейся соленой воды, готов захлебываться порывистым, рвущим легкие увлажненным воздухом — все это как будто вдыхает в меня новую жизнь. И я не боюсь работы.

Дело в другом. Волны на песке.

Я не могу видеть волны, обрушивающиеся на песок: моя голова взрывается.

* * *

В холодное время года я обитаю в небольшой, но комфортной квартире, которую снимаю с тех пор как я и Сара не живем вместе.

На самом деле, она привлекла меня не тем, что находится совсем близко от моей работы и школы, в которую ходит Макс (я часто заезжаю за ним, и мы вместе обедаем), я понял, что поселюсь здесь, когда посмотрел в окно.

Этот высотный дом новомодной элитной застройки был единственным в квартале новым домом, а квартал, наверное — единственным в городе — образцом сохранившейся старинной застройки. 

Дворик, мощеный брусчаткой, по периметру окружали уголки двух-трехэтажных зданий с крышей из красной черепицы, маленькими окнами-арками, бирюзовыми, кирпично-желтыми, зелеными, цвета густой лесной листвы стенами. В центре дворика — башня — высокий цилиндр из светло-красного, выгоревшего на солнце почти в розовый, кирпича, с макушкой-шляпой — темно-синим конусом, с циферблатами-лицами луны и солнца, смотрящими на юг и север.

Я архитектор, и неравнодушен к таким вещам, но это нечто большее.

Все равно что заглянуть в лицо своей первой любви: оно может быть безжизненным, уставшим, раздраженным или отчужденным, но ты всегда видишь на нем отблики волшебного мира, того же, что спрятан в самых сокровенных уголках твоего сердца.

И я смотрел. Сквозь утренний туман и поверх чернильных клякс сгущающегося вечера, жмурясь беспощадно-яркому свету дня и щурясь от фосфоресцирующего ночного освещения. Капля за каплей воскрешая в душе нечто забытое, но важное, ощутимое, но не осязаемое, неосознанное, но живое.

* * *

Когда я, едва закончив университет, получил работу в дочерней компании крупной немецкой строительной фирмы, то, честно сказать, был сильно удивлен. Я выбрал эту специальность не потому, что рассчитывал на престижную работу, а скорее потому, что все это чем-то похоже на то, что я действительно люблю делать.

К тому же, эскизы, чертежи и вычисления давались мне без особого труда, и я всегда выкраивал время для любимого хобби, без которого, как мне тогда казалось, не смог бы жить.

Но чем успешней складывалась моя карьера (вскоре я получил должность ведущего архитектора крупных проектов), тем реже я мастерил что-нибудь новое.

Не то чтобы я не мог найти время. Просто, когда я начинал, что-то всегда шло не так. Как будто руки стали не те. Выходило карикатурно и безжизненно. И за последние четыре года я не закончил ни одной работы.

Зато всем старым шедеврам теперь нашлось место (мы даже оборудовали специальную витрину-колпак) в бывшей мастерской деревенского дядюшки, и они наконец перестали валяться, пылиться и квартироваться где попало.

Максу особенно нравятся замки, но здесь есть и домик на дереве, и нора хоббита, и хижина рыбака, и шалаш индейца, и тайная пещера пирата.

Ну и, конечно, у всех этих домов есть обитатели или хозяева — маленькие фигурки, сделанные из всего, что удалось найти и использовать, оживленные красками и тушью.

Когда уходит волшебство, приходится заполнять пустоту, оставшуюся после него, чем-то другим. И я работал.

Проекты под моим началом получались один успешнее другого: о нас писали газеты, мэр жал мне руку, перерезая очередную ленточку, однажды меня даже пригласили на телевидение, но я отказался (к счастью, мой отказ был принят с пониманием).

Успех тяготил меня. Я чувствовал себя уставшим и пустым.

Зато Сара, казалось, чувствует себя прекрасно. Она быстро вжилась в роль светской леди, и как минимум каждые две недели устраивала в доме прием для тех, с кем, по ее мнению, нам было «нужно» или «важно» дружить. Богема, чины, лица, по тем или иным причинам мелькавшие в новостях… Это были полуофициальные вечеринки с деликатесами, коктейлями и светскими сплетнями, по всем правилам хорошего тона поданными на десерт.

Я не мог «продержаться» в такой обстановке дольше пятнадцати минут, сбегал через задний выход, садился в машину и выезжал за черту города — смотреть на закат, слушать скрип деревьев и шум ветра.

Не раз мы ругались из-за того, что я, не обращая внимания на гостей, выходил в зал в порванных джинсах, измятой толстовке, всклокоченным и небритым.

Я делал все это не назло и не напоказ, скорее, это была естественная реакция. Я вовсе не хотел становиться важной персоной, на которую все приходят посмотреть. Я хотел чего-то другого. Совсем другого, и теперь это что-то ускользало, убегало, испарялось, безвозвратно таяло в порочной мишуре.

Сара становилась все более отчужденной и холодной. Наши отношения стали походить на формальное общение двух ненавидящих друг друга сотрудников, вынужденных делить один на двоих тесный кабинет.

Теперь она все больше походила на свою мать — женщину, носившую дорогие элегантные костюмы, классическую обувь и дорогую бижутерию, посещавшую только элитные салоны красоты и никогда не оставлявшую на чай официанткам.

Но когда-то я знал совсем другую девушку. Мы познакомились на какой-то студенческой вечеринке. Я, споткнувшись о нагромождение пар обуви у входа в комнату, буквально влип лицом в ее белокурые волосы, пахшие весной, осенью, свежестью холодного утра и беззаботным смехом. И следующие полгода мы не расставались почти ни на день.

Это была Сара, собиравшая полевые цветы, чтобы вплести их в волосы, Сара, знавшая голоса и имена всех птиц в лесу, Сара, никогда не пересчитывавшая сдачу в магазине, Сара, не различающая марки машин, Сара, улыбка которой была настоящей, ласковой, как мягкий лунный свет.

Я не знал, куда исчезла та девушка, но я очень скучал по ней.

* * *

Итак, мы на берегу, и я снова попробую, несмотря на многолетние неудачи, создать что-нибудь стоящее.

И Макс будет мне помогать.

Его светлые, почти как у мамы, волосы развевает ветер, не слишком слабый, чтобы солнце не обжигало нашу кожу, не слишком сильный, чтобы океан не проглотил то, что мы будем строить.

Мы хотим возвести из влажного песка целый городок, на это уйдет несколько дней, но сегодня — так захотел Макс — мы начнем с замка, вокруг которого вырастет все остальное.

Я тщательно выбирал место: не слишком далеко от деревни, не слишком близко к океану. Я долго бродил босиком по песку вдоль и поперек просторного берега. Но всегда возвращался сюда. Я не знал, почему это так, но знал, что так нужно. Я чувствовал ответственность и уверенность одновременно, силу и азарт. Как будто впервые смог стоять на руках без опоры, и перевернутый мир в твоих глазах стал чем-то естественным, восприятие уже не зависит от точки обзора…

Сейчас прилив. До воды метров двести, до основания берегового холма — чуть меньше. Я стою прямо. Линия моего взгляда упирается в край песчаной косы, по обе ее стороны — небольшие отмели. Это единственное место на всем обозримом побережье — безопасное место. Сегодня волны небольшие, скорее, мелкая рябь, и шум в моей голове больше походит на едва различимый шепот. Он не сводит меня с ума, а помогает действовать.

Мы начинаем работу.

Ров по периметру, сетка каналов. Первая насыпь, следующий уровень, башенки на стене, верхний ярус, арка, проем, конус.

Пол внутреннего зала выложен ракушками, окошки-стеклышки оставляют на нем цветные следы. Вот кварцевый трон, вот известковый стол, фигуры слонов в углах зала, винтовая лестница на смотровую башню, птица с лицом, обращенным на восток, золотая вязь на северной стене, герб замка — солнце в раковине — над верхушкой башни.

Макс терпеливо подавал мне все, что я просил, каким-то чудом распознавая мое полуразборчивое бормотание, копал, ровнял, мостил и клеил.

За все это время мы не обменялись ни одним лишним словом. 

Еще пара деталей, несколько едва ощутимых движений шпателем и кистью, и я понимаю, что замок готов, делаю пару шагов назад на едва слушающихся, полуонемевших от долгой работы ногах, снова сажусь на песок.

Где-то слева слышны едва уловимые ухом бормотание и возня, я даже разбираю пару фраз:

«Он опять сделает все не так!»

«Да не ворчи, лучше посмотри, как украшен зал! Сколько света!»

Поначалу я решил, что к нам подкрались дети из местной деревни, но тут же вспомнил, что детей здесь давно нет, а Макс побрел за термосом к пикапу, сейчас я видел его спину и джинсы, сзади перепачканные мокрым песком.

Тогда я сказал себе, что перегрелся на солнце, увлекшись работой.

Там, откуда мне слышались голоса, какое-то насекомое или краб выкапывалось из своей песочной норки.

Потом «краб» отряхнулся, совсем как собака, только вылезшая из воды, чихнул, хлопнул себя руками по бокам, топнул, подпрыгнул, присвистнул, покрутился вокруг своей оси, ненадолго застыл, подняв одну ногу, как бы невзначай приветственно махнул мне, и направился к замку.

Теперь он переплывает ров в лодке-раковине, весло — перо альбатроса, поднимается по лестнице в тронный зал.

Сейчас я уверен, что им ничто не угрожает, воспоминания о той трагической неудаче из далекого прошлого, когда я еще не совсем понимал, что делаю, больше не причиняют невыносимой боли, я могу пролистать их, как старый диафильм, пробную пленку перед настоящей работой, принять как опыт.

