Пир для голодных

Копейщики на гнедых конях въехали в Убогое Пристанище. За сегодняшний день это был уже четвёртый конный отряд. Их меховые плащи развивались на ветру, а тяжёлые чёрные доспехи неприятно грохотали. Галопом они гнали лошадей по узким грязным улочкам, вымощенным щебнем, под крики испуганных горожан. Чёрный медведь, заключённый в щит, выделялся на их знамени.

- Дорогу! – рявкнул всадник.

Прямо перед несущейся конницей, выскочила маленькая грязная девчонка. Не успела она даже вскрикнуть – тяжелые копыта первого коня сбили ее с ног. А следом, не сбавляя хода, пронеслись другие, превратив то, что было телом, в кровавое пятно на дороге, вмятое в грязь и пыль.

Они выехали из городка, проносясь мимо пшеничного поля. Там, среди колышущихся золотых стеблей, под надзором двух надсмотрщиков, горбатились рабы – десятки худых мужчин в рваных лохмотьях, которые сложно назвать одеждой. Один из них был ещё совсем мальчишкой, лет шестнадцати. Босоногий и измаранный, с чёрными взлохмаченными волосами и грустными карими глазами, что сильно выделялись на тощем юном лице.

- Эй, Гаст, - тяжёлый, обрюзгший надзиратель Тольд, чьи щёки колыхались при каждом шаге, поднял вверх кнут. – Гони всех с полей.

- Испугался? – посмеялся Гаст, стегая отстающих рабов плетью. Те, как овцы, семенили мелкими неуверенными шажками и жались друг к другу.

- Не хочу встретить смерть в поле, если всё начнётся, - отвечал толстяк, заметно подрагивая телом толи от страха,толи от холода.

- Всё уже началось, - щёлкнул его кнут, невольники отскочили в сторону. Случилось так, что один из них случайно врезался в мальчика, повалив того наземь.

В Пристанище их ждали кандалы и цепи. И вонючая каша из отбросов – их обычная еда. Противная горечь связала язык мальчика, когда он вспомнил её вкус. Он лежал недвижно и смотрел в серое небо. На земле холодно, стук копыт всё ещё гудел в ушах. Он не хотел возвращаться в Пристанище, где на его запястья, красные от рваных ран, нацепят железные оковы. Если бы только у него был конь... Он вскочил бы на его спину и умчался. Но коня не было. Только пшеница и земля окружали его. И пока он думал, Гаст и Тольд прошли мимо, взмахивая хлыстами. Жирный всё торопился, а Тольд лениво плёлся за ним и дразнил. Они не заметили мальчика и пошли дальше.

Он остался лежать один, в тишине, и только зубы его стучали. Перевернувшись на живот, он медленно пополз вперёд, раздвигая руками ростки пшеницы. Дыхание вдруг сделалось тяжёлым, сердце быстро стучало и кололо. Полз вслепую, не зная, куда. Лишь бы не попасться на глаза надсмотрщикам. Его отстегают плетью до крови, если заметят. Гнев хозяина страшен, но там, где кончалось поле, его ждала свобода.

- Погоди, - сказал Гаст, когда они собрали рабов. – Где тот, маленький? – Он быстро всех пересчитал, багровея на глазах.– Куда делся?

Но мальчишка был уже далеко. Он бежал со всех ног в Медвежью рощу, не оглядываясь. Падал на землю, поднимался и снова бежал, пока были силы. Либо свобода, либо смерть, но не прежняя жизнь.

Ночь он провёл в роще, где впервые увидел медведей. Сломанные ветки и листья послужили ему укрытием. Он закопался в них с головой и не шевелился, притворившись мёртвым. Никогда прежде он не видел этих зверей. Огромных, лохматых, но необычайно спокойных.

Медведи тихо рычали, но не трогали мальчика. Нюхали его тощее тело, облизывали лицо и ладони шершавым языком, шевелили его лапами, но не кусали. Утром Убогие, верхом на лошадях, ворвались в рощу, но здесь им пришлось туго. Медведи разорвали пару их людей и лошадей, дав мальчику время убежать.

Медвежья роща осталась позади, и яркий солнечный свет ослепил его. Позже взору открылся пустырь, во всей своей страшной, мёртвой красе. Здесь ничего не росло и не цвело. И только чуть дальше, в кругу жёлтых кустов, стояло одинокое корявое дерево. Под ногами мальчик почувствовал колючую траву и мелкие камни, что глубоко врезались в голые стопы. Идти больно, следы его сделались красными. И нос уловил запах гари. Далеко впереди возвышался столб чёрного дыма.

- Нельзя стоять, - прошептал он.

Совсем скоро всадники вырвутся из рощи, если отобьются от медвежьих зубов и когтей.

И мальчик побежал, не разбирая дороги. Камни резали ему стопы, грязь забивалась в свежие раны и мешалась с кровью. Силы оставили его под деревом. Упав у его подножия, он разодрал ладони и лицо о сухую землю, но тут же поднялся, заметив на толстой ветке петлю. На кривых корнях, торчавших из сухой земли, лежал чёрный труп. Птицы давно выклевали глаза, губы, нос, в пустых глазницах копошились жирные черви. Неизвестный оставил здесь свою жизнь.

- Она выдержит и меня, - прохрипел мальчик.

Задержав дыхание, он с трудом поднял тело. Оно было тяжелым, неестественно холодным, и воняло гнилью так резко и невыносимо, что к горлу подступила тошнота, а глаза невольно наполнились слезами. Он кое-как прислонил мертвеца к стволу.

Пошатнувшись, он взгромоздился на его окоченевшие плечи, словно на ступеньки. И не медля, просунул голову в петлю.

- Так мало, - на грудь его будто упало что-то тяжёлое. – Я видел так мало всего.

Но труп наклонился и шлёпнулся на землю. Верёвка больно сдавила шею до хруста. Мальчик повис, задрыгал ногами и попытался ослабить верёвку, но не смог. Его вопли превратились в тихие хрипы. На последнем вздохе ветка надломилась.

***

Убогие так и не смогли найти сбежавшего раба и вернулись в Пристанище, где всё рассказали надсмотрщикам.

- Как хоть звали мальчишку, что сбежал? – спросил Тольд, который и вовсе не знал поимённо рабов.

- Сансар, - отвечал Гаст с явным раздражением. – Господин Ибби не простит нам этого.

Жалкое сборище голодных селян потянулось на городской рынок с отчаянными мольбами. Два десятка, как посчитал Аргос Басандор.

– Пусть выйдет лорд! – разносились их вопли. – К ответу его!

– Пошли прочь! – трое беловолосых Ирийских кентавров в позолоченных доспехах обнажили клинки. Сами стражники были белоснежны и, казалось, даже кожа их светилась, и Аргос невольно залюбовался их красотой.

На рынок, где давно не звенели голоса торгашей, въехала телега. Всего одна, но доверху нагруженная разнообразной снедью: овощи, хлеб, напитки и даже мясо. Градоправитель приказал доставить эту поставку провизии из Дамириана в город.

– У нас нет золотых. Чем нам кормить детей? Дайте нам еды! – голосили все наперебой

Отчаявшаяся мать, вокруг которой, будто цыплята, крутились детишки-оборванцы, потянула руки к телеге и ухватилась за вилок капусты. Ириец предупредительно топнул копытом. Когда мать потянулась за капустой во второй раз, кентавр махнул клинком, отрубив ей два пальца. Народ завыл.

– У всех воров сегодня будут отсечены руки, – угрожал кентавр, а раненная им женщина верещала от боли, зажимая кровоточащую ладонь. Её дети, увидев кровь, отпрянули от матери и заплакали. – За вино и хлеб платят золотом. Нет золота? Тогда нет и еды с питьём.

Но одержимые голодом селяне не отступали. Их возгласы становились громче. Самые смелые цеплялись за еду, рискуя руками. Другие же, более сильные, обезумев от ярости, направили гнев на стражу, бросая в них камни.

- Нам обещали прислать Смотрящих и где же они? – выругался кентавр, отступая. Утром лорд Тран велел Отряду Смотрящих явиться на рынок, но никто из двух десятков рыцарей в зелёных плащах не пришёл.

Трое стражей уже беспорядочно взмахивали мечами, разгоняя мятежников прочь. Единственный грязный голубь, испугавшись, захлопал крыльями, пытаясь взлететь, но врезался в грудь Аргоса и снова упал. Кентавр брезгливо стряхнул с себя облезлые перья правой рукой и нервно затоптался на месте. С одной стороны его припирали селяне, с другой – телега с едой, чьи манящие запахи пробуждали в нём аппетит. Аргос не ел со вчерашнего вечера.

В былые времена, да и ныне, о Басандорах знал каждый: от мала до велика. Фасфалинские кентавры отличались вороным лошадиным телом и чёрными волосами, превосходя размерами даже Ирийских. А Аргос был точной копией своего покойного отца Абаддона Басандора – тирана и отцеубийцы, что напитал эти земли кровью. Но здесь никто не узнавал наследника ушедшей династии; на Аргоса не смотрели укоризненно, не тыкали пальцем и не слали проклятий. В городе беда была куда серьёзней – голод.

Зелёные глаза Аргоса, полные нетерпения, нашли в толпе Сансара, который, резко выделялся среди собравшихся простолюдинов своим ростом. В нём было семь футов, если не больше, и по сравнению с ним, другие казались низенькими, едва доходившими ему до груди. Руки его длинные, мускулистые, плечи широкие, а тело крепкое, с лёгким бронзовым загаром. И полностью лысая, блестящая от пота, голова. Он стоял у телеги и пытался торговаться со стражей.

– Десять золотых за пару обрезков мяса? Вы его от туши золотой свиньи отрезали, что ли? – В его потрёпанной сумке лежали медяки и серебряники, а златников отродясь не бывало.

– Плати или проваливай, – отвечал ему Ириец. Тут же рука Аргоса схватила Сансара за плечо и отвела в сторону.

Басандор видел, как худющему молодому пареньку всё же удалось прихватить большой кусок мяса и попытаться бежать с ним. Но на несчастного опустился меч и оставил зарубину от правого плеча до груди. Он упал, выронив мясо и, крича, задёргался на земле. Сансар зажмурил глаза. Если бы Аргос не оттянул его, на земле, с разрубленным плечом сейчас бы лежал он.

– Давай уйдём отсюда, – тихо предложил кентавр и в этот момент толпа, разъярённая убийством несчастного юноши, снова стала закидывать Ирийцев камнями.

Аргос и Сансар поспешили покинуть рынок, крепко держа друг друга за руку. В последний раз Басандор обернулся и увидел кровь. Острые мечи поднимали алые брызги, кромсая людей, что в ужасе разбегались и верещали. «Безумцы», – думал Аргос, быстро рыся по улице. Ему вспомнились рассказы слуги Арамиля о трёх Ирийских городах: Тусане, Лулартане и Везусе. В народе их прозвали тремя братьями. Везус – самый старший из троицы, огромный город, что славился своим великим рынком, продовольствием и плодородными угодьями. Однако ныне, в этой суматохе, Аргос не находил ни былого величия, ни прежней красоты. Лишь сухие, бледные лица испуганных и голодных людей. Ирийские господа, казалось, ни в чём себе не отказывали: латы стражи золотились, а шерсть на конских брюхах лоснилась.

Снаружи город Везус показался им невероятно красивым. Обнесённый высокой белой стеной, за которой не было видно домов, лишь три белоснежные башни, словно острые клыки, вздымались за ней и вгрызались высоко в небо. Арамиль не советовал соваться в город, но Сансар надеялся купить на городском рынке еды.

В город они попали через Задние врата, единственные, которые открылись, в них можно было зайти, но не выйти. Прямо от них начиналась широкая, вымощенная белым камнем Центральная улица, ведущая к Центральным воротам. Эти названия они узнали от Ирийца-стража, который не сразу согласился пускать двух путников. У Задних стражи было больше, все с мечами и щитами, украшенными ликом одинокого голубя с расправленными крыльями. Маленькая белая птичка – символ, когда–то могучей династии Андуинов. Голубь на синем небе нёс на крыльях чистоту, любовь и свободу, но всё это давно выгорело.

Центральная улица привела их к пустому рынку, и она же должна вывести их наружу.

– Перетерпим ночь, а утром поищем новое место, – рассуждал Сансар, за их спинами доносились вопли несчастных.

Аргос шагал позади, пустой левый рукав его блекло–серого растянутого кафтана болтался. Почти всегда он просил Сансара завязывать рукав в узел у самого плеча, где отсутствовала рука. Но сегодня на рассвете они, как попало одевшись, торопливо отправились в город, оставив слугу Арамиля в старой кузне.

Когда большие белые ворота показались впереди, в одном из переулков слева мелькнула тень. Аргос остановился, вглядываясь в узкий проход между серыми каменными домами.

