Песок на крыльях ласточки

Шестой год эпохи Цинли, второй день восьмого лунного месяца.

        Мать, чья тощая рука толкнула «люльку», была женщиной, что забеременела от нелюбимого человека, взявшего её силой, поэтому и ребенок его ей был ненавистен, был прямым доказательством позорной связи, что произошла в тот день, когда женщина не смогла сбежать, не смогла ударить.

— Разве ты смогла бы выжить рядом со мной? Жить счастливой жизнью…— разносится слабый голос матери, а пустые глаза наблюдают за тем, как течение уносит ее дитя.

— Лучше уж умри сейчас от голода и холода, чем позже умрешь, как я.

Она долго сидела у берега реки, наблюдая, как уплывает люлька. Долго смотрела в след и лишь в душе молилась, что ее девочка во сне не почувствует боли, умрет быстро, ударившись об камень один раз.

Первые несколько шагов дались с трудом, вода омывала раны, уносила кровь, что текла между ног, что в один момент совсем ослабли и небольшой поток качнул женщину, она упала и вода охватила ее со всех сторон.

Воздух уходил из легких мучительно медленно, с животным страхом глаза женщины в последний раз смотрели в вверх, разглядывая на поверхности что-то, что могло напомнить округлую корзинку.

На дне глубокой реки тело измученной женщины хранило желание, лишь одно единственное желание — надежду на то, что все-таки дочь ее найдет спасение, выживет.
Вниз по течению, у подножья горы стоит небольшая таверна буддийского храма, что находится на вершине, но что храм, что таверна оба далеки от реки и поэтому даже шанса на то, что ребенка кто-то разглядит или услышит, не было. А дальше пустошь и лишь через два часа пути, возможно, кто-то из женщин, что вышли к реке постирать, приметит труп младенца.

В таверну зашел мужчина средних лет, вслед за ним тихонько звякнул колокольчик на двери и холодный утренний ветерок забежал в небольшую пристройку.
Юноша, что протирал столы, оторвался от дела и с радушной улыбкой поспешил подойти к мужчине.

— О! Монах Ма, вы как всегда за несколько минут, никогда не задерживаетесь, — владелец таверны почтительно приветствует главного монаха, что всегда утром спускается проверить все ли на своих местах: различные травы для успокаивающего чая, виды благовоний для посетителей храма и некоторые вещи, в которых может нуждаться человек идущий в деревню или в храм.

— Как вижу ты уже готов к открытию, — монах сложил руки и коротко поклонился, на его губах играла легкая улыбка, а в глазах глубина осознания многих мирских чувств и связей, как у старика, что прожил насященную жизнь. — Однако сегодня неблагоприятный день, закрывай таверну и иди домой.

— Неблагоприятный? Ну, раз вы так говорите, то хорошо…хотя бы сегодня маме помогу по хозяйству, а то она и без того ворчит уже, — молодой владелец не смог скрыть своего легкого замешательства. Обычно монах Ма, если и говорил, что сегодня неудачный день, то всегда бросал какую-нибудь загадку, проверял мальчишку на добродетель, ведь в такие дни хотя бы одна душа да пройдет мимо и ей будет нужна помощь или короткий отдых в таверне.
— Как её состояние? — спросил монах Ма. — Она всё оправляется от смерти мужа? 
— Да, эй это сложно осознать. Она почти каждый день говорит, что отец задерживается здесь, ремонтируя таверну или вовсе не смешит домой, и она его еще совсем немного подождет и пойдет спать, однако, —  на лице парня промелькнуло что-то совсем уже не юношеское, он в полной мере осознавал горе матери и не мог никак ей помочь, не навредив своими словами, но и в себе не мог больше держать накопленные чувства. Свои чувства. Он был полностью сконцентрирован на матери и не мог отдыхать дома без мыслей о том, что их жизнь более не будет прежней. Засыпал только тогда, когда засыпала матушка, просыпался и шел в таверну, и только здесь мог спокойно дышать, но недолго, ведь ощущение потери кого-то важного в этом маленьком и отдаленном месте ощущалось еще сильнее и больнее. Но это отрезвляло его, он встал на ноги куда быстрее, однако что-то в груди разъедало его. Горькая правда, которую знал лишь он. — Отец больше не придет. Придем мы на его могилу, но не он.
— Ты наверняка задаешься вопросом почему она не понимает этого, но понимаешь ты? — ему не нужно было касаться человека руками, пытаясь его утешить, взгляда было достаточно. — Твоя мать не глупая, не безумная, она лишь отказывается принимать смерть своего мужа. Люди, подобные ей, никогда не забудут своего счастья, обид, боли, и не примут изменений в постоянных вещах. Твоя задача быть терпеливым к ней, но и про себя не забудь, понял?
Юноша благодарно кивнул, не поднимая глаз, но более ничего не сказал. Он быстро закрыл таверну и ушел. Монах Ма пару минут постоял на крыльце, провожая парня глазами, рассматривая его одинокую фигуру, идущую по дороге, а после и сам сорвался с места. 
Сегодня на вершине горы пошел первый снег, что затронул и храм.

— Ом сурьяпутрая видмахе, — с его губ срывались отрывки молитвы, с каждым шагом он замедлялся и шел все тише, будто бы боялся спугнуть что-то, либо же сам был до ужаса напуган, он сам не знал.

— Шритьюрупая дхимахи, — губы шепчут, едва дрожа, а глаза закрываются, когда он доходит до реки.