Тогда замок мистера Иво́ простоял на берегу всего пару дней, пока не начался шторм, и большие волны, одна за другой, размывали арки, ступени и башни, превращали в безжизненный мокрый песок еще недавно двигавшиеся фигурки.

Уйдя в свои мысли, я не заметил, что Макс уже вернулся с термосом и даже сунул мне в руки кружку с почти горячим кофе. Я механически прихлебывал его, остекленевшими глазами уставившись в одну точку, и еле заметно шевеля губами, «произносил» беззвучные реплики.

Сейчас молчаливый мистер Ши, смешливая принцесса Маэ́ и остальные человечки, успевшие появиться в замке (кроме мистера Иво́, он, заложив руки за спину, бродил по залу, измеряя шагами его диагонали, и едва заметно улыбался) спешно старались найти укрытие, вжимались в ниши, втискивались между колоннами, забирались под столы.

— Почему они прячутся? — Немного уставший, но звонкий голос Макса пробудил меня. До этого момента я не мог определиться, кем я считаю маленьких песочных человечков, появившихся в замке, который я снова построил. Я мог принять их реальность для себя, но я не задумывался о том, что они могут быть так же реальны для другого живого человека. Как будто мир моего творчества был наглухо отделен непроницаемой стеной от «реального», или материального мира, в котором мне довелось жить. 

И вот эта стена неожиданно обрушилась, как будто простой вопрос ребенка оказался ключом к потайной двери, которую никто и никогда не пытался открыть.

— Я же говорил, он тоже нас увидит! Он помогал строить замок! — из-за большой статуи слона в углу раздался взволнованный, почти ликующий голос.

— Конечно, Мо́у. Но дело не только в этом, — спокойно ответил мистер Иво́, так и продолжавший измерять шагами длину зала. — Вы забыли о девочке, которая боялась с нами играть. Сюда едет девочка, которая боялась с нами играть.

Я и Макс одновременно поворачиваемся друг к другу с гримасой «А ты понял, о чем это он?»

Затем мы вопросительно смотрим на мистера Иво́ сквозь еще не зашторенные окна главного зала. Но он прикрывает глаза, наклоняет голову к груди, на которой покоятся его скрещенные руки — на сегодня аудиенция окончена. 

Мы видим в действии полуручной механизм, созданный нами самими: два человечка, поднимая рычаги, закрывают створки-ставни (две полуарки) с рисунком, повторяющим символ герба.

Уставший Фрэд уткнул свой влажный нос в мою ладонь — пора домой.

* * *

Сейчас я строю маленькую улицу, одну из тех, что будут радиальными линиями расходиться от замка — таким мы задумали город. Несколько одно- и двухэтажных домиков и ограда с дверью для парка песочных фигур (с ними сейчас возится Макс) уже готовы. Я вымащиваю «дорогу» ракушками и плоскими камешками, фигурка альбатроса, «прорисованная» разноцветными стекляшками, смотрит на замок. Мы назвали эту улицу Тропой Птицы (конечно же, предварительно спросив согласия мистера Иво́). 

Едва закончив с птицей, я вздрагиваю (не от испуга, а от неожиданности), услышав шум мотора и приветственный лай Фрэда.

Повернув голову в сторону источника шума, я удивляюсь еще больше: в нашу сторону направляется девушка, совсем не песочная, из плоти и крови, в просторных тонких брюках чуть светлее песка, кофточке ажурной вязки, надетой поверх купальника, волосы (сейчас непонятно, какого они цвета) повязаны тонким шарфом, на симпатичном загорелом лице едва заметен макияж, легкие сандалии она держит в руке, мягко ступая босиком по песку, на запястье — браслет из ракушек и жемчужин. Я где-то уже видел такой, но это было так давно… Моя голова снова как будто взрывается.

* * *

Мне едва ли десять. Вчера я построил на песке замок, самый красивый из всех, что я когда-либо мастерил, рисовал или воображал себе, и — сейчас это почти что сводит меня с ума — в нем появились маленькие человечки с кожей, похожей на самый чистый песок, разбавленный жемчужной крошкой перламутрового оттенка. Они совсем не страшные, наоборот, красивые и улыбчивые, их движения полны достоинства и грации. Я очарован ими, но, пожалуй, не готов принять то, что вижу, и вряд ли я когда-нибудь расскажу кому-нибудь о них.

Сейчас в деревушке полно туристов, и торговля сувенирами идет как никогда хорошо. Дядюшка все ночи проводит в своей мастерской, чтобы утром пополнить прилавок.

Я стою на холме, смотрю на замок сверху, представляя, как линии песочных улиц превращают его в целый городок.

К замку подходит девочка. Едва ли старше меня. Ее волосы такие светлые, как будто их тоже сделали из песка. Она присаживается на корточки и протягивает ладонь к одному из окон. На ее пальце сверкает перламутровая искорка, прыгает по руке, взбирается на плечо, теряется в волосах. Девочка смеется — звонко и счастливо. Я не верю своим глазам: она тоже их видит.

— Сумасшедшая Сара опять возится со своими ракушками!

К ней подходит девочка постарше, такая довольная собой, что кажется, она сейчас лопнет. Она держит за руку мальчика, лицо которого напоминает самый кислый на свете лимон. Противным голосом он изрекает:

— Пойдем отсюда! У этой помешанной опять галлюцинации.

Сладкая парочка удаляется.

Девочка с песочными волосами встряхивает головой — перламутровая искорка падает вниз — встает и уходит в другую сторону, не оглядываясь. Ее лицо очень бледное, но она не плачет.

Бедная Сара. Над ней смеялись, потому что она видела то, что другие видеть не хотели или не могли. И это «нечто» было (по крайней мере, отчасти) делом моих собственных рук.

Бедная Сара.

Потом я видел ее еще раз: она купила браслет у дядюшки, я как раз помогал ему за прилавком, но тогда я был буквально убит горем (это было сразу после шторма) и даже не ответил на ее улыбку.

* * *

Сейчас в замке мистера Иво́ какая-то суета. Поверх герба на верхней башне два человечка крепят кусочек белой материи. Я не знаю, где они успели раздобыть его. Наверное, стянули из моей коробки. Песочный замок встречает Сару белым флагом.

Через пару минут мы трое уже смеемся во весь голос, катаемся по песку, обнявшись. Счастливый пес носится вокруг нас, пытаясь облизать всех сразу.

* * *

Уже три года в деревне не было сильного шторма. Домики заново отстроены, здесь даже живут ребятишки, и школа снова работает. Максу здесь очень нравится. Он помогает мне делать «домики», когда заказов очень много, а Саре — ухаживать за малышкой.

Городок мистера Иво́ в полном порядке. Правда, его слишком часто фотографируют туристы, поэтому человечкам иногда приходится подлатывать свои домики и улицы ночью, когда люди на пляже чуть поодаль заняты совсем другим.

И, кажется, всех это устраивает.

Глава 1. Брошюра

Прежде чем он всерьез решился это сделать, прошло немало времени.

Со стороны не казалось, что услуги такого рода пользуются особой популярностью — он ни разу не слышал о них ни от кого из своих знакомых, не видел рекламы или вывески с названием. Аккуратная, невычурная брошюра со сжатым описанием попала к нему в руки практически случайно.

Процедура обновления биочипа идентификации (для его работы необходимая ежегодно) занимала от силы минуту, но к окну регистрации прохождения услуг в холле ожидания в тот вечер собралась небольшая очередь. И он, по привычке сторонясь скопления людей, присел в кресло в отдаленном углу холла, украшенного голограммами экзотического кустарника и миниатюрного фонтана (регулятор микроклимата зала извергал в увлажненный воздух аромат цветущего растения, воспроизведенного голограммой).

Стоило ему присесть в кресло и откинуться на спинку, как из пола вырос столик из полупрозрачного пластика в форме наклонной призмы, на котором лежал раритетного вида небольшой предмет — бумажная брошюра. Он где-то читал, что в начале прошлого века таким способом часто распространяли информацию об услугах. Проще говоря, это была реклама.

Его можно было назвать человеком, крепко державшимся за собственные привычки и принципы. Сам он считал себя консервативным, а многие из тех, кто знал его достаточно долго, назвали бы его педантом.

Маленькие мелочи вроде бумажного ежедневника, карманного мини-калькулятора или наручных часов (атавизмы «ушедшей эпохи упорядоченности»), как ему казалось, помогали ощущать почву под ногами, очерчивать границы собственной реальности.

Его работа была напрямую связана с цифрами (он просматривал объемные числовые матрицы, чтобы найти и зафиксировать ошибки в них), поэтому, увидев цифры на брошюре (9.1.7 — аккуратный, почти строгий шрифт умеренно-синего цвета), он среагировал практически инстинктивно, свернув брошюру пополам и спрятав в карман брюк.

В тот же самый момент биочип на его пальце запульсировал и засветился — это означало, что подошла очередь и пора направляться к пункту регистрации. Недавно появившийся из недр пола столик так же непринужденно исчез обратно.

Глава 2. ПБП

Несколько дней он даже не вспоминал о брошюре, вплоть до того момента, пока, собравшись постирать брюки, не стал обыскивать их карманы.

В районе от солнечного сплетения до гортани он ощутил тревожные малообъяснимые вибрации, как всегда бывало с ним, если он видел перед собой то, на что ему стоило (как потом всегда и оказывалось) обратить внимание.

Прямоугольная бумага тёпло-бежевого цвета с заголовком из цифр (на его взгляд, это само по себе уже было симпатично), казалось, не расскажет ничего, кроме загадочного числового кода, но, присмотревшись, он разглядел внизу совсем бледную стрелку — информация на обороте. Там, в свою очередь, мерцала стрелка, указывающая вниз («проведите биочипом по бумаге»). Он проскользил подушечкой указательного пальца правой руки вниз по листу, и на бумаге мозаикой проявились мелкие буквы, через пару секунд сложившиеся в слова.