– Подите сюда, добрый господин, – позвал певчий мужской голос.

Он свернул в переулок, оставив Сансара. Там, за небольшим прилавком с глиняными горшками и кувшинами стоял мужичок. Его затёртый коричневый колет, хоть и был в каких–то жирных и бордовых пятнах, сидел на нём идеально, полосатые широкие штаны и сапоги с высокой голенью подчёркивали его длиннющие и тонкие, как у кузнечика, ноги. Рыжеватая бородка причудливо топорщилась, а короткие волосы росли только у висков, открывая лысые затылок и макушку.

– Не желаете ли купить мясо, господин? – улыбнулся незнакомец жёлтыми зубами.

– Какое мясо? – Аргос прищурил глаза.

– О, господин, совсем не дорогое мясо! Стража не одобряет торговлю на рынке, а мяса у меня много, поэтому я прячусь здесь не так давно.

– И наживаешься на голодающих?

– Я сам тоже голодающий, но я и помогаю. Я беру мелочь за мясо. Мясо, господин! Не сморщенные и сухие овощи, что найдёте вы здесь, а мясо! Только никому не говорите.

Аргос осмотрелся вокруг и, убедившись, что их никто не видит, кивнул. Незнакомый торговец снова улыбнулся, убрал с прилавка горшки, где–то внизу достал большой и, по виду, тяжёлый свёрсток ткани, быстро опустил его на прилавок и развернул. Запах застоявшейся несвежей крови, сырого мяса и чего–то противного, тухлого, забрался Аргосу в нос. Он закрыл лицо рукой и отвернулся. Только когда тошнота оставила его, он взглянул на содержимое кулька и отскочил назад. Отрубленные, посиневшие, а в некоторых местах и почерневшие руки, пальцы, человеческие ноги, языки и уши лежали перед ним. Некоторые куски были с ободранной кожей, красные, с засохшей на них чёрно–бордовой кровью.

– Что это? – ужаснулся Аргос, попятившись назад.

– О, господин, если вы голодны и хотите есть, другого мяса вам не найти! – настоял торгаш, быстро накрыв сей ужас влажной тряпкой. – Можете, конечно, купить мясо у Ирийцев и остаться без денег. А за всё это, что есть у меня, я предлагаю всего десять медяков! Не пугайтесь, господин. И клянитесь, что никому не расскажете, иначе…

Цокот копыт заставил торгаша заткнуться и быстро присесть со свёртком под прилавок. Когда Аргос заглянул туда, там никого и ничего не было, только глиняные горшочки.

– Кто это тут у нас? – раздался голос стражи.

Мрак пустого переулка стал Аргосу союзником. Опустив голову и ссутулив плечи, он быстро зашагал вперёд, надеясь самостоятельно найти дорогу к Центральным вратам и там отыскать Сансара.

— Ты кто такой? — снова раздался голос из темноты, но шагов вдогонку не последовало.

Аргос свернул за угол, и его копыто наступило на что-то мягкое и податливое. Это был почерневший человеческий труп, обглоданный собаками. Руки его по локти отрублены, должно быть их присвоил себе тот мерзкий торговец человечиной. Едкая, невыносимая вонь ударила в ноздри. Закрыв нос рукой, кентавр ускорил шаг, отчаянно борясь с подступающей тошнотой. Наконец, Аргос отыскал ещё один переулок, который, казалось, тянулся бесконечно. Но привёл он его не к Центральным вратам, а к высокому трёхбашенному собору из белого камня. Кажется, это были те самые три башни, что они видели издали, выглядывавшие из-за большой стены. И больше ничего. Он потерял белую Центральную улицу и осознал, что заблудился.

У Центральных врат Сансар остановился. Аргоса нигде не было, и он решил подождать его здесь. Четверо вооружённых мечами Ирийских кентавров в стальных панцирях и голубых плащах охраняли белые ворота, окованные серебристым железом. Они, будто четыре бледных статуи, не шевелились, но, когда Сансар подошёл слишком близко, вынули из ножен мечи и скрестили их, закрыв проход.

– Уплати налог, селянин, и тогда покинешь город, – один из них сказал, но кто именно – было неясно: опущенные забрала скрывали шевеление ртов.

– Я не селянин, – ответил им Сансар, надеясь, что его пропустят.

Он попытался пройти к воротам снова, но теперь стража наставила сталь прямо на него.

– За выход нужно уплатить сотню золотых голубей, – снова заговорил кто–то из четверых. – Нет золота – нет и выхода.

– Но я не здешний, я пришёл из…

– Сто золотых голубей – такова цена за выход! – хором перебила Сансара стража.

Сотню золотых монет Сансар не заработал бы и за всю жизнь. Найдя укромный угол в стенах старой кузницы, ему и Аргосу в первый день удалось продать большую наковальню. Вырученных денег хватило бы, чтобы прожить несколько дней без голода. Однако, по сравнению с непомерной ценой за выход из города, камни, валявшиеся на дороге, были куда ценнее их монет.

– Хорошо, – задумчиво произнёс Сансар, почесав лысый затылок. – Тогда я выйду через другие ворота.

Он развернулся, но, прежде чем шагнуть, Ириец в одном длинном прыжке настиг его и приложил острое лезвие к шее.

– Пытаешься сбежать? – спросил кентавр, свободной рукой открыв забрало. Солнечный свет заиграл на его прямых губах, всю остальную физиономию поглотила тень, так что Сансар не смог разглядеть лицо стража. – Из Задних врат выйти невозможно, болван. А за твое упорное желание сбежать, мне дозволено прямо здесь снести тебе лысую голову с плеч.

– Я не живу здесь, – повторил Сансар, подняв вверх руки в примирительном жесте. – Я вошёл сюда через Задние ворота, хотел купить в городе еды.

– А я всю жизнь только и делаю, что ловлю у Центральных врат тех, кто не живёт здесь, – посмеялся Ириец и те трое, что стояли за ним. – Знаешь, сколько вас таких приходит? Десятки. И каждому мне верить?

Ириец–страж убрал меч в ножны и снял с головы шлем. Золотые прямые волосы рассыпались по плечам, большие глаза светились синевой. Он был красив, однако вытянутый острый подбородок несколько портил его внешний вид. Наклонившись к Сансару, Ириец хотел было что–то сказать, но тяжёлый камень, прилетевший в его теперь уязвимую голову, лишил его речи, а заодно и сознания. Второй и третий камни ударили Сансара в спину. Он прикрыл голову руками и резко метнулся в сторону. За ним бежала почти дюжина голодных и кричащих людей. Некоторые из них останавливались, спешно подбирали камни и метали их в стражу, другие же, летевшие с флангов неизвестно от кого, били по латам и сверкающим шлемам кентавров. Тот красивый, что рискнул показать голову, лежал недвижно на земле, с неестественно вывернутой шеей и правой рукой. Из переулка, что примыкал к Центральной улице, и где пропал Аргос, рысью выбежали двое стражников, обрушив на людей тяжёлые копыта и мечи. Сансар, жавшийся к стене, на дрожащих ногах, медленно отступал, но один из латников не упустил его из виду. Мечом он перегородил путь, а затем тяжёлой рукоятью нанёс удар в грудь. Сансар резко вдохнул, словно тысячи острых игл пронзили его с воздухом, и он оказался не в силах ни закричать, ни произнести ни звука. В глазах потемнело, но следом руки Ирийца грубо растрясли его.

– Очнись, ты, – говорил кентавр, продолжая беспорядочно телепать Сансара в разные стороны.

Побоище вокруг стихло, камни больше не летели, и Ирийцы убрали красные от крови мечи в ножны. Прищурившись, Сансар замыленным взглядом смог разобрать пять искромсанных трупов: первый валялся дальше остальных, у самих ворот, с перебитыми ногами и проткнутым горлом. Его кровь забрызгала белое дерево врат. Другие четверо лежали ровно в линию, кто–то без пальцев, с рассеченными животами и глотками. 

– Встань, – велел стражник. Сансар, кашляя, поднялся, быстро ощупав бока – сумка со всеми сбережениями исчезла.

В окружении Ирийцев четверо пойманных мужчин и одна женщина стояли на коленях, с поднятыми вверх руками. К ним же приставили и Сансара. Рядом с худыми селянами он казался подозрительно огромным.

– Как обстоят дела на рынке? – спросил один из Ирийцев, когда настала тишина. В своих доспехах и шлемах они были похожи друг на друга.

– Мятеж подавлен, сир, – ответил другой. – Думаю, стычка здесь, у Центральных врат, была последней.

– Это была самая глупая попытка бегства, которую мне доводилось видеть за всю мою службу, – стражник обратился к схваченным селянам. – Пусть это послужит для всех вас уроком. В городе Везус мятежникам судьба едина – смерть.

«Я не мятежник», – хотел возразить Сансар, но в груди горела так, что даже вдох причинял боль.

В течение всего времени, пока лорд Тран Андуин пытался найти для своей племянницы Мэри достойного жениха, он получал бесчисленные письма, и каждое из них содержало лишь отказ. И вот снова белый почтовый голубь громко захлопал крыльями у окна его дома. На этот раз новое письмо принесло отказ: самый унизительный, самый едкий. Его прислали из Дамириана, скрепленное восковой печатью виноградной лозы рода Виньяров. Тран сломал печать и прочёл письмо про себя. Рядом с ним находилась его юная племянница Мэри, уже облачённая в лёгкое платье нежно-голубого цвета. Утром служанки позаботились о её длинных серебристо–золотых волосах, расчесали и заплели их в косы, собрали в высокую причёску и побрызгали благоуханными маслами. Конский хвост её также заплели во множество тонких косичек, украсили голубыми, белыми и розовыми маленькими цветками. Она держала за руку свою полуслепую мать, бывшую королеву Глансу, с округлым конским брюхом, скрытым под множественными слоями одежды. Обеих за своей спиной прятал городской наместник, а также советник лорда, Пиан Мансел. 

Сегодняшнее утро принесло Пиану много дурных вестей: сперва – белый голубь с письмом, а затем – известие о попытке мятежа на городском рынке. Тран не прислушался к его советам, делая всё по-своему, но Пиан держался достойно. Его лицо, изборожденное морщинами, было спокойным, а седые волосы – аккуратно прибранными. Даже сейчас он сохранял вид мудрого и верного советника. Когда–то старый Пиан Мансел славился своей завораживающей красотой. Чистокровный северянин, он, вопреки типичным для его народа прямым волосам, обладал пышными кудрями, синими глазами и пухлыми губами. За его красоту при дворе его прозвали Звездой Королевства, но это осталось в прошлом. 

Дочитав письмо, Тран горько усмехнулся и процитировал из него несколько строчек, подражая властному голосу лорда Виньяра.

– Посему, дабы не обременять вас своим ожиданием, считаю должным отменить помолвку. Что же до прекрасной Мэри, моей наречной, уверен, вы найдёте для неё более выгодную партию, - он смял письмо в дрожащей руке, посмотрев на Пиана диким взглядом. – Он отменил помолвку. Это твоя работа, старый дурак. Ты много раз отправлялся в Дамириан, и что же ты там наговорил лорду Карсену Виньяру о моей племяннице, что он так унизительно отказал нам?

Пиан, стараясь быть сдержанным, поклонился. 

– Прошу прощения, мой лорд, я делал всё то, что было в моих силах. Сын первого лорда Виньяров искал себе жену, достойную по крови и по статусу. Я приходил в их усадьбу, угощался их вином и нахваливал вашу племянницу, леди Мэри. И его милость Карсен уверил меня в том, что принял наше предложение, но настойчиво просил помолвку провести в Дамириане.

– Ты действительно хорошо нахваливал Мэри, Пиан? Иначе почему жених сбежал от нас?

– Мэри была бы для Карсена хорошей женой, – тихо ответил советник. – Но, не исключаю и того, что лорд Виньяр нашёл себе более…благородную особу.

– Благородную? – взмахнул руками Тран. – Надо мной посмеялись, как над шутом. Я поверил тебе, а ты поверил чужим словам, и мы оба ошиблись, – недолго помолчав, он добавил. – Мой брат причастен к этому, я уверен. Да сожжёт меня Караш, если это не так. Он делает всё, чтобы я не подобрался к нему близко.

- Лорд Карсен Виньяр не давал согласия, муж мой, - вмешалась Гланса, видя перед собой лишь размытый силуэт мужа. 

В дверях зала появился Ириец-страж. Его лицо скрывало забрало золотого шлема. Красно-золотой плащ вместо обычного синего сразу выдавал в нём командира городской стражи.

– Милорд, мятеж на рынке был подавлен, – командир снял с головы шлем, его короткие пепельные волосы взъерошились. – Пятеро мятежников схвачены и вскоре их приведут к вашему двору. Мне сообщили, что ещё одна толпа селян затеяла бунт у Задних врат, нескольких видели у развалин старой дозорной вышки. 