— Таннассаурих прачодаяатэ, — заходит в воду и не чувствует холода, его ноги намокают и неустойчиво идут по дну берега, пока в его руки, что едва опустились на поверхность, пытаясь нащупать что-то, не приплывает то, что он был должен найти.

— Ом шанае намаха…

Монах Ма мягко берет на руки слабого ребенка, что от изнеможения едва ли приоткрывает глаза прежде, чем вновь провалиться в беспамятство. Он прижал дитя к своей груди, глубоко вздохнул и вышел из воды. Осторожно, оглядываясь по сторонам он тихо дошел до таверны, которую открыл запасным ключом, взял наспех какую-то накидку, укутал младенца в неё и, вцепившись в ткань покрепче, побежал в храм изо всех сил.

С жуткой отдышкой, с судорогами в ногах, с потом, что замерзал еще на лбу, некогда ленивый монах Ма, пренебрегающий тренировками тела с самого детства, бежал так, будто бы это его жизнь была на волоске.

Он видел сон,

Как этот ребенок был рожден,

Когда снег коснулся гор,

Видел как врагами был воин сражен.

Когда кровь хлынула с шеи

И как цепи кармы с петель слетели,

Когда обнажился меч в руках палача,

Что сейчас не может издать и плача.

В храме старый господин Юэ, которого монах Ма предупредил еще неделю назад о рождении «ребенка с особенной судьбой», уже ждал его. Все эти семь дней они вместе ждали первого снега, чтобы наконец-то проверить истинно ли было ведение или нет.

В первый год, когда единственный сын принял бразды правления в свои руки, а старик Юэ наконец-то смог отойти от дел, монах Ма, чьи предсказания всегда сбывались, вдруг начал говорить о гибели всего клана, ведь все его видения с тех пор были о том, как каждого члена клана обезглавливают и вырезают из их тел татуировку скорпиона, которую делают после восхождения в ранг Вэнь.

Но кто? Клан Тъянсе стоит особняком от внешнего мира не один десяток лет, чтобы помогать в решении внутренних дел империи, в которые просвещает только один человек и это император. Кто может угрожать клану, который то и нигде никогда не упоминался, чьих членов при свете дня никто в глаза даже не видел?

От раздумий брови господина Юэ сдвинулись к переносице в угрюмую гримасу, его челюсть напряглась, а сам он тяжело выдохнул.

Рядом с ним тихо, как мышь, сидела женщина лет тридцати с изуродованным лицом. Свежий шрам от пламени огня пришелся на её правую щеку и был глубок, безобразен, со множественными ямами и мелкими волдырями, ресницы на её правом глазе и волосы на брови тоже были сожжены. Она нервно крутила нитку, что выбилась из ее браслета, чем выдавала свои натянутые как струна нервы.

— Отныне, — женщина вздрогнула от пронзительного голоса бывшего главы клана Тъянсе. — У тебя, девка, нет имени, нет голоса. Я сохранил тебе жизнь только для того, чтобы ты выкормила одного ребенка. Своего ты, к счастью, потеряла, но молоко осталось. По законам клана ты знала, что тебя ждет верная смерть, и видимо от трусости сама же своего сына и придушила, — усмехнулся старик, когда увидел, как губы женщины задрожали и кулаки на коленях сжались до хруста. — Молодец, ты оправдала свой ранг Чжи, умно поступила, однако жизнь твоя теперь зависит от того, как сильно ты будешь стараться угодить малышке.

Женщина склонила голову как раз в тот момент, когда открылись двери и холодный ветер со снегом хлынул в небольшую комнатку с молитвенным алтарем и свечами, что сразу же потухли.

Юэ Цзы Шань тут же встал на ноги и посмотрел на монаха Ма, на скруток ткани в его руках, и облегченно выдохнул.

— Девка, нет…Сы Тоу, возьми ребенка, — скомандовал старик Юэ, указывая женщине её место одним лишь словом.
Сы Тоу, «мертвая служанка». 

Женщина сжала зубы, но смиренности в её взгляде не было, она ловко перехватила младенца из рук монаха, чьи ноги ослабели от долгого бега и подвели его.

— Монах Ма! — старик Юэ тут же его подхватил под руку, не давая упасть. 

— Теперь, — сухим голосом прошептал монах, заглядывая в самую душу Юэ Цзы Шаня. — Клан Тъянсе выстоит..да, не обойдется без жертв, но шанс на спасение есть.

— О, Будда, — старик Юэ опустил локоть монаха, и отвернулся от него к малышу в руках женщины. — И почему я раньше не умер? Застал порог твоего безумия, друг мой. И своего видимо тоже…И как один лишь человек поможет всему клану выстоить в бурю? Ну приму я её в семью, дам право наследования, а дальше что? О, Будда, будь всё проклято! И как мне назвать свою внучку? Я то своему сыну долгое время не мог имя выбрать, а тут чужому отпрыску...О, может, Шань Цзе? Цзы Лян?

— Да лучше убей меня прямо здесь, — поднявшись с трудом на ноги, сказал монах Ма. — Я дам ей имя и это не обсуждается, — негромко сказал он, однако его слова зазвенели в ушах:

— Юэ Шани. Я нарекаю её в честь бога кармы и правосудия, она справедливо казнит каждого предателя, беспощадно лишит врага мечты на крах клана Тъянсе, и отныне будет его опорой.