Описание было довольно сжатым и сухим, и совсем не походило на обычную рекламу, скорее оно напоминало инструкцию по применению или инфо-справку о правах потребителя.

«Программируемая биоэнергетическая проекция», — немного увеличенными буквами.

Далее, совсем мелко — описание правил и условий проведения сеанса связи.

«Место встречи объектов выбирается из перечня программы (меню доступно после регистрации договора об услугах).

Запрос на встречу с объектом возможен, если объект зарегистрирован в базе ПБП.

Для выполнения запроса:

— пройдите регистрацию;

— предоставьте сведения об объекте: дата рождения, имя при рождении».

Официально присвоенное имя включало в себя достаточно длинный набор цифр, но, к счастью, у него была прекрасная память на цифры.

«Максимально допустимое время сеанса связи — 40 минут, время сеанса предварительно оговаривается.

Внешность обоих объектов идентична состоянию на момент погружения.

Вы можете:

говорить с Объектом,

перемещаться в пределах выбранного места,

заказать еду и напитки из перечня меню (Внимание! Воспроизводятся только ощущения, питательные вещества не передаются!),

выбрать музыкальный фон (из перечня меню),

предварительно оплатить сеанс Объекта (Объект будет извещен по окончании сеанса).

Вы не можете:

намеренно прикасаться к Объекту (выключение и удаление из базы ПБП),

сообщать Объекту реальное местонахождение пункта ПБП (в соответствии с положением о внутренней политике локально расположенных пунктов обслуживания LJD3800715).

Для регистрации в базе ПБП подойдите в пункт получения информации, пункт регистрации».

Буквы снова рассыпались мозаикой по листу и медленно исчезли — как будто погасли. По-прежнему мало что понимая, он запросил информацию в бесплатной сети общего доступа.

Здесь, под романтичным заголовком «Встречи в пустоте», действительно нашлось «человеческое» описание процесса (тут он, наконец, догадался, что же ему предлагают) и даже отзывы анонимных Объектов, воспользовавшихся услугой.

Итак, добро пожаловать — погружение в Виртуальную Реальность. Понятие было ему знакомо, однако едва ли он знал об этом что-либо кроме того, что сфера являлась незапрещенной, но малоизученной — впрочем, дело вполне обычное для эпохи расцвета биоинфоторговли.

Глава 3. Объект

«Запрос на встречу с Объектом»…

Едва он пробежал глазами эту строку, как сквозь него словно прошел электрический разряд. Образ, который он носил все эти долгие годы в сердце, пытаясь спрятать от себя самого, снова возник перед ним.

«Объект» вырос перед его мысленным взором как живой, посмотрев ему прямо в глаза, застал врасплох (он всегда избегал откровенных взглядов) и снова растаял, точнее, принял свою обычную форму — комка в груди, никогда не дававшего спокойно дышать, спать и жить.

Он негромко выругался, перекинулся парой слов с мини-компьютером, чтобы тот исчез до утра, щелчком немного дрожавших пальцев выключил свет в комнате, растянулся в кресле, тут же мягко принявшем очертания его тела, положив сцепленные в замок руки под голову, уставился в тускнеющий потолок и попытался привести в порядок мысли и чувства.

Обычно это удавалось ему без труда (и нельзя сказать, что он не гордился этим) — обычно — кроме одного случая. Случая, который, как он ни старался, никак не удавалось забыть даже по прошествии стольких лет.

Он закрыл глаза и погрузился в болезненные, но опьяняющие воспоминания…

Глава 4. Гигаполис

Тогда все случилось внезапно, как будто налетел ураган и унес его уютный маленький домик, грубо вытряхнул его из пушистого облака эйфории (где он пребывал с того дня, когда она стала проводить все свободное время в его доме) и бросил на голый бетонный пол одиночества, тоски и отчаяния.

Обида захлестнула его и понесла, как откат от гигантской волны, стремительно и безвозвратно, он нырнул в эту воду с головой и поплыл — дальше и дальше, прочь от нее, пока они не отдалились друг от друга настолько, что пути назад, казалось, уже никогда не найти.

В который раз он тщетно призывал всю свою волю, чтобы не вспоминать последние часы, проведенные ими вместе, и тот темный вечер, когда она, с бледным лицом и дрожащими руками присела на край дивана, и, таким чужим, как будто охрипшим голосом сказала, что у нее есть новости, которые едва ли ему понравятся: ей предложили работу в Гигаполисе, и она уже приняла предложение…

Гигаполис. Технологическая и информационная конкуренция здесь больше напоминали собой холодную войну. Этот сверхгород представлялся ему огромным монстром, логовом гигантского голодного робота, стремящегося проглотить не жуя все живое, человеческое, прекрасное…

Сам он никогда не согласился бы променять свой уютный дом и размеренную жизнь на кубическую клетушку неонового небоскреба в океане безжалостного хаоса. Он никак не мог связать ее хрупкий образ с этим чудовищно-бесчувственным скопищем машин и ходячих программ. Конечно, она была умна и обаятельна, но ее просто невозможно было представить одинокой и независимой.

Он чувствовал, что она нуждается в нем: как молодая пшеница нуждается в деревьях, защищающих от опасных порывов ветра, как цветы, высаженные возле дороги нуждаются в зелёной изгороди, заслоняющей от грязи и отброшенных колесами камней.

И все же, он отпустил её.

Снова и снова он упрямо повторял себе, что бросила его ОНА, хотя он не давал ей для этого никакого повода. Но время от времени (и теперь все чаще) откуда-то вдруг появлялся предательский внутренний голос, цинично заявлявший, что он даже не попытался остановить её, и она уехала именно потому, что понимала, что он не станет её удерживать.

Все это время он держался как мог, старался жить нормальной жизнью, даже был женат. От брака остались дети, с которыми он теперь проводил каждые выходные, праздники и отпуск. Пожалуй, в этом он был отчасти счастлив по-настоящему (или очень успешно убеждал себя в этом).

И все же, беспощадный комок льда внутри — смесь боли от утраты, разбавленной чувством вины — до сих пор никуда не делся. Как паразит, так сжившийся с телом хозяина, что его удаление грозило бы смертью обоим.

Конечно, время размывало краски воспоминаний, тускнела предельная яркость настоящего чувства, но картинки все равно оставались живыми. Как будто кто-то снова и снова включал один и тот же фильм, когда ему хотелось посмотреть футбол или регби. Красивое кино, отснятое на старую плёнку, которую уже не достать ни за какие деньги.

Иногда она представлялась ему книгой, которую он однажды приоткрыл, но никогда не смог бы прочитать до конца, даже если бы она стояла под рукой на полке — слишком на странном языке была эта книга написана. И все же, ему снова и снова хотелось заглянуть в неё — хотя бы ещё раз…

Глава 5. Время и место

Пытаясь вернуться к привычной жизни, его разум снова и снова хватался за (как ему казалось) прочную структуру знакомого распорядка. Но все чаще он замечал, что минуты и часы куда-то утекали, как будто время двигалось не по размеренному кругу, а скакало по капризной синусоиде.

Зыбкая почва определенности уходила из-под ног.

И однажды вечером он просто обнаружил себя стоящим на тротуаре, прямо напротив биоинфоцентра, невидящими глазами уставившимся на яркие рекламы, быстро сменявшие одна другую на гигантском полотне экрана фасада здания.

Было время начала вечерних и ночных рабочих смен, и несколько спешащих к переходу мужчин и женщин попытались грубо оттолкнуть его с дороги, при этом не слишком ласково окрикнув.

Никогда раньше он не жаловался на провалы в памяти и тем более лунатизм, но на протяжении последнего месяца он как будто не принадлежал сам себе. Из глубин подсознания выступала другая сторона его личности и то и дело пыталась украсть его в свою иррациональную реальность. Мир вокруг заискрился цветами, ещё недавно спавшими в полумраке, в воздухе витало нечто волшебное, похожее на предчувствие чуда.

Ещё какое-то время потоптавшись на месте, как будто пытаясь вспомнить, что он делает на этом перекрестке, да и на этой планете вообще, он, быстро оглядевшись, выбрал «направление» и «цель» (как делал всегда, когда боялся, что кто-нибудь заметит его растерянность) и нырнул в ближайший, на удивление пустой переход.

Однако тот оказался тупиковым, все другие выходы были забаррикадированы из-за ремонтных работ (видимо, в своём смятенном состоянии он не заметил знак), и пришлось возвращаться на то же место.

Здесь, как назло, на него обрушился поток работников ближайшего пункта питания, освободившихся от дневной смены: несмотря на относительную дешевизну роботов, в этой сфере по-прежнему работали люди. И его практически затащили в узкий надземный туннель, обычно служивший дополнительным переходом через кар-трассу (напрямую дорогу переходили разве что сумасшедшие или самоубийцы, так было всегда, сколько он себя помнил).

Живая масса спешащих тел вовлекла его в узкий пластиковый проход, и через минуту он оказался прямо возле входа в здание, к которому не решался приблизиться уже месяц.

Очереди не было, и робот за стойкой пункта регистрации был включён (о чем говорил конус неонового света над ним) — стоило попытать счастья.

Удивляясь сам себе, он уверенной походкой пересек пустой холл, прикоснулся биочипом к сенсору робота и абсолютно спокойным голосом выдал легко запомнившуюся последовательность из трёх цифр.

Обработав данные, робот шокировал его, молниеносно выдав ответ: «Объект согласен на встречу», — и топорно улыбнулся своим малоподвижным лицом (никогда раньше он не видел, чтобы муниципальные роботы устаревшей модели улыбались).

Сообщив код доступа к чату планирования встреч, робот снова загадочно улыбнулся. Тут же мини-монитор наручного компьютера засветился и замигал. Легко коснувшись его биочипом, он прочитал сообщение: «Ты выбираешь время, а я место, идёт?»