Тран медленно потёр глаза, некоторое время помолчал. Голова его разрывалась от дум, и в этот миг он с огромным удовольствием казнил бы всех ему неугодных.

– И многие участвуют в мятеже? – спросил он ровным голосом, руки его затряслись.

– Точно не могу сказать, милорд, но мои гвардейцы говорят, что их число растёт. 

– Глупость несусветная, - сказал он самому себе, взглянув на Глансу и Мэри. Пиан снова встал перед ними, закрыв их собой. – Пусть стража охраняет все ворота, выставите больше патрулей в городе.

– Кого же мне послать, милорд? – занервничал Ириец. – Если я отправлю все силы на то, чтобы сдержать мятеж, ваш дом рискует остаться без защиты.

Стоило Трану вспомнить о зелёных плащах, как гнев снова вскипел в нём.

– А что Смотрящие? – спросил он. – Ослушались моего приказа?

– Сир Эддан сказал мне, что им может приказывать только кодекс.

Старый Кодекс, в толстой потрёпанной обложке с изображением широко раскрытого золотого глаза, находился где-то в казармах Смотрящих. Тран видел его пару раз и очень жалел, что не сжёг все эти письмена. Сир Эддан при каждом удобном случае припоминал кодекс и глупые правила оттуда.

– Забери от моего дома столько стражи, сколько посчитаешь нужным. Всех, кого схватите, ведите к моему двору. Их головы будут украшать башни моего дома, думаю это вразумит остальных дураков, что посмели затеять мятеж в моём городе.

Командир стражи поклонился и оставил их. 

– Мудрое решение, мой лорд, – произнес Пиан, хотя в душе прекрасно осознавал всю безрассудность замысла своего господина. Именно по его вине разгорелся этот мятеж. Выставленные на всеобщее обозрение головы, несомненно, устрашат народ, но и ненависть к Трану лишь усилится.

– Жаль, что ты уже не способен принимать подобных мудрых решений. Переговорщик из тебя никудышный, – съязвил Тран. – Какой тогда от тебя прок? Отведи мою жену и племянницу в их опочивальню, пусть не высовываются оттуда. Будь при них. Надеюсь, что хотя бы это моё поручение ты выполнишь.

Пиан взял под левую руку слепую Глансу, а под правую – Мэри, которая сильно сжала его ладонь. 

Поняв, что свадьбы не будет, она с облегчением вздохнула. Ей не придётся уходить в Дамириан, селиться в доме Виньяров, рожать мужу наследников и тосковать по упущенному беззаботному детству. Мятеж, начавшийся в городе, заботил её меньше, хотя она и видела голод своими глазами. Однажды через Пиана она передала золотую подвеску, которую когда-то дарил ей уже покойный отец. Тогда она просила, чтобы Пиан продал её и купил еды для нуждающихся. Она не знала, принесет ли это пользу, и сможет ли старый советник вообще выполнить её просьбу, но на душе стало спокойнее. Несколько раз вместе с матерью она ходила в Триас – высокий белый собор. Пока слепая Гланса тихо молилась, Мэри, не умея этого делать, разговаривала с Первым триаархом, спрашивая, могут ли его молитвы и Триединые помочь тем, кто сейчас голодает. Ответа она не услышала. 

Тот самый белый собор с тремя башнями, где Мэри не нашла ответов, теперь, казалось, преследовал Аргоса; куда бы он ни шёл, он обязательно приходил к его двору, думая, что ходит кругами. В пятый раз, когда он предстал перед ним, Аргос ощутил, как грудь сдавило острой болью. «Чтоб ты сгорел в огне», – пронеслось в мыслях Аргоса, но слова остались невысказанными. Богам он не кланялся, их ликов не ведал, но от слуги Арамиля он однажды узнал: Басандоры отреклись от богов. А его отец, Абаддон Басандор, и вовсе провозгласил себя единым царём и богом, и требовал, чтобы все подношения и почести, что предназначались богам, теперь воздавались ему.

– Веришь ли ты в богов? – как–то раз спросил Аргос у слуги.

Арамиль, толстый кентавр с милым гладким лицом и длинными волосами, цвета древесной коры, тогда усмехнулся.

– Если мой господин не верит в богов, то и я не должен верить. Мой отец, служивший вашему, тоже не имел веры, а мой дед верил в Триединых.

Триединые. Аргос, один раз услышав это слово, всегда представлял себе почему–то трёх богов, объединённых в одного: большой кентавр с тремя головами, шестью парой рук, двенадцатью пар лошадиных ног и тремя пышными хвостами. И был он чёрно–белым.

Воспоминания об Арамиле нагнали на Аргоса тоску, а о Сансаре – тревогу. Центральных врат он никак не мог отыскать. Переулки и улочки, что он обошёл, были разными, но все они неизменно вели к собору, так и не выводя к Центральной светлой улице. А вместе с ней он потерял и Сансара. Это всё тот противный длинноногий торгаш со своим вонючим мясом. Это всё он, будь проклят.

Людские крики на рынке больше не были слышны, и в городе стало так подозрительно тихо, словно здесь никто никогда и не жил. И эта тишина была неслучайна: Аргос не встречал на улицах никого, кроме Ирийцев-стражников. Басандор старался лишний раз не попадаться им на глаза, прятал лицо и спешил прочь. Но сейчас, когда он с нескрываемой ненавистью смотрел на трёхбашенный собор, в мыслях уже охваченный огнём, до его ушей донеслись голоса.

– Они собираются у Задних врат, – говорил один. – Дикие, как звери и голодные. Когда уже это всё закончится.

– Тогда, когда головы тех пятерых насадят на пики и украсят ими стены Андуинского дома, – усмехнулся второй. – Лорд Тран так просто это дело не оставит. Тот здоровый говорил, что не здешний, но я уверен, что он своими речами отвлекал нас. 

– Не похож он на голодного. Слишком огромен.

«Сансар» – имя, что заставило Аргоса вздрогнуть. Он не знал, о каком Андуинском доме шла речь, но путь к нему нужно было отыскать во что бы то ни стало, и как можно скорее. Стражники, разумеется, не собирались любезно указывать ему дорогу.

Взглядом он снова обратился к трём башням, но уже не с ненавистью, а с мольбой. Его не покидала уверенность, что этот собор был возведён для Триединых. Три белоснежные башни, увенчанные конусовидными шпилями. Казалось, что с их вершины можно дотянуться до самых рыхлых облаков, но так это виделось Аргосу лишь издалека. Задний двор храма пустовал. Сквозь ровные мраморные плиты, что выстилали тропы к собору и кое-где уже потрескались, пробивалась пучками зелёная трава. И вдруг, бледная, словно призрак, на двор вышла кентаврида. Её тело скрывало широкое, скромное одеяние, лишённое всяких изяществ и узоров. Бело-голубая мантия скрывала руки до ладоней, плечи, шею и даже передние белоснежные конские ноги. Голову её покрывал длинный платок бледно-голубого цвета, полностью скрывающий волосы. Она появилась во дворе совершенно одна, вышла за калитку и, задержав взгляд на Аргосе, быстро зашагала прочь, направляясь прямо по улице. «Я только спрошу дорогу. Вероятно, она напугана, но я буду осторожен», – решил про себя Аргос, следуя за ней шаг в шаг.

Рискнув, он нагнал Ирийку и, как можно бережно, взял её за руку.

– Простите, – успел сказать Аргос, как вдруг кентаврида в ужасе завизжала и задёргалась.

– Чудовище! – кричала она, смотря на Басандора круглыми голубыми глазами. – Чудовище! Уйди, чудовище!

Испуганный не меньше её, Аргос отпустил. Волосы цвета молока выбились из-под её голубого платка, и девушка с пронзительными воплями ускакала обратно во двор собора. Басандор лишь успел заметить её белый силуэт, как вдруг перед ним с резким скрежетом скрестились два сияющих меча.

– Хватать жену Первого триаарха, – сказал за спиной кто–то. – Смелый ты. А ну ступай!

Но Аргос словно в землю врос. Он не хотел никого пугать, не совершал ничего дурного, и уж точно не ведал, что эта Ирийка неприкосновенна. Лицо его горело, он подумал даже извиниться, но что бы это решило? Через плечо он увидел за собой двух стражей. Должно быть, тех самых, чей разговор он случайно подслушал. С горькой иронией Аргос подметил, что оба, хоть и закованные в латы, уступали ему в росте на целую голову.

– Мятежников хватает, так у нас завелись ещё и развратники, – проворчал второй, толкая Аргоса в спину.

– Я хотел спросить дорогу, – стыдливо ответил Басандор. 

– Правда? Ты слеп, что ли, не видел платка на её голове? Очень сомневаюсь, что Первому триаарху понравится, когда его жену хватают чужие руки, – страж помолчал, заметив, что у Аргоса всего одна правая рука, и усмехнулся. – Вернее, когда его жену хватает чужая рука. Вот приведём тебя к лорду, и уж он решит, что с тобой сделать: плетью отхлестать или в темнице закрыть.

Издалека Гадючий остров напоминал Хану Рутуру огромный зелёный панцирь черепахи, выступающий из толщи воды и поросший тропиками. Корабль, качаясь, нёс его вперёд, ветер трепал его рыжие волосы и синий плащ, а он воображал себе, как из глубины покажется большая черепашья голова, всколыхнёт воду, и первая большая волна затопит их судно. Будь это так, на Гадючьем острове никто бы не жил, но Хан проклинал своё воображение, каждый раз представляя, как спасается от черепахи. Поведай он кому эти бредни и его посчитали бы безумцем.

Конечно, огромные существа в мире жили, многие их видели. Змея Мандара, что своим телом расколола землю и взбудоражила море, принеся с собой Великий потоп. Она вылезла наружу всего один раз и сразу нырнула в синие воды, исчезнув. И было это сотни лет назад, но даже сейчас находились те, кто уверял, стуча себя в грудь, что видел великую змею собственными глазами. Их россказням Хан не верил. Несколько раз, за случайными разговорами в гарнизоне или тавернах ему рассказывали о громадном чёрном медведе, который живёт в горах, к северу. Сам он сидит в глубокой пещере и спит, а иногда выбирается наружу. Тогда, идя по Звериному перевалу, можно услышать его рокочущее рычание, а если повезёт – то и увидеть лохматую медвежью голову с горящими красными глазами. Вот в это Хан верил и пообещал сам себе и носа не казать к тем горам.

Обогнув выступающий мыс, корабль медленно вошел в знакомую Змеиную Бухту. Это был идеальный полумесяц, защищенный от ярости открытого моря высокими, поросшими лианами скалами и изрубленными утёсами. Для себя Хан звал это место подковой. Внизу, через кристально чистую и блестящую на солнце воду можно увидеть песчаное дно, только кентавр старался меньше смотреть вниз. Здесь море переливалось всеми оттенками синего: от индиго до бирюзы, но из-за качки и волн у Хана кружилась голова, и он рисковал свалиться за борт.

От самого центра бухты, врезаясь в водную гладь, тянулся длинный старый пирс. С корабля спустили деревянный трап, и Хан ступил по нему на стонущие, просоленные морской водой доски. Сваи пирса, почерневшие от времени и облепленные ракушками, уходили в глубину. Хан был ещё совсем юным, когда его названный отец Дардан Рутур вместе с бергами из Белого Зуба приплыл на этот остров по именами освободителей. Именно они соорудили этот длинный, устойчивый пирс для облегчения высадки с кораблей на остров. Тогда же Змеелюды, пробывшие в заточении на острове чуть больше двух сотен лет, вернулись на общую землю. Все, кроме королевской семьи. Королева, вместе со своими двенадцатью сыновьями и ещё не вылупившимися яйцами второй кладки, пожелала остаться здесь, пока не вылупятся и не окрепнут её новые дети.

Вглубь острова Хан пошёл один, выискивая копытами тропу, что могла привести его туда, куда он хотел. Капитан небольшого рыбацкого корабля остался ждать его и велел возвращаться скорее, обещая ждать до первых сумерек.

Шустрые змеи расползались в стороны перед копытами кентавра, когда он углублялся в тропическую зелень. Влага и прохлада пронизывали его до костей. Недавно прошедший ливень щедро оросил землю и лес. «Да, - подумал Хан. – Гадючий остров не место для таких, как я».

Заросли кончились, открыв перед кентавром небольшую поляну. Его синий плащ промок от росы и сделался тяжёлым.

Змеелюд, что отдыхал на высоком дереве, заметил гостя и ловко сполз вниз.

– Я уж думал, что ты не явишься, – его голос был тихим и шипящим.

– Зурк, – Хан произнес его имя и улыбнулся, хотя в голубых глазах стояла печаль.