Вот так вот просто, как будто с того момента, как они последний раз договаривались о встрече, прошли каких-нибудь пара-тройка дней.

Они договорились на вечер субботы и попрощались.

Он выключил компьютер удерживающим касанием биочипа, и, выбрав максимально длинный путь, пешком побрел в сторону дома. Улицы, к счастью, уже начинали пустеть, и он мог предаться собственным мыслям, не рискуя при этом быть снова увлеченным куда-нибудь лавиной спешащих людей.

Он снова увидит её. Да, это будет только спроецированная в его сознание копия, но он увидит её — такой, как она есть, сейчас. Это беспредельно радовало, волновало и одновременно пугало его.

Он боялся не того, что она могла постареть, растолстеть или выйти замуж, он боялся, что Гигаполис изменил её, засосал в вакуум социальной безликости. Сохранилось ли в ней то невыразимо-чудесное нечто, что он полюбил, едва впервые взглянув на неё?

Тогда в ней было до неприличия мало искусственного. Она выбивалась из окружающего пространства как неправильно вставленная деталь в полотне пазла.

В этом полуавтоматическом, но по-прежнему суетно и хаотично вращающемся мире, переполненном гаджетами, перемещающимися 3D-проекциями и рекламами, ему порой казалось, что и сам он превращается в машину.

Она же была похожа на маленький остров живой — или даже дикой — природы, и тогда ему хотелось остаться на этом острове навсегда.

Так же, как он, она, казалось, не принадлежит своему времени. Только если он опоздал родиться на пару десятилетий, она опоздала минимум на пару сотен лет.

Она как будто была вызовом всему, что окружало её — всему ненастоящему и пресному. И будь она мужчиной, её легко можно было бы представить одним из старомодных романтиков древности, к примеру, господином благородного происхождения, подавшимся в пираты.

Профессия, которую она выбрала (которую он считал совсем не подходящей женщине, и которая, по сути, разлучила их) чем-то и походила на пиратство: она создавала ошибки в кодах программ конкурентов заказчика.

Такая работа уже давно не считалась подпольной или предосудительной, зато пока что не перекочевала из разряда творческих в «рутинные». Как бы его это не печалило, возможно, именно такая работа позволяла ей чувствовать себя живой в этом так не подходящем ей мире.

Кем же она стала?

Для идентификации личности в их обществе необходимой и достаточной была лишь толика формальной информации, вшитая в память биочипа, безболезненно внедренного в подушечку пальца — все остальное не имело значения.

Даже в его небольшом городе, имея хотя бы немного денег, можно было подправить фигуру, возраст, изменить пол или купить лицо — только недавно изжила себя мода на «головы» российских монархов и американских президентов.

Конечно, прибегать к чему-то в таком духе было совсем не в её стиле, и все же, столько лет работы в Гигаполисе могли изменить что угодно.

Приближаясь к дому, он изо всех сил старался успокоить мечущийся ум и забыть обо всем этом на несколько дней — до встречи.

Глава 6. 9.1.7

Загадочный шифр «9.1.7» оказался всего лишь порядковым номером зала, в котором проводились сеансы связи: этаж 9, блок 1, ячейка 7.

Едва войдя в зал, он испытал шок: прямо на него смотрела «верхняя половина» женщины-киборга, нелепо водружённая на компактную стойку. Лишь когда её глаза мигнули ярко-желтым, а потом голубым, и она заговорила неестественно бархатным голосом, он понял, что перед ним робот высокого класса.

Закончив приветственную речь, «женщина» обворожительно улыбнулась и протянула ему навстречу изящный палец на вид совсем человеческой кисти, продолжавшей металлопластиковую руку: даже пропустив мимо ушей её информативное приветствие, он легко догадался, что от него требуется, и осторожно коснулся своим указательным пальцем пальца робота.

Внедренный в его кожу биочип засветился неоново-зеленым, таким же светом просияли глаза робота. В воздухе над её головой появилась объёмная светящаяся стрелка со сложной комбинацией мигающих цифр и букв. Проследив глазами направление стрелки, он увидел кресло (на вид комфортное, но чем-то напоминавшее стоматологическое), над которым, мигая, светились такие же цифры и буквы, и понял, что кресло предназначается ему.

В инфосправке-сообщении перед сеансом его известили о процедуре подключения: «Нанонейрощупальца высокоуровневого биочипа входят в контакт с равноудаленными нейронами мозга на время сеанса. По окончании сеанса ткани вашего тела полностью восстанавливаются биочипом».

Он представлял себе нечто вроде металлического шлема, подключенного к гигантскому процессору, однако на головах людей, «спящих» в соседних креслах, на первый взгляд вообще ничего не было. Только пристально всмотревшись, он заметил в волосах женщины, лежавшей ближе всех, едва различимое серебристое мерцание.

У противоположной стены зала, за стеклопластиковой витриной, от пола до потолка, вплотную друг к другу, как тротуарные плитки или пчелиные соты, располагались многоугольные мониторы. Некоторые были выключены, на большинстве же из них быстро сменяли друг друга страницы кода, сотканного из на первый взгляд незнакомых ему символов.

Он снова посмотрел на женщину в соседнем кресле. Её лицо не было лицом спящего человека, скорее оно походило на маску или лицо манекена: никаких едва заметных движений глаз под закрытыми веками, никакого намека на наличие мимики. Это лицо не выглядело ни напряженным, ни расслабленным, скорее, оно казалось ненастоящим. Он невольно подумал, что такие лица, наверное, бывают у людей, впавших в кому. Ему стало не по себе, и он быстро отогнал эту мысль.

Тут же он заметил, что его биочип-идентификатор интенсивно пульсирует ярко-зеленым светом. Он не помнил, чтобы такое случалось когда-либо раньше. Также он увидел, что робот, встретившая его на входе, смотрит прямо в его сторону, развернув при этом свою красивую голову почти на сто восемьдесят градусов. Когда он невольно поймал взгляд её раскосых глаз, таких же зелёных, как странное свечение биочипа, она приветливо подмигнула ему: «Пора начинать».

Он осторожно сел в «полумедицинское» кресло, на поверку оказавшееся чудо уютным, и тут же ощутил приятное покалывание сразу в нескольких точках на голове.

Спустя пару секунд его сознание уже не принадлежало этой реальности.

Глава 7. Брызги

Он стоял в коридоре. Коридор был узкий и длинный. С низким потолком. В конце коридора виднелась грубая прочная дверь. Над ней висел большой и простой, на вид старинный фонарь, скорее похожий на прожектор. Это был единственный (и, наверно, поэтому такой яркий) источник света во всем коридоре.

Не оборачиваясь, он быстро подошёл к двери и прижался к ней всем телом, как будто пытаясь расслышать и почувствовать, что за ней происходит. Дверь была глухой. И холодной.

Теплым был только воздух вверху, нагретый лампой-прожектором.

По привычке он провёл пальцем по месту, где располагался сенсорный замок на двери в его дом.

Биочип не работал. Он вообще не ощущался. Присмотревшись, он понял, что биочип исчез.

Не понимая, что делать дальше, он безотчетно провёл ладонью по стыку двери и стены, снизу вверх.

Когда он повторил то же движение в обратном направлении, его рука наткнулась на странный выступ. Изумленно рассматривая новую деталь, он вспомнил, что нечто похожее было у сумок-чемоданов, в которых иногда носили большие компьютеры (которыми теперь уже почти не пользовались), но он никак не мог представить, зачем такой выступ может быть нужен здесь. И все же, он инстинктивно взялся за него рукой и потянул (совсем не понимая, почему делает это) на себя. Дверь подалась.

Звуки, запахи, цвета и ощущения обрушились на него вместе с градом солёных брызг.

Узкую береговую линию омывал океан. Он никогда не видел такой воды и такого песка — ни на одном курорте, ни на одной картинке. Все как будто отливало серебром, но при этом не выглядело искусственным: это определённо была вода, а не жидкий металл, песчинки, а не пластиковая крошка. Пахло настоящим океаном. Огромным. Полным жизни.

Большое закатное солнце было окружено голубоватым ореолом, облака вокруг него были не просто облаками: у всех из них были лица, живые, выразительные лица.

Он не мог похвастаться богатым воображением, и уж точно не относился к людям, которые могут часами разглядывать небо, видя там какие-то фигуры. Но эти лица действительно были. Их не заметил бы только слепой.

Было свежо, но не холодно. Он снял ботинки и лёгкую куртку, подкатил штанины. Пошёл вперёд, наслаждаясь свежим влажным ветром, развевавшим волосы и одежду, рассеивающим напряжение и печаль, купаясь в простоте пространства.

Длинный пирс уходил далеко в океан, казалось, прямо в закат. Он в первую же секунду заметил знакомую фигурку, сидящую на самом краю, беспечно болтавшую ногами, едва касаясь воды кончиками пальцев. Она приветственно помахала ему рукой и снова повернулась к солнцу.

Ему хотелось подбежать к ней, чтобы заглянуть в её глаза, рассмотреть размытые временем в его памяти черты, услышать красивый, мелодичный голос.

Но он чувствовал, что она не хочет торопиться. Она хочет, чтобы он осмотрелся здесь, принял это место в своё сердце, оценил его красоту. Поверил в чудо.

Конечно, он не смог бы сказать всего этого словами, но мог понять и почувствовать. Теперь мог.

Пирс был длинным, а вода, плескавшаяся по обе его стороны — прозрачной. Из-под её серебристой поверхности его разными глазами разглядывали живые водные обитатели.

Он заметил несколько звездочек, устроивших гонки на мелководье, издалека они были похожи на маленькие колёса, отлетевшие от игрушечной машины и продолжавшие катиться по инерции, крошечных дельфинов, размером с половину его пальца, нечто похожее на кувшинки, умеющие прыгать и нырять, парочку осьминогов, прогуливавшихся по дну, каждый обвивал другого одним из щупалец, один из них был фиолетовым, другой — коралловым.

Большая черепаха покачивалась на волнах, подставив закатному солнцу живот — каким-то образом у неё получалось использовать свой панцирь как надувной матрас.

Фигурка на краю пирса сейчас казалась неподвижной.

Наконец он позволил себе ускорить шаг и лёгким полубегом преодолел разделявшее их расстояние.

Глава 8. Одно касание

Она по-прежнему сидела, практически не двигаясь, опираясь на руки, отставленные назад, немного наклонив голову влево.

Он осторожно, почти бесшумно, присел справа от неё, стараясь не выдать своего волнения неосторожным движением.

Заглянув в её лицо, он едва не отшатнулся.

Её красота никуда не делась, она не выглядела стареющей или изможденной, это были те же черты (и он был уверен, что в них нет ничего искусственного, на её лице даже почти не было косметики). Шокировало его совсем другое — её глаза. Они были глубоко серьезны и, казалось, излучали яркий свет. Не привычный, видимый глазу — солнечный или неоновый. Это был свет знания и печали, радости и силы.

Никогда раньше он не видел ничего подобного. Так близко. Ему хотелось спрятаться от этих глаз или утонуть в них (наверное, и то и другое одновременно).

Уловив его смятение, она улыбнулась, и её лицо стало лучистым и мягким — совсем таким, каким он знал его когда-то.

На ней было лёгкое платье (скорее похожее на длинную футболку), белое, в тёмно-серебристую полоску. Он мог любоваться формой её коленей и изящными лодыжками, а когда ветер дул сильнее, сквозь тонкую ткань платья проступали очертания её хрупких плечей.

В лучах заката её кожа и волосы отливали бронзой. За её аккуратное ухо был заложен (как ему сначала показалось) какой-то экзотический цветок — такого же цвета, как «металлическая» поверхность воды, по которой они оба сейчас скользили босыми ногами.

Но стоило девушке легко встряхнуть головой, как «цветок» взлетел, оставив на волосах хозяйки красивую серебряную пыльцу, ненадолго присел на кончик её пальца, расставив все шесть полупрозрачных крылышек, позвякивая рожками, и устремился к океану.

— Морская бабочка! — Он вздрогнул, снова услышав её голос (здесь он казался таким же серебристо-нежным, как все вокруг).

Он никогда не слышал о морских бабочках и вообще сомневался, что они существуют в природе.

Наконец он решился вслух задать вопрос, давно вертевшийся на языке:

— Где мы?

Она улыбнулась и неопределённо повела плечами и бровями. Он хорошо помнил её маленькие уловки и понял, что прямого ответа не получит.

— Ты же не... — Не дав словам сорваться с губ, она прикрыла его рот своей ладонью. Прохладной, нежной. Он жадно поцеловал её руку, мысленно приготовившись к тому, что сейчас все закончится, и он снова потеряет её — теперь уже навсегда (условия встречи запомнились ему хорошо).

Но ничего такого не произошло.

Она мягко отстранилась и слегка потерла пальцами виски. На пару секунд её глаза изменились, он уловил тот взгляд, который так смутил его при встрече.

Но она прикрыла глаза, откинулась назад, легко встряхнула головой, и теперь улыбалась, как ни в чем не бывало беспечно болтая ногами над поверхностью воды.

Какое-то время он молча, как завороженный, смотрел на неё: страх отступал, но не исчез совсем. Он не знал, что сказать, о чем спросить — просто смотрел на неё во все глаза, пытаясь впечатать образ в память на случай, если нарушение все-таки было зафиксировано и эта долгожданная встреча — последняя.

Наверно, он просидел бы так ещё долго, если бы внезапно их не окатило водой. Теперь она смеялась — громко и звонко, а он почувствовал, как о его ногу трется что-то гладкое. Это определённо был кит, хотя размером он больше походил на дельфина, а расцветкой — на жёлтого полосатика.

Она наклонилась к воде, чтобы погладить кита, подплывшего к ней. Её длинные влажные волосы едва не коснулись его кожи. Ему захотелось зарыться в них лицом, притянуть её к себе и не выпускать.

Сейчас это место, несмотря на его удивительную флору и фауну, казалось ему реальнее всего, что он когда-либо видел в «той» жизни.

Он попытался вспомнить, чем занимался на прошлой неделе, чем вообще занимался до того, как попал сюда. И не смог.

Он смотрел на неё. Она смотрела вдаль. Улыбнулась. Выставила руку вперёд, ладонью кверху. Он услышал крик и обернулся.

Прямо на них летела большая птица, несмотря на свой размер изящно спикировавшая на её ладонь. Это был белоснежный альбатрос. Серебристыми были только его клюв и лапы.

Девушка наклонилась к птице и тихо сказала ей что-то на языке, которого он никогда не слышал.

Альбатрос резко повернулся в его сторону и посмотрел ему прямо в глаза — серьёзно, проницательно — своими умными глубокими глазами цвета потемневшего серебра. И взлетел, описывая концентрические круги над их головами, поднимался высоко и снова падал, едва не касаясь его волос, взлетал снова, и снова падал вниз.

Эта внезапная суета смутила его, но он невольно залюбовался птицей, в лучах почти закатившегося за водный горизонт солнца походившей на маленького фламинго, исполняющего странный воздушный танец. И уже через минуту пожалел об этом.

Пожалел, наконец оторвав взгляд от птицы и повернувшись налево.

На пирсе никого не было. Он громко выкрикивал её имя в опустевшее пространство. Он кричал, и кричала птица.

Стало быстро темнеть. На небе одна за другой появлялись звезды. Красивые и незнакомые. Узор ночного неба исказился спиралью и плавно отступил назад, выпуская взгляд в совсем другое пространство, прятавшееся за отяжелевшими за время сеанса веками.

Первое погружение закончилось.

Глава 9. Соль и серебро

Он почувствовал покалывающее онемение в нескольких точках на голове — ощущение было на удивление приятным. Туман в сознании быстро рассеивался, а в отяжелевших конечностях снова живо пульсировала кровь: «…по окончании сеанса ткани вашего тела полностью восстанавливаются…», — биочип делал свою работу хорошо.

Осторожно продвигаясь к пункту подтверждения оплаты возле выхода, он, глядя через плечо, пытался запомнить символы кода, мелькавшего на экранах. Но запомнить ему удалось только то, что символы эти сочетались очень странно: казалось, это были знаки всех естественных и искусственных языков и систем счисления, когда-либо использовавшихся человечеством, перемешанные программой какого-то сумасшедшего генератора. Впрочем, он никогда не понимал языков — его делом были цифры.

Подтвердив предварительную оплату сеанса за двоих, он, наконец, покинул ячейку и направился к лифту. Тревога не проходила.

Биочип идентификации и наручный миникомпьютер вернулись к нему в «этой» реальности. И — сердце его забилось так громко, что, казалось, вибрируют стены лифта — над экраном компьютера светился объёмный значок нового сообщения.

«Так это было свидание?!.»

Он закрыл глаза и шумно выдохнул. Она в порядке. И её ужасное чувство юмора никуда не делось.

Он не совсем понимал, что она сделала, пока они были ТАМ, и уж тем более не понимал, как, но чувствовал, что это было нечто едва постижимое умом, нечто в своём роде чудесное, лежащее за плоскостью обыденного осознания.

Он чувствовал, что делая это она ходила по лезвию ножа, балансировала, стоя на руках, у самого края крыши… Хватит ли ей сил удержать равновесие? Он должен хотя бы попытаться её уберечь.

«В следующий раз место выберу я».

«Не пойдёт».

Её проклятое упрямство тоже никуда не делось.

Он не знал, что сказать ей теперь, и что можно сказать, чтобы не навлечь подозрений (он не питал иллюзий по поводу конфиденциальности их переписки), но она сама прервала затянувшееся молчание, предложив встретиться в то же время через две недели.

Ещё немного помолчав, он коротко согласился.

Выйдя из здания, он, наконец, решился сделать то, что хотелось сделать с момента выключения — облизал пересохшие губы.

На них остался вкус соли, серебра.

И её кожи.

Глава 10. Ночь и день

Он снова был здесь. Стоял босиком на прохладной земле, поросшей мягкой травой, дышал густым воздухом ночи, подсвеченном сиреневым серпом Большой Луны.

Малой Луны сейчас видно не было — как внимательно он ни вглядывался сквозь ветви деревьев и кустарников, ее нежно-персиковое свечение нигде не просматривалось. И всё же ночь была великолепная — как всегда.

Было безветренно и тепло. Он медленно шел вперед, и пространство обтекало его тело, как вода прозрачного озера с гладкой, как зеркало, поверхностью.

Куда бы он ни шел, везде ему слышался нежный серебристый голос, тихо говорящий на языке, которого он никогда не слышал. Но этот язык здесь знали все. Каждый лесной зверь, каждая птица, каждый лист на каждом дереве, каждый цветок, каждый камень — всё отзывалось этим голосом. И всё здесь знало, что он здесь, и всё ждало его.

Он брел сквозь чащу, и то тут, то там с высоких веток на низкие перепархивали большие птицы с умными глазами и пытливыми голосами. Он спускался к реке, и тонкие серебристые змейки выползали из-за камней, чтобы обвить узорами его следы на песке.

Он бродил везде, куда мог дойти, ища источник этого волнующего и одновременно умиротворяющего голоса, пытаясь распознать таинственный язык, который знало всё здесь, но не он…

Но голос снова прятался, стихал, менялся, чтобы появиться опять и увести его к местам, которых он еще не видел, и которые еще не знали его…

«Доброе утро! Сегодня рабочий день! Напоминание: до важной встречи осталось два дня, двенадцать часов. Удачного дня!»