Почти год он не виделся с ним, и за это время Зурк нисколько не изменился: всё то же добродушное круглое лицо, кожа бледно–зелёного цвета, длинные прямые волосы, похожие на болотную кочку, и два небольших, но толстых, дугообразных рога. От пояса его тело сливалось с чешуйчатым зелёно–золотым змеиным хвостом, длиной около двух метров. Если бы Хан не видел всех его одиннадцать братьев, похожих друг на друга, как близнецы, он решил бы, что Зурк всё ещё ребёнок, но это было не так. На этом острове Зурк живёт уже девятнадцать лет.

– Скоро у меня совсем не будет возможности повидать тебя, – печально сказал Хан.

Под его копытами хрустели потрескавшиеся зелёные плиты малахита – остатки старого города, пропавшего в Великом потопе. Из–под них выползали мелкие змейки.

– Когда второй выводок моей матери вылупится и подрастёт, я переберусь на общие земли и тебе более не придётся приплывать сюда, – ответил Зурк, выпрямившись. Он знал, до чего Хан боится кануть в морской бездне. Корабли его страшили, а от морской качки становилось дурно. Далеко не все кентавры любили плавать в море и заниматься корабельным делом: для этого пригождались люди. – Ты выглядишь бледным. Пройдём к Златодреву? Могу дать тебе испить отвар, он прогонит тошноту и дрожь.

– Благодарю, – сказал Хан. Он был не прочь побыть с другом, но капитан корабля велел вернуться к первым сумеркам. – Но я здесь, перед тобой, потому что мне нужна твоя помощь.

Зурк молча смотрел на Хана. В его янтарных глазах с чёрными щелевидными зрачками читались одновременно любопытство и беспокойство за друга.

– Нам туда, – произнес Змеелюд, указывая рукой на малахитовую тропу, уходящую дальше в тропические заросли.

К Златодреву они шли в напряжённом молчании, под хруст веток и древних, хрупких плит. Сердцем острова служило высокое, корявое дерево, которое, по слухам, было отлито из чистого золота. Со временем и от постоянной влаги у корней оно позеленело, а голые извилистые ветки обвивали мохнатые лианы. Вокруг него высились строения затонувшего города – всё ещё величественные, но уже хрупкие и зловещие. Каменные стены обсыпались и обрушивались, тропы поросли травой; от бывших крепостей, если повезёт, оставались лишь обломки стен или груды каменной трухи. Всё стиралось временем, но Златодрево всё ещё стояло.

– Где твои братья и королева? – поинтересовался Хан, заметив непривычную тишину. Громадную Королеву Змеелюдов было невозможно пропустить.

– Мать ищет себе еду в море, братья сторожат яйца, – ответил Зурк.

Хан попытался представить, сколько рыбы нужно съесть их Королеве, чтобы насытить её чрево. Пока он обдумывал это, Зурк, ловко орудуя своим хвостом, забрался на первую от земли ветвь и разлёгся на ней.

– Так значит, ты приплыл сюда не чтобы повидать друга, а чтобы просить у меня что–то? – спросил Змеелюд, постукивая длинными чёрными ногтями по золотой ветке. 

От его слов Хану сделалось стыдно, но Змеелюд был прав. 

– Прости меня, – замялся кентавр, сырость и прохлада сделали его голос сиплым. – Я надеюсь, что ты поймёшь меня.

Зурк приподнялся, глядя на друга сверху вниз.

– Ты помогал нашему народу покидать эти земли, Хан, – напомнил он твёрдо. – Неужели и я не могу помочь тебе взамен? Я тебя слушаю.

– В городе меня окружают крысы, – Хан показушно встрепенулся от мерзких воспоминаний. – Мой воспитанник Дардан скоро уйдёт, и он хочет поставить на свой пост меня. Рад ли я этому...Наверное и рад был бы, будь у меня верные соратники там, в Тусане.

Зурк, медленно понимая, о чём будет прошение друга, вздохнул, а Хан продолжал:

– Дардан обучил меня грамоте, письму и счёту, владению мечом, но в его казармах я не обрёл дома, как хотел. Для него я почти сын, а для других – степной дикарь.

Последние его слова вызвали у Зурка смех.

– Будь каждый дикарь таким, как ты, и мир бы просиял, – сказал Змеелюд.

– Ох, но я самый настоящий дикарь, мой друг, – Хан посмеялся с ним, но после его веснушчатое лицо посерело, а улыбка испарилась с губ. – Я был рождён в Хурсане – племени диких кентавров, сыном вожака Аргана. Моя мать, Ирийка, была пленницей. В Хурсане не хватало кентаврид, и эти дикари совершали налёты на города. Пока я рос, мать только и делала, что рожала, рожала и рожала. Не по своей воле, конечно же. Мои братья и сёстры не успевали насытиться материнским молоком, как отец вновь покрывал мать. Знаешь, как жеребцы скачут на кобылах? Так и они, – Хан встретился с растерянным взглядом Зурка. Змеелюд никогда не видел лошадей и, тем более, их соития, но ему было интересно слушать об этом и воображать всё у себя в голове. 

– Надеюсь, когда-нибудь увижу это дикое племя своими глазами, – Зурк попытался смягчить разговор, но Хану это не помогло.

Хан стиснул зубы. С рождения он помнил дикие степи, жару, ветер и бесконечное кочевание в поисках еды и воды. Тогда он ещё носил титул Арган-Хана, будучи сыном вожака диких кентавров. От отца Хан унаследовал огненно-рыжие волосы и ярко-рыжую масть. От матери, Ирийки из знатной семьи, ему достались миловидная внешность и голубые глаза.

По телу кентавра пробежал холод. Однажды мать пыталась утопить его в реке. Она держала Хана за волосы, раз за разом окуная в воду, удерживая там какое-то время, а потом отпуская, чтобы сын мучился. Ему удалось вырваться и убежать. Чудом он спасся, едва не утонув. Позже он узнал о смерти матери. То ли болезнь, то ли голод забрали её, и Хан почувствовал облегчение.

– Так значит, тебе нужны верные глаза и уши?

– Да, – выдохнул Хан. – Дардан желает мне добра, но его добро может обернуться против меня. Не знаю, удастся ли мне стать главой городской стражи, но я знаю, что завистники попытаются меня устранить.

Наконец, Зурк сполз с дерева на землю, озабоченный их разговором.

– В моём распоряжении подданных не так много, и все они служат, в первую очередь, моей матери, – рассуждал он вслух.

– Мне многих не надо, – заверил кентавр. – Только опытных и верных тебе.

– Когда вернёшься домой, отправь мне своего ворона и жди ответа. Не смогу обещать защиту, но постараюсь помочь.

Хан знал, что Зурк не откажет ему в помощи, но услышав его слова, сердце кентавра затрепетало от облегчения и благодарности. Он едва сдержался, чтобы не броситься в объятия друга, но время не ждало, и воздух становился всё холоднее. Напоследок Змеелюд всё же напоил кентавра холодным травяным настоем – невкусным, горьким, но, как настоял Зурк, невероятно полезным.

Хан направился к кораблю один. Бородатый и коренастый капитан рыбацкого судна, который ещё во время плаванья высказал кентавру свой страх перед Змеелюдами и нежелание бросать якоря у Гадючьего острова, ждал его с явным нетерпением.

Лишь к вечеру Хан вернулся в Тусан, на борту того же судна. Расплатившись с капитаном золотой монетой, он сошёл на берег, с наслаждением ощущая твёрдую землю под копытами. В городской гавани его давно ждал сир Дардан Рутур, командир городской стражи – едва ходящий кентавр, в чьи годы пора бы уже оставить свой пост и уйти на покой. Но, как казалось Хану, его наставник не так уж и стар, по крайней мере в его волосах рыжий цвет преобладает над седым, а борода и вовсе пышная, аккуратно уложенная. Его подводило лишь здоровье. Он, как и многие, прошёл восстание, но очень осторожно, не лез в самое пекло битвы, ведь дома его ждал сын. При подходе к теперешним Гиблым землям он потерял часть задней ноги, которую теперь заменяет деревянный протез, окованный железом. А неизвестная хворь приключилась с ним, когда умер его единственный сын. В гарнизоне говорили, что юный Варран Рутур был настолько мал, что даже не успел научиться стоять на ногах. Вот тогда–то Дардан и сдал.

Хан долгие годы был его воспитанником, а совсем недавно сделался и приемником. Дардан нарёк его своей фамилией. Она не была знатной и не сулила Хану ни золота, ни беззаботной жизни, но это была последняя фамилия, которую кто-либо будет носить.

– Ты всюду там, куда я пойду, – улыбнулся Хан, сойдя с корабля. Он крепко обнял сира, замечая, как тот похудел за последние дни.

– А я знаю, куда ты плаваешь, – ответил Дардан, беря того под руку. – Всё влечёт тебя Гадючий остров и эти ползучие твари.

– Один из них мой друг.

– Да какие там друзья. Ты бы лучше поискал себе друзей в казарме, а этот проклятый остров оставь для других, – посоветовал Дардан. – В своё время Змеелюды добро потрепали наши земли. Если сейчас, между нами, мир, не думай, что настанет и крепкая дружба.

Придерживая Дардана, Хан помог ему идти дальше. Он хотел свернуть на улицу, что вела к гарнизону, но командир стражи пихнул его в бок, и они пошли налево.

– Сегодня я долго разговаривал с Болтаром Гротом о твоём повышении, – сообщил сир, усмехаясь. Вечером улицы города почти пустовали, и он не прочь был прогуляться, а заодно и поговорить с Ханом. – Как думаешь, удалось ли мне уболтать старика хоть на что–то?

– Наверное нет, – пожал плечами Хан. Вдвоём они шли медленно, Дардан сильно хромал, волочив за собой обрубок задней ноги с грубым протезом.

– Ошибаешься. Или по моему сморщенному лицу уже не видно, рад я или огорчён? Хоть он тебя и не жалует, на моё место поставить уже некого. Я воспитал тебя и вырастил, и надеюсь, ты отплатишь мне добром на добро. Будешь верно служить лорду Гроту, как это делаю я.

Они прошли мимо таверны «Красный медведь», где слышался приглушённый смех, ласковые речи кентаврид и бренчание струн лютни. Когда–то давно, ещё будучи зелёным юнцом, Хан впервые попробовал здесь пиво. От резкого хмельного вкуса он долго кашлял и отхаркивался, а Дардан, который и затеял это дело, гордо смеялся.

– Ничего, привыкнешь, – задорно сказал он тогда маленькому Хану. – Ты у меня научишься не только мечом махать, но и кружки осушать, да и кентаврид так ласкать, чтоб они ночью с тобой не скучали.

От приятных воспоминаний Хан улыбнулся и хотел предложить Дардану зайти в таверну, но командир настойчиво повёл его дальше, прямо по улице.

– С самого утра я заговаривал Болтару зубы, – продолжал он. – Представляешь? С самого утра! Упрямый старик, ему жить осталось меньше, чем мне, но власть будто подпитывает его долголетие.

– И что же он сказал обо мне?

– Как всегда, ничего хорошего, – фыркнул сир. – Что ты молодой выскочка, и что не стоило тебя подбирать тогда, когда ты оказался у казармы. Конечно, он не доверяет тебе, но его выбор не велик. Я уже настолько немощен, что не могу разделать даже тушку кролика. Среди достойных остаёшься ты, сир Ашер и сир Рун – один недавно раздавил копытами людского ребёнка, заслужив нелюбовь горожан, а второй вовсе не здешний.

– А как же Доран Грот? – спросил Хан.

– Как же я мог забыть этого сопляка. К счастью нашему, Болтар терпеть не может весь выводок своего младшего брата и ни за что не возьмёт к своему двору нерадивых племянников. Доран Грот моложе тебя, а о его глупости я лучше промолчу. Для лорда мало заиметь сыновей. Важно научить своих любимых отпрысков уму, – Дардан слегка побил себя кулаком по высокому лбу.

– Так какое решение принял лорд Болтар? – спросил Хан, зевнув.

– Правильное, – ответил Дардан, улыбаясь. Все его зубы, кроме одного правого клыка, который выбили щитом в поединке, были на месте. – Быть тебе командиром стражи, но под мою ответственность. Если подведёшь Болтара, мне придётся туго. Уж не знаю, что старик сделает со мной, но и его конец близок.

Дардан остановился, настойчиво потянув руку Хана на себя.

– Я тебе верю, ты меня не подведёшь, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Дай мне спокойно отдохнуть, зная, что с тобой и отрядом, которым я долгое время командовал, всё в порядке. Большего мне и не надо.