Он приоткрыл глаза и снова закрыл их. Через пять минут настенный электронный календарь со встроенной функцией напоминания, он же и будильник, снова повторит свое утреннее приветствие низким женским голосом.

Через полчаса он все-таки заставил себя подняться с постели. Предстояло пережить очередной реальный день.

Кое-как побрившись, одевшись, и наскоро позавтракав, он покинул свою уютную квартиру.

Биочип активировал программу дистанционного управления на наручном компьютере, и железные двери подземного гаража раскрылись, выпустив на свет лёгкий мини-кар спортивной модели.

Интерфейс мини-кара задал вопрос, который задавал перед каждой поездкой, и на который почти всегда (за исключением редких случаев) получал положительный ответ: «Переключиться на ручное управление?»

«Нет».

Интерфейс, казалось, обдумывает непривычный ответ, выдерживая паузу.

Но машины ведь не думают, не так ли? Просто обрабатывают информацию?

Мысленно задавая себе избитый вопрос, он машинально поглаживал податливый руль и кнопки панели передач.

Автокомпьютер вскоре снова заговорил: «Включаю автоматическое управление. Выберите пункт назначения и максимальное время пути».

Он нажал на маленькую кнопку возле сиденья, и на его голове появился защитный шлем, а тело оплели эластичные ремни.

Программа автоуправления, получив информацию, делала свое дело, и он погрузился в собственные мысли.

Он всегда думал, что любит свою работу, маленький город, в котором всегда жил, своих детей, экстремальное вождение (ручное управление каром считалось именно таковым), но влюбиться в целый мир, даже не будучи до конца уверенным в его реальности…

Глава 11. Плато

На этот раз, оказавшись в коридоре, ведущем к двери, он испытывал волнение совсем другого рода. Не было страха или болезненной тревоги, скорее это была волнующая радость.

В глубине сердца он знал, что безнадежно любит мир, который увидел «там». Любит с первого взгляда, как и ту, которая показала ему этот мир.

Он не знал, в какую часть этого мира выбросит его грубая тяжелая дверь, но не сомневался в том, что место это будет прекрасным.

Он стоял на траве.

Воздух был так насыщен запахами, что при первом вдохе показалось, что легкие сейчас разорвутся.

Было тепло, как поздней весной, и, что удивительно, здесь был совсем не вечер, а день, даже, скорее, утро, за пару часов до полудня.

Здесь росли деревья, очень высокие, чем-то похожие на вязы.

Было видно, что лес простирается далеко во все стороны, но деревья не росли хаотично и не теснили друг друга, и в то же время это определенно была не роща.

Порядок здесь был какой-то естественный, как будто вышедший из-под руки опытного художника.

Было очень много света. Он никогда бы не подумал, что столько света может быть в лесу. Свет как будто сочился, огибая листья и ветви, играл, переливаясь разными оттенками, и, наконец достигая земли, тонул в ее разнотравье.

Присев, чтобы поправить ботинок, он ощутил как будто знакомый запах, напоминающий цветение дикой розы. Присмотревшись, он разглядел между стеблями трав лепестки. Они выглядели совсем свежими. Поворошив их рукой, он обнаружил целый гербарий.

Это казалось странным: на деревьях не было видно цветков или бутонов.

Он подошел к одному из стволов, провел по нему ладонью. Ощущение было необычным: кора будто бы дышала, едва уловимо колеблясь, как грудная клетка глубоко уснувшего человека.

Вдруг в нескольких сантиметрах от своей ладони он заметил шевеление.

Казалось, дерево стремительно отращивает новую ветвь. Однако, когда ветвь выросла размером с человеческую ладонь, покрывавшая ее кора лопнула и осыпалась, а то, что было внутри, осталось парить в воздухе.

Белоснежный цветок медленно раскрывал свои густые лепестки, издавая едва уловимый ухом звон. Цветок чем-то походил на медузу с длинными тонкими ножками, только плыл он по воздуху, мягко поднимаясь вверх, зависая под солнечными лучами то тут, то там.

Присмотревшись, он понял, откуда взялся весь этот чудесный свет — парящий белоснежный цветок был здесь не один.

Пока он любовался этим чудом, на его лицо и плечи падали ароматные лепестки: бледно-желтый, лиловый, бирюзовый, оранжевый…

Пройдя вперед, в одном месте на земле он заметил крошечный росток, еще согреваемый сердцем цветочного бутона. Он пророс не слишком далеко и не слишком близко от соседей-деревьев, в месте, залитом разноцветным светом. Умный лес заботился о своих малышах.

Все это было чудесно, но что-то было не так.

Он уже не мог вспомнить, откуда пришел сюда, но помнил, что пришел, чтобы найти здесь кого-то, повидаться с кем-то, кто ему очень дорог. Дорог настолько, что он готов забыть, кем был раньше.

Не совсем понимая, что делает, он просто брел вперед. Лес, казалось, постепенно редеет, трава становилась сочнее и мягче.

Ему показалось, что вдалеке между деревьями мелькнул темный силуэт. Силуэт приближался и прорисовывался четче. Теперь было видно, что это животное. Красивое, грациозное. С длинной густой гривой и длинным хвостом. Низ его стройных ног покрывала густая и длинная, почти как на гриве, шерсть, практически скрывавшая копыта.

Зверь приблизился к мужчине и остановился. Он был высоким, ростом с небольшого человека, так что их глаза были почти на одном уровне.

Умные, глубокие глаза цвета темного серебра какое-то время внимательно изучали лицо человека.

Затем зверь поклонился.

Не зная, что сделать еще, человек поклонился в ответ.

Зверь продолжал стоять, пригнувшись к земле передней частью туловища, наконец, немного привстав, нетерпеливо мотнул головой и снова опустился вниз.

Человек, наконец, понял, что его приглашают на прогулку, и устроился на спине нового друга. Тот легко поднялся и плавно двинулся туда, откуда появился.

Лес, действительно, постепенно редел. Солнечный свет буквально заливал все вокруг. Но не обжигал. Воздух до сих пор был свежим и мягким. По пути он видел несколько родников, растения тянулись к ним корнями, стеблями, ветвями и листьями, передавали друг другу капельки.

Земля теперь немного уходила вниз. Зверь как будто заволновался, то и дело встряхивал головой, постепенно ускоряя шаг. Наконец остановился, озираясь. Издал странный звук, громкий и мелодичный.

Откуда-то слева ему ответили: звонко и нежно.

Здесь лес заканчивался. Склон мягко уходил далеко вниз, расстилался цветочными коврами, травянистыми берегами обнимал края озер, песчаными отлогами — линии рек.

Серебристым, бирюзовым, голубым, глубоким синим отражалось от вод небо…

Зверь снова забеспокоился, немного приподнялся на задних ногах, издавая звуки, одновременно похожие на урчание кошки и уханье совы.

Он оторвал взгляд от плато и повернулся налево. Зверь приветствовал подругу.

Ее грива была еще гуще и длиннее, а шерсть, наоборот, светлой. Двое животных ласково терлись друг о друга головами, что-то «мурлыкая» на своем странном языке, их кудрявые гривы переплетались темно-серыми и персиково-лунными волнами.

Мужчина и женщина, сидевшие на спинах животных, молча смотрели друг на друга.

Просто, открыто, не пряча чувства за маской мимики.

Глядя в ее лицо, он сразу вспомнил все, что знал об этом мире из своих снов, вспомнил их встречу у океана, вспомнил все их встречи. Вспомнил, как каждый раз, когда они проводили вместе ночь, ему казалось, что он находился в какой-то другой реальности…

Сейчас ему казалось, что он узнал бы это лицо, даже если бы пришлось умереть и заново родиться тысячу раз подряд.

В ее глазах играли особенные огоньки. От того взгляда, который шокировал его в прошлый раз, казалось, не осталось и следа.

Сейчас у нее были глаза ребенка, который наконец нашел возможность показать лучшему другу заветный тайник, особое место, куда дозволяется приходить кроме него самого только избранным и посвященным.

На ней была рубашка, простая, но элегантная, заправленная в узкие брюки, застегнутая на все пуговицы, ноги были обуты в высокие матерчатые сапоги, облегавшие голени, волосы заплетены в небрежную, но красивую косу.

Все это очень шло к ее изящной фигуре и тонкому лицу. Она была легка, свежа и хороша — как всё вокруг.

Она, обведя взглядом плато, склон, край леса, открыто, с благородным вызовом посмотрела прямо в его глаза, без слов задавая вопрос, которого он всегда ждал, вопрос, с которым его сознание уносилось сюда каждую ночь.

Прочтя в его глазах ответ, она едва заметно кивнула.

Еще минуту он вдыхал аромат чудесного леса, который доносил легкий ветер, скользил взглядом по изгибам холмов и рек, впускал в себя солнечный свет, мягко сочившийся сквозь увлажненный утром воздух…

А потом все исчезло.

Глава 12. Пустота

Игровую площадку от маленького зала ожидания отделяла стеклопластиковая витрина. Как повелось, он был здесь один: современные родители предпочитали присматривать за детьми дистанционно, используя проекцию изображения и голоса через наручный мини-компьютер, параллельно занимаясь собственными делами.

Ну и, конечно, в зале всегда присутствовала няня-робот, то и дело сверкавшая датчиками движения, и время от времени извергавшая в окружающее пространство популярные детские песни.

Он смотрел сквозь стекло витрины. К его дочери — сейчас она казалась такой взрослой — подошел мальчик, чуть выше и старше. В одной руке мальчик держал два шлема, другой рукой взял руку девочки, и осторожно, но уверенно потянул ее за собой — их ждал двухместный аэромотоцикл, он уже занял очередь.