Чем ближе они подходили к дому лорда, тем чище становились улицы Везуса. По крайней мере, такое наблюдение сделал для себя Сансар, когда, шагая прямо, он перестал спотыкаться о камни и мусор, а вопли протестующих людей сюда не долетали. Боль в груди от удара прошла, Сансар мог нормально дышать. Стража вела их вперёд, крепко сжимая мечи. Каждый Ириец возвышался над любым селянином, и лишь ненамного превосходил Сансара. Только Аргос был крупнее его, но теперь он совсем затерялся в общей суматохе. «Надо было идти с ним в тот проклятый переулок. Он же обещал меня догнать», – эти мысли не выходили из головы Сансара. Всю дорогу он оглядывался, всматривался во все примыкающие к улице переулки и закоулки, но в них было пусто.

Они миновали давно пустой рынок, где всё ещё расхаживала пара Ирийцев–латников, и стали держаться правее. Селяне уже еле волочили ноги. Поймали самых слабых и немощных. Другие, которые нашли в себе силы бороться даже камнями, приняли на себя удары мечей. Наконец Сансар увидел белые каменные стены, возвышающиеся на пригорке. Белый цвет здесь встречался часто. Он, будучи знаком чистоты, в Везусе лишь острее выделялся на фоне смерти, страха и голода.

Стена, что защищала Белый Дом, была достаточно высока, чтобы казаться неприступной, но не настолько, чтобы Сансар ахнул от удивления. Сверху на пришедших смотрело двое стражей. Их мужчина встречал уже так часто, что уже ненавидел: от одного их вида ему хотелось плюнуть в их прекрасные лица, скрытые золотыми шлемами.

Там, у распахнувшихся массивных входных дверей, они и встретились: Сансар в небольшой кучке селян и Аргос, под надзором двух стражников. Они посмотрели друг на друга, но не сказали ни слова. Только Сансар громко выдохнул.

Во дворе селяне падали на колени. Один из стражников схватил Сансара за плечо, принуждая его опуститься. Прежде чем его взгляд приковался к полу – тоже из белого камня – он успел заметить Ирийца в роскошных, свободных синих одеждах: струящейся мантии, украшенной вышивкой на груди в виде бело-золотой пары голубей. Он, должно быть, был лордом, куда более изящным и прекрасным, чем другие Ирийцы в латах и плащах. Дальше Сансар мог смотреть только на камни.

Аргос стоял прямо. Вид ряженых ирийцев не удивил его; напротив, прежнее любование, что он испытывал к ним на рынке, теперь обернулось жгучим отвращением. Но когда рядом с лордом появился кентавр с серебряными кудрями, орлиным носом и добрым морщинистым лицом, в груди Аргоса отозвалось тепло.

Вскоре, один из стражников вышел вперёд, склонил голову и тихо отчитался лорду.

Тран медленно подошёл к пойманным, его копыта ступали мягко и почти бесшумно. Пиан Мансел следовал за ним, словно тень.

Сансар не мог поднять головы, чтобы посмотреть на них, но до последнего надеялся на их милость. В голове отчаянно билась мысль: «Ты не мятежник. Ну же, скажи, что ты не мятежник».

– Ныне в моём городе разгорелось много мятежей, – его голос был спокойным, размеренным, но руки выдавали волнение, едва заметно подрагивая. – Ни один лорд не потерпит бесчинств в своих владениях. Я переживаю трудные времена, народ должен поддерживать меня, но что же я получаю взамен? – Его взгляд задержался на Аргосе, и в этот момент руки задрожали сильнее. Тран поспешно попытался спрятать их в складках широких рукавов. – Изменников всегда ждала одна участь – казнь. Пусть другие не думают, что я буду милостив к тем, кто идёт против меня.

Сансар попытался подняться, но кентавр нанёс ему лёгкий, но болезненный удар копытом в спину. Слова сами сорвались с его губ.

– Я не мятежник! – громко взмолился он. – Мы пришли в город за едой, а нас схватили!

– Отпусти нас, и больше никогда не увидишь, – тут же отозвался Аргос.

В этот момент Пиан взял Трана под руку, но тот вырвался.

– Мой лорд, это немыслимо, – тихо сказал советник. – Вы же не варвар, чтобы казнить без суда! Подумайте, что навлечёте на себя этим.

– В былые времена мой покойный брат Гриндин убивал тысячи голодных и невинных душ, чтобы удержать этот город, – напомнил Тран, отряхивая рукава, словно прикосновение Пиана было чем-то оскверняющим.

– То была война!

– А сейчас мятеж! – Тран резко обратился к страже. – Казнить всех!

Прежде чем кто-либо успел отреагировать на его слова, Аргос в последний момент рванулся вперёд. Меч ближайшего стража мгновенно оказался у его груди, но не успел ириец и вздохнуть, как лезвие, до самой рукояти, в миг вспыхнуло багровым жаром, прожигая плоть на ладони и пальцах. Ириец с истошным воплем разжал скрюченные пальцы, роняя дымящийся клинок, и отпрянул назад с искажённым от боли лицом. Тран, не растерявшись ни на миг, резко указал на Сансара, и тут же у горла обессиленного пленника оказался острый клинок. И этого хватило, чтобы обездвижить Аргоса.

Разговор продолжился в Белом Доме Андуинов. Первым ввели Сансара, руки которого были скованы наручными кандалами; стражник, шедший следом, направлял острие меча ему в спину.

И не зря это строение носило имя «Белый Дом». Белизна стен была ослепительной: солнечные лучи, проникающие в длинные открытые окна, заставляли камень сиять так ярко, что Сансар невольно прищурился. Камень стен, казалось, был гладким и приятным на ощупь, но дотронуться до него мужчина не смел. Попытавшись поднять голову, чтобы осмотреть высокий потолок, он тут же получил толчок в спину.

За Сансаром, без цепей и оков, следовал Аргос, а затем вошли Тран с Пианом и парой стражников. Когда массивная дверь за ними стала медленно закрываться, Аргос услышал снаружи удары меча о плоть и предсмертные крики. Он резко обернулся, но дверь захлопнулась, скрыв происходящее. В этот момент советник Пиан, с твёрдостью, с которой отец наставляет сына, схватил Трана за плечо, но лорд резко отстранился. Пиан не знал о казни и мысленно обратился к своим богам, моля их принять души погибших.

Их проводили в малый зал советов, обстановка которого была более чем скромной: лишь каменный серый стол да висящее на потолке знамя, изображающее голубей, сидящих на рукояти длинного двуручного меча. И хотя окон было множество, света здесь было удивительно мало.

– Вот здесь мы можем и поговорить, – сказал Тран, разведя руки в стороны. Он обошёл стол, становясь напротив Аргоса. Сансара стража держала ближе к лорду. – Пиан, проследите, чтобы нам принесли вина.

Советник поклонился и вышел, а вскоре вернулся со слугой, несшим поднос с вином и парой кубков. Тран улыбнулся Аргосу.

– Я узнал тебя, Басандор. Да и как мог бы я не узнать? Сколько же лет прошло? Двадцать? Впрочем, на отца ты мало похож. Ах, откуда мне знать? Я ведь не удосужился встретиться с отцеубийцей, – лорд Андуин неспешно пригубил вино. – Хорош ли мой дом, Басандор? – Он сделал глоток, словно обдумывая. – Да, конечно, за этими стенами по-прежнему полно смрада и нищеты, но в этом моей вины нет.

Внутри Аргоса всё горело. «Не твоя вина, – сжигала его мысль. – Конечно, это же не ты пируешь, пока город голодает». Ему давно не было нужды скрывать своего происхождения. «Я не отец» – эту фразу он повторял себе тысячу раз, но она не избавляла от страха, что за грехи предка ему самому придётся расплачиваться головой. Тран подвинул кубок в сторону Аргоса.

– Угощайся же, Басандор, – лорд улыбался, не упуская случая напомнить Аргосу о его происхождении. – Какой же разговор без вина? Пей, такого ты больше нигде не попробуешь. Летнее, сладкое… Знаешь, у моего старшего брата, короля Дамиана, лучшие виноделы.

Но Аргос был непреклонен. Он молчал, закусив язык до боли, ведь от его слов теперь многое зависело.

– Раз не хочешь, быть может, твой двуногий друг желает промочить горло? – Лицо Трана оставалось беззаботным, даже весёлым. Он резко протянул кубок Сансару, вино расплескалось, и несколько капель попали мужчине на лицо. Следуя примеру Аргоса, Сансар отказался от питья, отвернув голову. Тран громко поставил кубок обратно на стол. – Как вам будет угодно. Подумать только, я стал принимать в своём доме нарушителей порядка и вести с ними беседы.

– Мы ничего не нарушали, – пылко возразил Сансар. – Мы с Аргосом пришли в твой город лишь в поисках еды, только и всего.

– Нет, это не так, – синие глаза Трана сверкнули в гневе. Он указал пальцем на Сансара. – Тебе стоит вообще помолчать. Ты участвовал в мятеже против меня. Мне плевать, кто ты и зачем пришёл. Ты заговаривал моей страже зубы, выигрывая время для мятежников, – он перевёл палец на Аргоса. – А ты посмел приставать к жене Первого триаарха. Скажи спасибо, что верховнослужитель пока не узнал об этом, иначе он потребует, чтобы я отсёк тебе… – Тран вопросительно уставился на правую руку Аргоса и продолжил, – твою последнюю руку.

И Сансар замолчал, глядя на вино. В горле давно пересохло, очень хотелось пить, даже вода из лужи подошла бы, но не ирийское питьё.

– Что ты хочешь от нас? – нарушил тишину Аргос, несмотря на собственную жажду и голод. Больше его тревожили мысли об Арамиле: солнце стояло высоко, отмеряя день, и слуга будет волноваться, если они не явятся хотя бы к закату. Если вообще явятся.

Тран улыбнулся, продолжив сладко вещать:

– Нравится тебе у меня, м? – Он обвёл руками зал, демонстрируя хоть и небольшой, но красивый: с ровными стенами, высоким потолком, большими окнами. Здесь даже пахло чем-то тёплым, солнечным.

– Нравится, – последовал ответ Аргоса.

– В далёком прошлом твой отец так жаждал смерти моей семьи, что почти разрушил наш замок. И это всё, что от него осталось, что мы успели отстроить, – Тран отпил вина, его взгляд не отрывался от Аргоса. Посреди зала царила напряжённая тишина. – Но прошлое остаётся в прошлом, верно же я говорю?

Аргос не ответил, лишь крепче сжал кулак. Он чувствовал, как внутри него снова разгорается гнев, но понимал, что сейчас любое неосторожное слово может стоить им жизни.

– Сегодня я своими глазами видел твою силу, – продолжил Тран, словно не замечая молчания. – Ту самую, что угрожала моей семье. Однако, даже с ней Абаддон был уязвим, когда его армия бежала. Теперь ты тоже один, в моём доме, и, хотя ты угрожал мне своим огнём, ты беззащитен.

Едва эти слова сорвались с губ лорда, как к горлу Сансара снова приставили клинок. Звякнул металл, и Сансар дёрнулся, но тут же замер, чувствуя холодное лезвие. Аргос дёрнулся к нему, но вовремя остановился.

– Я защищался, – твёрдо ответил он, стараясь не смотреть на Сансара, чтобы не выдать своего беспокойства. – Клянусь тебе, в моих помыслах никогда не было угрожать лично тебе.

– И я тебе верю, – Тран снова пригубил вино, задумчиво прищурившись. Пиан, стоя рядом, нервно озирался на лорда, его лицо выражало явное беспокойство. – Поэтому и хочу предложить тебе союз. Забудем обиды, войны, пролитую кровь уже не вернуть. Я буду умнее брата, я хочу породниться с тобой, Басандор.

– Породниться? – Аргос поморщил нос. Сама мысль о родстве с Ирийцами была ему противна.

– Я выдам за тебя свою племянницу, – усмехнулся Тран, наливая себе третий кубок. Вино уже слегка опьянило его, и его движения, как и речь, стали чуть развязнее.

Пиан снова схватил лорда за руку, но на этот раз сильнее, так, что Тран не смог вырваться. Советник с мольбой смотрел в глаза лорду.

– Довольно, мой лорд! – голос Пиана был полон отчаяния. – Вы пьяны и бредите!

– Нет, я трезв и в здравом уме пока ещё, – Тран вырвался из хватки, погрозив советнику пальцем. В его глазах вспыхнуло раздражение. – Не смей хватать меня впредь, старый дурак.

– Я не хочу брак, – вмешался Аргос, взглянув на Сансара, чьё лицо было бледно, а глаза прикованы к клинку у горла. – Я хочу забрать Сансара и уйти домой.

Тран покачал головой, его улыбка стала ещё шире.

– А твой Сансар всё ещё мятежник, и его мне стоило убить с остальными. Или ты не чтишь мою милость? Я тебе предлагаю сделку: жить в моём доме, иметь детей от моей племянницы, породнить нашу кровь. Ты станешь знатен, быть может, даже будешь моим преемником или же дети твои. Взамен я лишь прошу тебя использовать свою магию мне на благо.

– Я не стану убивать, – отрезал Аргос, его голос был твёрд.

– А я и не прошу никого убивать, – посмеялся Тран. – Мне нужна твоя помощь. Поверь, с тобой мы обойдёмся малой кровью.

– А если я откажусь? – спросил Аргос, будто нарочно испытывая терпение Трана, хотя прекрасно понимал, чем рискует.

Улыбка сошла с лица лорда Андуина, его глаза потемнели, а голос сделался серьёзным, ледяным. Даже Пиан притих и сжался, почувствовав, как изменилась атмосфера в комнате.

– А если ты посмеешь отказать мне, – произнёс Тран медленно, каждое слово словно высекая в воздухе. – Твоему Сансару прямо здесь вспорют глотку. Выбирай уже.

В Медвежьем логове, лёжа на большой резной кровати, тихо умирал король Рунар. Он чувствовал себя совсем плохо последние два дня, лекари беспомощно суетились в его опочивальне, меняя мокрые тряпки на лбу короля. Это не приносило облегчения, Рунар весь горел, как угли в жаровне, и холодные тряпицы вмиг становились тёплыми. Одно хорошо, его не бил озноб, как бывало раньше: трясло так сильно, что он не мог спать.

У изголовья кровати застыла его старшая сестра, принцесса Фрея, с каменным лицом. Её брат медленно угасал уже несколько лет, и она успела подготовиться к неизбежному. Его кончина не была внезапной: Фрея знала, что Рунар, как и их отец, король Бёрн Могучий, и их дядя, принц Торн Урсус, был обречён. Она боялась потерять его, но и не оплакивала раньше времени. Ведь всё же случались дни, когда болезнь отступала, и Рунар, вновь полный сил, мог даже ездить верхом и отправляться на охоту в леса.

Последним желанием короля было увидеть сына, и одноногого принца Бернуса на руках внесли в королевские покои: красного, потного и дрожащего.

– Неважным отцом я был тебе, - промолвил Рунар, смотря на сына.

Этой осенью Бернусу исполнится двадцать лет, но Рунар всё ещё видел перед собой того самого маленького, недужного мальчика. Которого, редко и с трудом, но носил на руках, сажал к себе на колени, которому сквозь кашель рассказывал старые легенды. И которому недодал отцовской ласки.

– Обещай мне, Бернус, – вздох сорвался с сухих губ короля. – Пообещай, что не загубишь королевство. Ты слышишь? Я хочу, чтоб ты продолжил дело отца своего, и деда, и прадеда. Я хочу, чтоб Медвежье логово жило. Обещай.

– Я не стану обещать, - послышался в ответ тихий мальчишеский голос.

Принцесса Фрея, глядя на племянника, нахмурила густые чёрные брови. Слова сына глубоко ранили короля. Рунар попытался извиниться перед ним, но внезапный приступ, сопровождавшийся кровавым кашлем, перехватил его дыхание.

Лекари окружили Рунара, а Бернус безмолвно смотрел, как отец безуспешно пытается вдохнуть, но не может. Лишь когда Рунар всё же тяжело и прерывисто задышал, Фрея велела страже вывести принца из покоев, и сама вышла следом.

Его опустили на кровать. Бернус тотчас же натянул на себя жёсткое одеяло из медвежьей шкуры, укрыв им тело до пояса и спрятав культю. Стражник поклонился и попытался что-то сказать, но ледяной взгляд принца сдавил его горло, словно тиски. Когда в опочивальне появилась Фрея, племянник уже сидел на кровати, укутавшись в одеяло, и покачивался. Со стороны он напоминал ей больного, тощего медведя, который никак не мог угомониться перед спячкой.

– Отец скоро умрёт, – Бернус не задавал вопрос, он всё знал.

– Ты бы мог хотя бы в этот момент отнестись к нему с уважением, как подобает сыну? – Фрея не одобряла поступок племянника перед Рунаром, но голос её всё ещё звучал спокойно, по-матерински.

– А я не захотел.

– Ты поступил недостойно, Бернус. Рунар даже перед ликом смерти думает о тебе.

– Он думает о себе и о Медвежьем логове, – с обидой произнес Бернус.

– Так поступают короли, мой мальчик, – Фрея осторожно присела на кровать рядом с племянником. – Ты это поймёшь, когда сам им станешь. Что важнее для короля? Его наследие, его народ, его сыновья. Ты же не забыл о помолвке, Бернус?

Принц вздрогнул. Перед глазами предстал образ его невесты – леди Сильвы Хорн; молодой, немножко пухлой, низкой, с пушистыми кучерявыми волосами, похожими цветом на созревшие колосья пшеницы. Отвращение и злоба обуревали Бернуса. Принц одарил тётку презренным взглядом, глухо заворчав себе под нос. Он бы предпочёл отрубить себе вторую ногу, чем вступить в брак с той, которую не любил.

Ему было десять, а ей восемь, когда родители обручили их, и уже тогда Сильва стала невестой принца. Маленький Бернус ничего не понимал во взрослых делах. Но когда годы спустя он повзрослел, Сильва всё чаще и чаще приезжала в Медвежье логово. Она либо постоянно молчала, либо покорно соглашалась со всем, что бы он ни сказал.

– Небо красное, – заявил однажды Бернус в её присутствии

– Как вам будет угодно, мой принц, – отвечала Сильва, слегка кланяясь.

Разве может она стать его королевой? Да и не нужна настоящему королю женщина, убеждал себя Бернус и пытался в этом убедить отца и тётку, но те были непоколебимы. Даже когда Бернус лишился ноги, умирал от хвори и невыносимой боли, грядущую свадьбу не отменили.

Он помнил их последнюю встречу, год назад. Бернус, прикованный к постели, ждал. Сильву ввели в его покои, оставив их наедине. Через пару минут леди вышла из комнаты, залитая румянцем, словно старое вино, но по-прежнему безмолвная. Когда она присела на край его кровати, Бернус набрал в рот слюны и с силой харкнул на её всегда пушистые волосы. Сильва не кричала, не визжала, не убегала. Она лишь молча поднялась и вышла.

– Я не хочу свадьбы, – прорычал принц, чувствуя, как холод сдавливает тело, а пальцы на руках, даже те три уцелевших на левой руке, окоченели, не желая двигаться. Одновременно внутри будто пылал огонь, но Бернус, дрожа, лишь глубже зарылся в одеяло, стуча зубами. – Она не нужна мне.

– Она родит тебе наследников, – стояла на своём Фрея. – Твой отец умрёт, я не смогу дать нашему королевству новых королей. Ты хочешь, чтобы Медвежье логово растаскали по камням?

– Отец умрёт, но я ещё жив, – он унял дрожь в теле и посмотрел на тётю мокрыми злыми глазами. – Или ты хоронишь меня, тётушка?

Фрея замолчала, пытаясь подобрать нужные слова, но они не шли. Её любимый племянник сидел перед ней совершенно беспомощный и одинокий, напуганный смертью своего отца, отравленный собственным недугом, а она ему упоминает о помолвке.

– Бернус, я не об этом говорю, - Фрея искала оправданий, а самой хотелось крепко прижать к себе принца и извиниться перед ним сотню раз. – Ты болен, а королевству нужны твои наследники, твоя кровь.

– Но я ещё жив! – закричал в ответ Бернус, сжимая руками одеяло. – Почему вы все говорите со мной так, будто я умер? Мне не нужна Сильва! И ей не нужен такой муж, как я.

Больше принц не услышал от тёти ни слова. Фрея молчала, предоставляя гневу Бернуса полную волю. Принц кричал, рычал, пока его ещё мальчишеский голос не сорвался и не охрип. Когда боль в горле стала нестерпимой, он замолчал, не смея взглянуть на любимую тётку. Не говоря ничего, она, сидя рядом, мягко погладила племянника по мокрым чёрным волосам. Её огрубевшие от меча и повода руки касались нежно, усмиряя бурю, бушующую внутри Бернуса. Принц уткнулся лицом ей в плечо и заплакал. Только ей он мог показать свои слёзы и свою слабость – тётя Фрея была для него роднее матери.

Когда принцесса Фрея оставила его одного, Бернус осторожно потянулся к подоконнику, отбросил тяжёлые шторы и, оперевшись руками, присел на холодный камень. На улице он теперь бывает редко — не из-за запрета лекарей, а по собственной воле. Именно поэтому он велел слугам переставить кровать ближе к окну, чтобы иметь возможность смотреть наружу, не покидая замка.

Просторы старого Медвежьего логова тянулись далеко, от Медвежьей рощи, до Оленьего Пика, и до самых гор Грондага. Здесь, с высоты королевской башни зелёные хвойные леса казались Бернусу пушистым ковром. Узкое окно спальни выходило с видом на горы и хвою, и открывало принцу его будущие владения. Холмы таяли в молочном утреннем тумане, и в нём Бернус вдруг увидел большую бурую медведицу. Она поднялась из дымки, возвышаясь над колючими толстоствольными соснами и древними курганами. Однако сейчас, вдали, Бернусу она казалась не больше горошинки. Но он знал её истинные размеры. Это была Нанна – богиня и покровительница их рода.

Впервые он встретил Нанну ещё в далёком детстве. Отец летом, оправившись от недуга, взял его с собой в хвойный лес, где они случайно наткнулись на неё. Медведица дремала, блаженно греясь на солнышке, и малыш Бернус, не ведая страха, подошёл и робкой ручонкой прикоснулся к её огромному влажному носу.

Второй раз он встретил её уже сам, когда зимой отправился на прогулку в рощу. Тогда он ещё ходил своими ногами и увидел Нанну, проходящую мимо – гигантскую, выше средней горы. От отца он узнал, что даже Нанна, при всей своей внушительной величине, уступает в размерах только белому медведю Ньорду, а самым огромным из всех считается чёрный медведь Грондаг. Но от одного вида Нанны, у Бернуса захватывало дыхание. Лапами она могла давить сельские домики, в её пасть поместилась бы крупная лошадь. Она была проводницей в мир живых и мир мёртвых, покровительницей матерей. Тётушка Фрея рассказывала, что, когда умирал его дед, Бёрн Могучий, богиня Нанна явилась к Медвежьему логову так близко, что она смогла прикоснуться к её огромной лапе. Но сейчас, увидев Нанну в окне, Бернус не испытал удивления. Принц поднял руку, сведя большой и указательный пальцы, образуя крошечное пространство. Он аккуратно поместил между ними далёкую фигуру Медведицы. В этот миг, вопреки всякой логике, он держал её. Медведица ли уменьшилась в его воображении, или же это его пальцы стали огромными, а сам он превратился в гиганта, способного вместить весь мир меж пальцами.

– Ты богиня, – прошептал Бернус, не выпуская Нанну из пальцев. – Ты же можешь всё. Почему ты позволила моему деду умереть? Почему не излечишь моего отца и меня? – он резко сомкнул пальцы, представляя, как раздавил медведицу, словно та была букашкой.

Нанна ли ощутила гнев Бернуса, или же просто так пожелала, но над замком прокатился её громкий, тяжёлый рёв. Принц рухнул с подоконника в кровать, даже не подумав извиниться за свои дерзкие мысли. «Она бродит здесь, потому что отец умирает, – подумал он, зарываясь с головой в одеяло. – Интересно, придёт ли она к замку и на мою смерть?»

Утром следующего дня врачеватели сообщили принцессе, что король Рунар испустил дух. Он ушёл тихо и в последние часы почти не мучился, а просто уснул и не проснулся. Выслушав их доклад, Фрея велела отправить птицу с посланием в Крепость Рок, к её матери Хильде. Старшая леди Рока должна была знать о смерти сына одной из первых.

В то холодное утро Бернус впервые увидел, как плачет тётя. Могучая широкоплечая женщина с сильными руками, полной грудью и суровым лицом, сидела за столом в зале советов одна, склонив голову. Солёные слёзы стекали по щекам на кончик широкого носа и капали вниз, на стол. Она оплакивала любимого брата, ушедшего за их отцом. Оплакивала того, с кем делила смех и тоску, вино и мясо, походы и турниры.

Бернусу же было не до слёз: весь день его изводили кашель и озноб, и он думал, что следующим утром отправится к отцу, в мир мёртвых. Не такой смерти он желал – не в постели, больной и немощный, а верхом на быстром коне, с мечом в руке, пронзённый десятками стрел. «Лучше бы я умер ещё тогда, в степях», – эта мысль терзала его до самого вечера, пока он обливался холодным потом и трясся, как лист на ветру. К тому времени в его покоях уже суетились обеспокоенные врачеватели, а тётя Фрея, и без того сломленная утратой, крепко держала Бернуса за руку. «Я умру. Я умру, вот сейчас, вот уже. Сейчас только закрою глаза и не открою больше». Но следующее утро Бернус встретил под медвежий рёв. Озноб отступил, тело больше не ломило, а горло хоть и першило от истошного кашля, но он стерпел. В его покоях, глядя в окно, стояла тётя Фрея. Она больше не плакала, хотя веки её опухли, а щёки были краснючими.