Девочка, пока ее друг разговаривал с кем-то, все еще крепко держа ее руку, быстро повернулась к витрине и вопросительно подняла брови.

Он ободряюще улыбнулся, подмигнув ей, показал кулак с выставленным вверх большим пальцем: «Парень что надо!»

Весь их немой диалог занял от силы секунд пять.

Лицо девочки просияло, она снова отвернулась, и, возможно, сама того не осознавая, сделала первый шаг в собственную, самостоятельную жизнь.

Глядя им вслед, он вспоминал, как она училась ходить, и как он в первый раз отпустил ее руку, и она, не заметив этого, продолжала уверенно топать сама…

После последнего погружения он получил единственное сообщение: «Встретимся, когда будешь готов». Сегодня он был готов, и уже получил ответное согласие на встречу.

Все это время он формально приводил дела в порядок, и теперь был уверен, что его дети ни в чем не будут нуждаться, если произойдет что-то непредвиденное.

Сегодня вечером он снова окажется там, где красивые животные с глазами цвета потемневшего серебра понимают таинственный язык. Язык, в котором находит себя всё живое в этом прекрасном и загадочном мире.

* * *

Отворив знакомую дверь, он шагнул в тяжелый, густой туман.

Сквозь него почти ничего не было видно. Он различал очертания больших деревьев, слышал звук реки, тревожащей камни.

Идя на этот звук, он увидел на противоположном берегу изящный силуэт.

И еще он увидел то, что, как он понимал, не увидел бы больше нигде и никогда: мост, который строил себя сам.

Два высоких дерева, росших друг напротив друга на разных берегах реки, у него на глазах отращивали длинные корни, сплетаясь в узлы и косы, тянущиеся навстречу друг другу над поверхностью воды, сцепляясь в крепких объятьях, становясь тропой.

Он пошел вперед, и она пошла ему навстречу, дойдя до середины моста, остановилась. Он остановился тоже, в шаге от нее.

На ней было длинное платье из странной зеленоватой ткани, с длинными рукавами, едва открывавшими кисти тонких рук.

Волны ее распущенных волос плавно струились, как воды реки под ними. Она просто стояла прямо, обхватив себя руками, как будто пытаясь согреться, и смотрела на него серьезно и открыто, без приветственной улыбки, без маски накладных эмоций.

Он сделал шаг вперед и обнял ее.

* * *

Ячейку номер семь на девятом этаже биоинфоцентра покидали последние посетители. Робот-уборщик с легким жужжанием скользил между креслами.

На одном из них валялись два едва заметных, практически бесцветных маленьких предмета — два мертвых биочипа.

Минуту назад в этом кресле спал молодой мужчина, а если бы кто-то смотрел на него полминуты назад, то увидел бы, как тело мужчины мягко растаяло, как исчезающая голограмма.

Робот подобрал два больше никому не нужных предмета, еще хранивших тепло тела человека, и отвез их к мусорному контейнеру.

Роботу было все равно.

Когда бы Майк ни встречал Дженни — он никогда не узнавал ее.

Точнее, когда она мягко толкала его в плечо и весело говорила: «Хе-эй!», — он несколько секунд с блаженной улыбкой идиота пялился на хорошенькую незнакомку, которая явно заигрывала (вообще-то говоря, Майк отроду не был обделен женским вниманием), и только когда Дженни закатывала глаза и состраивала одну из своих дежурных «прискорбных» рожиц, Майк наконец-то опускался с небес на землю и со смущенным видом приветствовал давнюю подругу.

Дженни и Майк, по большому счету, даже и не были друзьями, хотя все, кто видел этих двоих вместе, неизменно принимали их за «сладкую парочку».

Дженни и Майк знали телефоны и адреса друг друга, но почти никогда не договаривались о встрече: просто, когда приходило то самое время, один из них появлялся на пути у другого — просто и естественно — так уж у них повелось.

На этот раз встреча настигла их в очереди на последний киносеанс. Вообще-то, очередью это было назвать сложно: кроме Дженни и Майка здесь была небольшая группа тинэйджеров и одна крепко «слипшаяся» парочка. Показывали фильм ужасов, да и то неновый и малобюджетный.

— Скучно спать? — произнесли в один голос Дженни и Майк и утвердительно кивнули друг другу в ответ. Так они всегда честно объясняли себе причину совместных ночных шатаний где придется.

* * *

Развалившись в кресле нога на ногу, Майк хрустел попкорном, уставившись в какую-то точку экрана, где безучастные цветовые пятна хаотично сменяли друг друга. Мимолетные подруги приходили в его жизнь и уходили, как будто, прогуливаясь по шумному городу, вдруг решали ненадолго присесть на скамейку в тихом парке. Но то ли в этом парке обитали чудовища из потустороннего мира, то ли уж очень ответственный сторож обходил перед закрытием дозором все дальние закоулки — проходили ли пара дней, или пара месяцев, и скамейка неизменно пустела.

В мире же, где они с Дженни так беспечно и бесцельно проводили время, не было ни сторожей, ни чудовищ. После этих встреч оставалось лишь чувство всеобъемлющего покоя, хотя скорее, блаженного забытья. Как она вообще выглядит?!

* * *

Майк повернулся направо. Ему хотелось смотреть на нее. Смотреть долго и жадно, не отрываясь, пока на самой подкорке мозга не отпечатается каждая еле уловимая черточка, каждый едва заметный дефект.

Там, где, как казалось Майку, только что сидела девушка, зияло опустевшее пространство. На кресле лежали смешные очки, которые они однажды вместе выиграли, когда случайно встретились в парке. Дженни любила вот так внезапно исчезая, оставлять «автограф» — это был ее излюбленный способ избавления от надоевших вещей, и, как Майк наконец-то осознал, побег от прощания.

Оказывается, он столько всего помнил о ней и так мало понимал. Но теперь Майк знал, что никогда не найдет ключа к загадке Дженни, потому что никакой загадки не было.

А еще он точно знал, что завтра позвонит ей и назначит свидание.

Маленькая Флора сидела за своим столом и рисовала. В последнее время она проводила вечера именно так: каникулы уже начались, дни были короткими и холодными, — самое время для рисования.

Хотя, по правде сказать, занятие это Флоре нравилось больше всех остальных. Она любила сидеть и вглядываться в темноту за окном, согревая уставшие пальцы под светом настольной лампы, чтобы разглядеть в этой темноте что-то, видимое ей одной, и вновь вернуться к своим линиям и пятнам.

Рисунки Флоры были далеки от технического совершенства, но каждое цветовое пятно как будто говорило: «Я всегда было здесь, и если ты будешь долго смотреть на меня, я оживу и стану частью твоего мира».

Но сегодня Флоре хотелось чего-то особенного. Она не знала, чего именно хочет: это было не похоже на всё, что она чувствовала когда-либо раньше.

Это было волнующее, смешанное чувство, парящее на грани между тайной, восторгом, смущением и откровением. И это чувство, в пёстрой гамме своих ярких противоречий, доставляло ни с чем несравнимое удовольствие.

Повинуясь внутреннему порыву, Флора взяла чистый лист, карандаши и несколько красок и стала быстрыми уверенными движениями наносить штрихи и линии, почти не видя, что получается, и не осознавая, где именно она находится.

Вдруг линии и пятна исчезли, точнее, сложились в единый образ, и Флора поняла, что работа окончена. Она не знала, сколько прошло времени: за окном было всё так же темно, только небо приобрело какой-то еле уловимый, но совсем новый оттенок, и ветер стал тихим и мягким.

Флора ещё раз посмотрела на рисунок, затем, как бы провожая кого-то, с нежностью взглянула за окно.

Девочка-снежинка, подмигнув, помахала Флоре, слегка оттолкнулась от подоконника изящными ножками и взлетела, тонко позвякивая серебристыми юбками.

Флора подмигнула и помахала девочке и, украдкой бросив взгляд на белый лист бумаги на столе, погасила свет, и, улыбаясь, вышла из комнаты.

Из окна лился мягкий белый свет — выпал первый снег.

Эрни, с самым непринужденным видом, на который только он был способен, разглядывал содержимое полки супермаркета. В разгар зимних праздников секция с кремами для загара и прочих атрибутов курортного времяпрепровождения выглядела откровенно заброшенной. Видимо, те, кто мог позволить себе в эти дни погреться под тропическим солнцем, приобретали все эти вещицы в магазинах иного класса. Однако это не отменяло необходимости ежедневной уборки, и Эрни выбрал удачный момент, когда дама с моющим пылесосом свернула в проем между витринами, направляясь к холодильникам, и он проскользнул сюда незамеченным. Он знал, что примерно через десять минут она вернется и ему придется уйти.

Но сейчас он может спокойно стоять здесь, отогревая окоченевшие пальцы рук и ног, и спокойно думать, позвякивая последними монетами в кармане слишком короткой для такой холодной зимы куртки.

Он никогда не воровал, как бы ни было трудно (просто поклялся себе этого не делать), и даже никогда не выходил из магазина, совсем ничего не купив. Он продержится еще несколько дней, оттаивая в ладонях снег, чтобы выпить чистой воды, и растягивая подкопченную корку хлеба на целые сутки, превращая его кусочки во рту в жидкую-прежидкую кашицу. Потом он снова найдет какую-нибудь работу в порту или еще где-нибудь, а потом…

Он не знал, что будет делать, но он попытается накопить немного денег, и, может быть, даже когда-нибудь сможет купить ее. Он даже не знал, получится ли у него что-нибудь сделать, когда она ляжет в его руки, издаст ли она под его загрубевшими пальцами хоть один мелодичный звук.

Но он знал, что никогда не сможет забыть ее голос, глубокий, тревожащий и умиротворяющий, ниспровергающий все и возвращающий надежду из ниоткуда.