– Тебе лучше, племянник? – спросила она, получив в ответ от принца кивок. – Мы разослали воронов с посланиями, чтобы все, кто служил твоему отцу, пришли проститься с ним, – добавила она мягко, и после её слов рёв повторился.

– Это Нанна? – Бернус вздрогнул, приподнимаясь на кровати.

– Да. Она бродит под стенами замка. Она скорбит об ушедшей душе, но уйдёт, как только Рунара похоронят, – Фрея повернулась к племяннику и попыталась улыбнуться. – Хочешь посмотреть на неё?

– Нет! – сердито воскликнул Бернус, замотавшись в одеяло. – И не хочу вообще слышать её рёв!

– Не бойся, она не опасна.

– Я не боюсь. Просто мне не нравится и всё, – лишь на мгновение он вспомнил о разосланных посланиях и нахмурился. – Ты отправила ворона и в Олений Пик, не так ли?

– Да, – принцесса не скрывала от племянника ничего и поспешила его успокоить. – Если тебя волнует скорая свадьба, то оставь тягостные мысли. Она состоится только после твоей коронации.

– Надеюсь, что к тому времени я уже помру, – недовольно шмыгнул носом принц и, когда медведица снова заревела, лёг на кровать, укрывшись с головой. Он бы уснул, но побоялся, вдруг ему ненароком приснится покойный отец или же Сильва, со своими пушистыми кудрявыми волосами.

Прежде чем пересечь порог высокой усадьбы Гротов, Хан побывал у Дардана, тот успокоил его ещё раз и обещал, что встреча пройдёт более чем хорошо.

На знамени Гротов сидел белый хитрый лис на красном полотне. Этим же лисом, только старым, был глава дома – Болтар Грот. Всего три года назад его владения были невелики, но богаты, однако он поднял восстание против своего сюзерена, нового короля Трана Андуина, вынудив монарха уступить два города, Тусан и Лулартан, в обмен на собственную безопасность. Некогда Белую Цитадель Тусана, где очень давно восседал принц Дамиан Андуин, переименовали в Лисий двор и обнесли её высокой оградой из красного камня. Снаружи каждый камушек здания был белоснежным, внутри же душили красные и бордовые цвета. Стены увесили гобеленами, полы застлали красными коврами с золотой росписью морды лисицы, на каждом окне повесили кроваво–бордовые портьеры. Хан знал девиз Гротов: кровь за кровь. Красный, их родовой цвет, символизировал богатство и достаток, но также и пролитую кровь – кровь врагов. Вот только Хан не мог припомнить ни единого сражения, где бы Гроты сами принимали участие. Ему, как и Дардану, нравился синий цвет неба, моря и свободы.

Болтар Грот ждал Хана в небольшой гостевой комнате, полулёжа на мягких перинах, которые для него постелили на полу. Здесь, как и везде, преобладал душащий красный цвет.

– Дардан научил тебя пунктуальности, – проскрипел старый, сиплый голос. – Это похвально.

Хан согнул перед лордом спину. Верно, Дардан многому его научил. Болтар указал ему на круглый столик у окна, где стояли пара золотых кубков и бутыль с вином.

– Испей и можем поговорить, – сказал он, противно усмехнувшись. – А то ты дрожишь, как тонкое деревце на ветру.

Хан много раз пил и вино, и эль, и пиво, и медовуху, и всё ему приходилось по вкусу, но сейчас, сделав глоток, рука его дрогнула, и он неловко поперхнулся, стуча себя кулаком в грудь.

– Полно тебе, – воскликнул Болтар, улыбаясь кривой, наполовину беззубой улыбкой. – Ты что же, вина пить не умеешь?

– Умею, милорд, – прохрипел Хан, морщась от кашля. – Я просто поторопился.

– Некуда нам торопиться, да и не зачем. Наполни второй кубок и поднеси его мне.

Старый Болтар принял вино из мелко дрожащих рук Хана и пригубил. Гроты делали вино крепким, насыщенным, но имеющим вкус горечи. Их виноделы шутили, что лорд заставляет их добавлять в напиток настоящую кровь, от того он и горчит, и имеет тёмно–бордовый цвет.

– Не сомневаюсь в том, что Дардан рассказал тебе о нашем с ним разговоре.

– Так точно, милорд, – Хан не был намерен юлить.

– Он стал болтать много лишнего, как я погляжу, – Болтар немного приподнялся на своих перинах. – Так значит, ты хочешь перенять пост командира городской стражи и считаешь себя полностью готовым?

– Дардан видит во мне своего продолжателя, милорд, только и всего, – Хан старался не смотреть на лорда, хотя чувствовал на себе его неотрывный взгляд. – Если я вам неугоден, поставьте любого другого командира.

– Нет, почему же, – нарочито удивился Болтар и с большим усилием поднялся на ноги. – Старик Дардан имеет мудрое слово. Иногда мне кажется, что он даже мудрей моего братца Кинрика. Он настоятельно хочет именно тебе уступить свой пост, и я его понимаю.

Передвигался лорд медленно, прихрамывая на передние больные ноги. Красивое широкое одеяние скрывало его дряблые пятнистые руки и слабое тощее тело. Он сам подошёл к столику, налил себе ещё вина и отпил.

– Я немощен, но мои руки не дрожат так, как твои молодые, – упрекнул он, будто наслаждаясь этим случаем. – Меня разрывают на куски. С одной стороны, горожане не хотят видеть сира Ашера и сира Руна следующими командирами стражи. Они не желают прощаться с добрым Дарданом, но что мне до их этих желаний. Ашера и Руна я и сам терпеть не могу. Но больше всего не хочу видеть в своём городе нерадивого племянника. Пока я жив, этот смазливый дуралей Доран не получит от меня ничегошеньки! Разве что, сделать его оруженосцем, но куда уж там ему, сыну благородных кровей, таскать доспехи и точить мечи.

Хан молча внимал словам лорда. Или вино так развязало старому Гроту язык, или же он нарочно заговаривает зубы, чтоб потешиться.

– Но я не сказал Дардану главного – не сказал, кого сам желаю назначить командиром моей стражи. Ты ведь знаешь Мирин Мирра?

Хан знал Мирин Мирра в основном по слухам, лично видел его лишь несколько раз. Внешне Мирин представлял собой нечто среднее между фасфалинским и ирийским кентавром. По его собственным словам, он родился в Тусане и служил телохранителем принца Дамиана Андуина до самого переворота. После этого Мирин перешёл на службу к Болтару Гроту, охраняя его жён и дочерей. Сейчас он по-прежнему остаётся телохранителем лорда, но работой почти не занят, поскольку Болтар Грот, имеющий проблемы с ногами, редко покидает свой дом.

– Вы хотите доверить командование городской стражей своему телохранителю? – спросил Хан, прищурившись.

– Да, именно так. И что в этом плохого? Мирин доказал свою преданность, защищая меня и мою семью. Он не имеет врагов среди горожан и, я уверен, будет с такой же самоотверженностью оберегать весь мой город.

Болтар взглянул на растерянное лицо Хана из-под густых жёстких бровей и громко засмеялся. Смех оборвал приступ кашля.

– Испугался, а? Дурак ты! – Лорд Грот, тяжело хромая, зашагал прочь от столика, словно решив, что выпил достаточно. – Мирин Мирр станет стражником и будет приставлен к тебе, чтобы ты ненароком не натворил бед. Мне никто не нравится: ни ты, ни Мирин, ни мои племянники. Дардан был хорош, но и его старость не щадит. Я бы предпочёл, чтобы боги продлили ему жизнь, и он служил мне дальше. Никого лучше него у меня не было. И он ручается за тебя, а я, скрипя зубами, ему поверил, – после он тихо добавил. – Когда две ноши давят, неси ту, что легче. А посему тебе и носить красный плащ командира

Хан ожидал его слов, но постарался изобразить на лице удивление.

– Не станут ли в городе роптать? – спросил он.

– А нам-то что, пусть себе ропщут, твоё дело – порядки наводить. Ныне в Тусан прибыло много наёмников и молодых новобранцев, а дисциплина в городской страже, сам знаешь, какая. Дардан бывалый воин, но с ним уйдут и его старые латники. На их смену придут новые – пылкие, неопытные, желторотые птенцы, возомнившие себя орлами. Мне нужны преданные стражники, которые будут защищать меня и мой город от внешних и внутренних угроз. Поэтому молодняку сразу стоит вырвать зубы, пока они не начали кусаться. Понимаешь, о чём я тебе толкую, Хан Рутур? – старый Болтар не часто называл Хана его полным именем.

– Понимаю, милорд.

– Понимает он, – усмехнулся Грот, снова опустившись на лежанку из перин. – Понимай и то, что я доверяю словам Дардана. Он так долго мне жужжал в уши о твоей доблести и чести, будто считает меня слепой мышью. К счастью, глаза мои видят, и сейчас передо мной стоит самый настоящий трус. Докажи, что это не так.

Хан обиженно насупил брови, но промолчал.

– Ступай к Дардану, – махнул рукой Болтал. – Пусть он передаст тебе свой плащ и скажи ему, что я отпускаю его на покой. И помни, мой маленький трусливый друг. Ты станешь командовать моей стражей под ответственность Дардана.

Из красного дома Хан выскочил почти бегом, вдохнув чистый воздух, а не терпкие благоухания, которыми вдоволь надышался внутри. Ядовитые бордовые цвета сменились на приятные зелёные и голубые, успокаивая и подбадривая. «Вот и всё», – решил Хан, хотя не знал, радоваться ли словам лорда Грота или же прятать голову и просить отдать пост кому–нибудь другому.

Он зашагал прямо к казармам, где мог бы снова повстречаться с Дарданом. Этим утром, перед уходом Хана, сир Рутур сильно дрожал, его морозило. «Он заслужил покой», – решил тогда Хан, накинув на его плечи меховой плед. За годы службы отряд стал для Рутура семьёй: он отдал свою жизнь и жизнь сына во имя служения, и не желал, чтобы кто-то новый наводил свои порядки в городской страже. Болтара Грота многие не любили, но Дардан считал, что нет ничего важнее преданности своему лорду.

Поздно ночью, в тот день, когда Хан последний раз побывал на Гадючьем острове, он отправил своего ворона Зурку. Вчера, поздно ночью, чёрная птица вернулась к хозяину. Быть может, это знак. Не всё потеряно, Зурк поможет Хану остаться невредимым. Принять этот пост — дело рискованное. Если Дардана уважали, то с его уходом Хан станет уязвимым для других. Возможно, Болтар Грот действительно не тронет его, надеясь, что Хан, воспитанный Дарданом, будет так же предан. Но другие непременно попытаются от него избавиться. А ещё на хвост сядет Мирин Мирр. Этого только Хану недоставало.

Его путь снова лежал мимо «Красного медведя». Тёплые воспоминания о прошлом, манящие запахи и ненавязчивые звуки лютни и скрипки пробудили в нём желание войти, а заодно раззадорили аппетит. Хан остановился напротив, постоял, поразмыслил и решил, что встреча с Дарданом может подождать час другой.

Двери таверны «Красный медведь» были высокими, а терраса с широкими, массивными ступенями явно предназначалась для копыт. Тран вошёл, и от запаха жареного мяса его желудок заурчал, а во рту выступили слюни. Кроме вина Болтара, что лишь обжигало горло, Хан ничего не ел и не пил. Сейчас он с удовольствием сжевал бы целую тушу молодого барашка. Синий плащ и полированные серые латы мелькали среди снующих красивых, но падких кентаврид и нескольких подгулявших людей. Люди, к слову, тоже ценили это место за вкусную еду и недорогое пиво.

Прямо у входа, на полу, сидел старик, лениво пересказывая в который раз историю о том, как много лет назад он убил на охоте красного медведя, чья туша была принесена в город, дав название таверне. Над ним, на стене, красовалась та самая медвежья шкура. «Крашеная», – усмехнулся про себя Хан. Этот фокус он разгадал ещё в детстве. Старики-рассказчики постоянно менялись, но шкуру каждый раз подкрашивали так усердно, что со временем она облезла между ушами и на спине. И каждый раз, оказываясь здесь, он слышал новые истории: то о медведе, убитом на охоте одним ударом ножа в сердце, то о том, как его забили камнем, или, что ещё страшнее, задушили голыми руками

Хан заказал у самого хозяина таверны — высокого кентавра с рыжей конской частью, одетого в приличный камзол, — тушёную свинину с картофелем и морковью. Пока он ждал, к нему подошли двое мужчин, заметно ниже ростом, чем кентавр.