* * *

Тогда он просто проходил мимо и увидел сквозь стекло витрины, как парень с темными густыми волосами, собранными в хвост, отложил другую и взял в руки эту, как будто уже поняв, что именно она — та самая, — и, прикрыв глаза и запрокинув назад голову, заскользил тонкими, почти как у девушки, пальцами по струнам.

Тогда еще с ним был дедушка. Дедушка, который не стал одергивать и задавать лишних вопросов, а просто мягко положил на его плечо свою теплую шершавую руку и молча стоял рядом, пока он, «остолбенев» посреди улицы, с полуоткрытым ртом слушал музыку, лившуюся из-за неплотно закрытой двери на грязную, суетную, грохочущую улицу вопреки всему или во имя всего.

Музыка уже смолкла, и темноволосый парень, держа в одной руке картонный футляр со струнным чудом внутри, вышел из магазина и направился к светофору, а Эрни все стоял и стоял, как будто боялся, что если он сдвинется с места, волшебство, открывшееся ему, исчезнет и уже никогда не вернется. Загорелся зеленый свет, но парень, оглянувшись и едва взглянув на Эрни, остановился и, не обращая внимания на толкавших его людей, спешащих через дорогу, стал сосредоточенно искать что-то в кармане своих узких джинсов.

Наконец он извлек оттуда нечто, умещавшееся между его пальцами, и легкими шагами приблизился к Эрни. «Я бы никогда с ним не расстался, но он всего лишь из пластмассы, и мне все-таки пришлось купить новый. Это тебе на удачу». И парень разжал пальцы. На его ладони лежал кусочек пластмассы, наверное, когда-то бывший треугольным и ярко-розовым, весь пронизанный микротрещинками, как будто готовый вот-вот рассыпаться в пластиковую пыль.

«А что мне с ним делать?» — спросил Эрни скорее сам себя, потому что парень на этот раз все-таки перешел дорогу.

Дома он осторожно проделал нагретой иглой в середине треугольничка отверстие, и с тех пор «амулет» всегда был с ним.

Сейчас Эрни чувствовал, как он немного царапнул ему грудь под майкой, и воспоминания и мечты, как будто нанизанные вместе с бледно-розовой безделушкой на нить, обвязанную вокруг шеи, сейчас грели его не меньше, чем радиатор, пристроенный у соседней стены.

Через минуту женщина с пылесосом вернется в секцию «загара», он перестанет рассматривать статуэтку туземной девушки в купальнике из ракушек, зачем-то втиснутую на полку с кремами, возьмет сухари из ржаного хлеба, заплатит за них и выйдет в холодные сумерки.

Разжившись сухарями, Эрни рискнул погреться еще немного, изображая интерес к автомату с разноцветными попрыгунчиками возле выхода: до темноты, когда можно будет незамеченным пробраться в чистенький подвал и прижаться к теплой трубе, все-таки, еще минимум час. А час на морозе — это немало.

— Полагаю, ты уже вырос из этого… — Низкий мужской голос заставил Эрни вздрогнуть.

В другой раз Эрни выскользнул бы из дверей магазина, быстро, легко и бесшумно, как перепуганная кошка, и через полминуты был бы уже за пару кварталов отсюда, в одном из тех мест, где никто не будет буравить подозрительным взглядом его затылок с сильно отросшими волосами, выбивающимися из-под старой шапки.

Но что-то в этом голосе заставило Эрни поступить иначе. Что-то, чего он почти никогда не слышал в голосах людей старше него. Эрни во что бы то ни стало захотелось разглядеть обладателя этого странного голоса. Он медленно повернулся, чтобы рассмотреть его.

Если бы не элегантное черное пальто, шапка с искусственным мехом, отглаженные брюки, аккуратные ботинки на невысоком каблуке и безупречная осанка, Эрни мог бы сказать, что незнакомец очень похож на Санта-Клауса с картинки: белоснежные густые брови, усы и борода, спрятанная под шарф, закрывали почти все лицо с мягкими светлыми глазами, сейчас разглядывавшими Эрни поверх очков в прямоугольной позолоченной оправе с не меньшим любопытством.

В руках, как будто только что тщательно вымытых с мылом, с белоснежными краями ногтей и мягкой кожей, «Санта-Клаус» держал коробку с прозрачной крышкой, перевязанную тонкой лентой, зеленой, с красными полосками по краю. В коробке лежали два больших пряничных человечка, так, как будто они держатся за руки, маленькие пряничные руки в сахарной пудре. Человечки подмигивали шоколадными глазами и улыбались губами из глазури. Даже сквозь стеклянную крышку Эрни почувствовал запахи имбиря и сладкой присыпки. Его живот громко заурчал.

Незнакомец прочистил горло и повторил свою фразу сначала.

— Полагаю, ты уже вырос из этого, но пряники действительно вкусные.

С полминуты он снова разглядывал Эрни, немного наклонив голову набок, потом просто спросил:

— Выпьешь со мной чая?

Не успев толком подумать о чем-либо, Эрни кивнул, понимая, что очень рискует. Но что-то внутри него очень хотело доверять этому человеку, как будто в нем было что-то родственное, что-то напоминавшее о волшебстве, которое он уловил в случайно подслушанной живой музыке, волшебстве, которое пряталось за пеленой тех снов, которые никогда не помнишь отчетливо.

Мужчина уже открыл и придерживал входную дверь магазина, легким движением головы предлагая Эрни выйти первым. Эрни на секунду заколебался («Куда все-таки он собирается отвести его?»), но, почувствовав колкий уличный холод, так быстро съедавший искусственное тепло большого помещения, холод, который этой зимой, казалось, пробрал его не только до костей, но и въелся в самое сердце, холод, грозивший навсегда превратить его в настороженного, недоверчивого, ощетиненного получеловека-полуволка, вышел (а не выбежал) из магазина, теперь сам придерживая дверь, дожидаясь, пока его спутник выйдет.

Мужчина бодро зашагал по утоптанному снегу, жестом указав направление (Эрни заметил, что он не надел перчатки и не спрятал руки в карманы пальто). Когда они переходили через дорогу, он легко придержал Эрни за плечи свободной рукой («Точно так же делал дедушка»), и сквозь свою тоненькую куртку Эрни почувствовал, какая его ладонь горячая.

Теперь они шли по недавно расчищенному тротуару. Снегопад усилился, и тонкое снежное покрывало, легшее на темный асфальт, переливалось и искрилось под лучами фонаря. Неожиданно спутник Эрни нарушил молчание.

— Если я не ошибся, ты беспокоишься о работе, которой сейчас нет для тебя. А вот у меня ее, наоборот, чересчур много, в этом году не справляюсь один.

Он говорил просто, будничным тоном, как будто они с Эрни знакомы давным-давно. Эрни поразила его осведомленность, и, не зная, что ответить, он нелепо ловил холодный воздух ртом, чувствуя себя глупой и беспомощной рыбой, застрявшей между камней у берега озера.

Заметив смятение Эрни, мужчина поспешил его успокоить:

— Не переживай, я тебя никуда не сдам.

Он снова положил на плечо Эрни горячую ладонь, увлекая за собой в заснеженный проход между домами.

Сквозь белую гардину снегопада светились окна, украшенные гирляндами, фигурками снеговиков, снежинками и лентами. Только теперь он по-настоящему заметил все это, а тепло руки, вкрадчивый голос и ласковые глаза его спутника напомнили о дедушке, его улыбке, освещающей лицо в сеточке мелких морщин, которые делали его еще добрее и приветливее. Эрни вспомнил запах еловых веток, которые они собирали на улице и сплетали в венки («Зачем срубать целое живое дерево?!»), скромный, но вкусный ужин из запеченных овощей, самодельный сок из погреба, старый-престарый кованый подсвечник, весь в капельках застывшего воска, желтовато-белую, но чистую скатерть с вышитыми крестиком оленями по краю, пропахшую старинным комодом с засушенными травами в ящиках, отблеск огонька свечи на припыленных стеклах, под которыми притаились пожелтевшие фотографии, душистый чай из листьев мяты, выросшей на маленьком огороде за домом… Забытое ощущение безопасности и тепла как будто снова согрело его…

Картинки воспоминаний окружили его, заслоняя, вытесняя кадры реальности. Он шел как послушная механическая кукла, увлекаемый куда-то едва знакомым человеком, направляемый теплом его ладони.

Но вот ладонь отстранилась, тепло отступило, распалась иллюзия, которой хотелось довериться, в которой хотелось остаться.

Эрни стоял прямо возле окошка того чистенького и светлого подвала, в котором он ночевал последние две недели. Он предпочел бы не считать эти дни, совсем забыть о времени, не знать, сколько прошло ужасно грустных ночей, часов, минут с того темного вечера… Впрочем, теперь это уже неважно. Его поймали с поличным. Незнакомец, так правдоподобно изображавший дружелюбие, сейчас достает из кармана телефон. Он позвонит в социальную службу и сообщит его приметы, и не сегодня завтра за ним придут, его поймают, ведь у него уже не осталось сил убежать далеко, надежно спрятаться. И все-таки он попытается. Несмотря на болезненное чувство обманутого доверия и почти парализующего ощущения безнадежности, Эрни, мягко, как кошка, которая пятится, выгнув спину, стал отступать назад.

Мужчина тем временем достал из кармана то, что искал.

Ключи в его руке звякнули и упали в снег.

Эрни совершил свой «кошачий» прыжок — но не назад, а вперед, — и быстро поднял ключи.

Мужчина, по-видимому, не заметил ни смятения и испуга, ни манипуляций Эрни: немного потерев друг о друга ладони, он снял запотевшие и залепленные снегом очки и, подув на них, стал протирать стекла белым, как свежий снег, носовым платком.