– Здоров будь, сир, – произнёс один, опираясь о грубую, угловатую деревянную колонну.

Второй подошёл с другой стороны, слева, и облокотился руками на ближайший стол.

– Угостишь старых друзей? – спросил он, и его голос отдалённо напомнил тихое шипение.

Хан вздрогнул, забыв о еде.

– Вы с ума сошли, – прошептал он, торопливо оглядываясь.

Хозяин таверны расхаживал взад-вперёд с важным видом, отбивая копытами по деревянному полу. Когда старик у входа снова затянул нудную историю о победе над Красным Медведем, кентавр топнул ногой.

– Ты угомонишься? – рявкнул хозяин. – Посетителей нет, кому ты тут пытаешься втолковать эту байку?

Склонив голову, Хан почувствовал, как уши заложило звоном. Змеелюдов в человеческом обличье выдавала шаткая, неуверенная походка, но эту особенность обычно мало кто замечал. На двух ногах они ходили куда хуже, ведь рождены были ползать.

Перед Ханом поставили глубокую деревянную миску с ароматной, дымящейся едой. Вкусный запах вновь одурманил его, но теперь общество его только тревожило.

– Угощайтесь, сир, – улыбнулся хозяин, когда Хан расплатился с ним, и поднялся по широкой лестнице наверх.

Хан посмотрел на двух мужчин сверху вниз, и единственным его желанием стало лягнуть их всеми копытами.

– Что вы здесь делаете? – спросил он чуть громче шёпота, хотя в таверне, кроме нескольких пьянчуг и кентаврид лёгкого поведения, никого не было.

– Ты ешь и не отвлекайся, – отрезал тот, что был справа.

Хоть голод и терзал, даже куски мягкого, сочного мяса не лезли Хану в рот. Он жевал медленно, молча, пока собеседники, как ни в чём не бывало, продолжали разговор.

– Мы делаем то, что нам велено, – говорил первый. Хану показалось, что этот стоит на ногах куда увереннее своего приятеля. – Ты просил помощи, и мы тебе помогаем.

– Замолчи, – шикнул кентавр, нервно оглядываясь. Никто не следил, но у любых стен есть глаза и уши. – Сколько вас?

– Пятнадцать.

«Пятнадцать!» – Хан запаниковал и зажмурился. Ему совсем расхотелось есть. Он был почти уверен, что над ним издеваются. Не Зурк, а его приближённые.

– Да ты не бойся, – успокоил его второй. – С тобой только мы вдвоём. Остальные спрятались так, что их не найти никому.

Каждый знал, что Змеелюды, приняв человеческий облик, могли сливаться с толпой почти неотличимо от других. Некоторые даже меняли цвет кожи и волос, добиваясь поразительной имитации человеческой походки.

— И кто же вы? — осмелился спросить Хан, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Мы у Королевы остались одни, но нас много, — ответил один. Змеелюды не имели имён, за исключением особ королевской крови, и делились на три касты: Порочников, Шипунов и Ползучих. Порочников было большинство; сам Зурк и его одиннадцать братьев были сыновьями Порочника. Они отличались особой жестокостью и размерами, и именно их Хан презирал больше всего. По слухам, Ползучие и Шипуны, оказавшись на общей земле, отреклись от власти своей Королевы. Их было значительно меньше, и они предпочитали держаться в тени.

— Представь нас своим кентаврам, одетым в железо, — продолжил правый. — Скажи, что мы твои товарищи или придумай что-нибудь другое.

«Конечно, как я представлю их Дардану? Он с меня шкуру спустит», — пронеслось в голове у Хана.

— Я надеялся, что вы будете работать исподтишка, незаметно, — Хан говорил тихо, а самому уже хотелось кричать. — Чтобы вы были моими ушами и глазами. Я ещё не вступил в права командира стражи, и пока это не произойдёт, вы меня знать не должны.

— Я не какая-нибудь там зашуганная крыса, — возразил тот, что был справа. Он был шире в плечах и выше своего соратника. — Долго ты собираешься работать в тени, когда враг уже у ворот?

– Значит, я останусь дома? – с детской надеждой в голосе спросила Мэри. – И мне не придётся никуда уезжать?

Гланса не могла видеть свою единственную дочь, но она слышала радость в её голосе, и это заставило старую королеву, а теперь уже только леди, улыбнуться. На перинах ей лежать было мягко, она подобрала под себя лошадиные ноги, неуклюже пытаясь перевернуться на бок, но большой живот мешал. С последней попытки она всё же легла так, как ей удобно. Малыш внутри неё пнулся.

– Да, дочь моя, ты останешься дома.

От радости Мэри скорее стала расплетать причёску, которая давила ей на голову. Сначала одну толстую косу на затылке, затем две маленькие у висков, что были туго затянуты и скреплены сзади. Маленькие цветочки полетели на пол, ей под копыта. Золотистые блестящие волосы упали на её плечи, поплыли по спине, Мэри причесала их пальцами: они были у неё длинными и шелковистыми, а из–за косичек теперь шли лёгкой волной. "Ни у кого нет таких красивых волос, как у меня", - мысленно нахваливала она сама себя. Образ отца за три года почти стёрся из её памяти, но она помнила, что и у него волос был золотым, струящимся, а вот у матери и дяди Трана он отливал холодным серебром. У доброго советника Пиана Мансела волос и вовсе чисто белый, кудрявый и упругий

В лёгком голубом платье ей было некомфортно, и она сняла бы его, если бы на пороге не появился Пиан Мансел. В самый раз, когда она его припомнила. Увидев её лохматую, он как-то сдержанно усмехнулся.

– Ах, ты, такую красоту расплела, – воскликнул он, стараясь придать голосу лёгкость. – Не рано ли, Мэри?

– У меня уже голова болит, дядя Пиан, – пожаловалась Мэри. Пиан Мансел присматривал за ней, когда она была совсем крошкой, и для неё он навсегда так и остался дядей. – И свадьбу отменили.

– Ты расстроилась?

– Нет. Может быть немного, – Мэри пожала плечами, задумавшись. – Неужели я настолько плоха, что от меня все отказываются?

– Нет, Мэри, ты очень красива, – посмеялся Пиан, но вскоре улыбка снова сошла с его лица. – А жених уже нашёлся.

Голубые глаза Мэри распахнулись.

– Лорд Виньяр согласился на свадьбу? – спросила она, мысленно надеясь, что это не так, что она ошиблась. Гланса, слыша их разговор, всё так же молчала.

Пиан положил тёплые ладони на плечи Мэри. Из-за своего роста он немного наклонился к ней.

– Нет, милая моя Мэри. Но сейчас ты нужна своему дяде там, внизу.

– А как же мятеж? – Даже дома она всё ещё различала голоса со стороны рынка, хотя сейчас они звучали глухо и неясно.

– Всё уже почти закончилось, – успокоил её Пиан. Затем он поднял голову и посмотрел на леди Глансу. – Ваше Величество… простите, моя леди, но ваша дочь на время оставит вас. Я пришлю к вам служанок, как только смогу.

– Как будет угодно моему супругу, – ответила она, закрыв глаза, чтобы подремать час другой.

Дядя Пиан держал Мэри под руку, ведя её к лестнице, ступени которой были сделаны из белого мрамора, широкие и большие – специально для конских ног. Цокая, они медленно спускались вниз. Мэри молчала, боясь задать лишних вопросов. На миг она вдруг вспомнила о своих лохматых волосах и покраснела. Советник Пиан был прав, она поспешила их распустить и теперь предстанет перед дядей Траном таком глупом, небрежном виде. «Как же я могла, – думала она, только сильнее покрываясь краской. – Я выгляжу глупо, как дура. Какому же жениху я смогу понравиться?»

Спустившись, они миновали библиотеку лорда — просторное помещение, где в резных стеллажах из тёмного и бежевого дерева хранились древние свитки и кожаные пыльные фолианты, и направились к залу советов. Приближаясь, сердце Мэри забилось от волнения. «Как же я выгляжу? Что скажет дядя? И кто же мой будущий муж? Как он на меня посмотрит?»

– Каков же мой жених? Вы видели его? – спросила она неуверенно. – Это лорд? И я теперь точно уеду далеко от дома?

– Твой жених, он, – начал Пиан, но закусил язык. Что он мог рассказать ей о Басандорах? Когда они проливали кровь Ирийцев, Мэри ещё не была рождена. – Ты и сама увидишь его. У него, наверное, нет замка или даже усадьбы.

– Куда же он меня приведёт жить?

«Как бы ему самому не пришлось жить у нас», – подумал Пиан, но промолчал, открыв перед кентавридой дверь.

Мэри всегда знала, что выйдет замуж за того, кого выберет дядя Тран, и выбор этот был ограничен. Но часто, особенно в тишине ночи, она представляла себе своего будущего мужа – того, в кого она искренне влюбится, и кто полюбит её в ответ. Воображение рисовало ей высокого, статного Ирийца с золотыми волосами, точь-в-точь как у её отца. Он должен был быть храбрым и преданным воином, сильным, как её отец. Идеальный жених носил бы синие одежды, а его глаза были бы такими же глубокими и синими. С таким Мэри непременно сбежала бы далеко-далеко. Жаль лишь, что маму с собой взять не получится.

Однако все её мечты превратились в труху, как только она вошла в зал. Дядя Тран стоял рядом с другим кентавром: у того было вороное, стройное и подтянутое лошадиное тело, черные вьющиеся волосы и проницательные зеленые, как яшма, глаза. И одетый в простую широкую рубаху, без вышивки или украшений. Он смотрел на неё, и что сразу бросилось ей в глаза, у него отсутствовала левая рука до самого плеча. Увидев это, Мэри невольно сморщила лицо, и Аргос тоже помрачнел, заметив её отвращение. Ему давно надоело, что его увечье так пугает всех вокруг.

– Мой лорд, – первым нарушил молчание Пиан, склонив голову. Мэри, уставившись на незнакомца, размышляла: а не за него ли её сегодня выдадут замуж? Дядя Тран перед будущим мужем наказывал ей быть красивой и опрятной, и она поспешно поправила руками своё голубое лёгкое платье. Жаль, что цветы больше не украшали её волосы и конский хвост. Они так шли к её лицу и глазам.

Тран, до того увлечённый разговором с Аргосом, обернулся. Увидев племянницу, он заулыбался. Пока Пиан вёл Мэри, Тран успел представиться Аргосу и Сансару: он был одиннадцатым Андуинским королём, но короны лишился около двух лет назад. Стража увела Сансара, чьи редкие, но едкие реплики испортили прекрасные речи Трана. Аргос чётко запомнил последние слова Сансара: тот несколько раз крикнул, что они с Аргосом не мятежники, а напоследок, когда разговор перешёл к браку и союзу, он посоветовал Аргосу ничему не верить.

– А вот и моя дорогая племянница!

Но улыбка его исчезла так же быстро, как и появилась, уступив место гримасе раздражения. Взгляд лорда скользнул по её растрёпанным волосам.

– В каком виде ты предстаёшь перед нашим гостем? Перед своим будущим супругом?

Мэри почувствовала, как щёки и остроконечные уши загорелись от стыда. Она опустила глаза, ощутив на себе взгляд Аргоса.

- Лорд Тран, прошу вас, обсудим дело, – мягко, но настойчиво вернул его к сути Пиан. – Внешность леди Мэри можно поправить, не стоит на неё давить.

Тран фыркнул, но отступил от кентавриды. Его внимание вновь остановилось на Аргосе.

- Прости за грубость в отношении твоего лысого друга, Басандор, – произнес Тран. – Ты глубоко ошибаешься, Ириец, если полагаешь, что можешь просто бросить его в темницу, – прорычал Аргос. – Мне не нужны ни твои союзы, ни твоя племянница. Если с Сансаром случится хоть что-то, я обращу твой город в пепел. – Ты мне угрожаешь? – голос Трана стал громче. Когда он повышал тон, это всегда предвещало беду. Мэри поспешно спряталась за дядю Пианом. – Твой отец, тиран и отцеубийца, оставил тебе в наследство лишь позор, от которого ты еле отмылся. И теперь ты сам стремишься к гибели? Разве это вернет Сансара? Абаддон Басандор, обладая куда большей магией, погиб в одиночестве. Ты думаешь, что умнее его? Ты один, в моем доме, окруженный сотней моих стражников.

Аргос замолчал. Он представил, как пылает этот Белый дом. Внутри него всё напряглось, как тогда, когда он во дворе раскалил меч Ирийца-стража, но на этот раз он почувствовал боль. Странную и резкую, будто в грудь ударили чем-то тяжёлым и шипастым. Правой рукой он ощупал свою грудь; пустой левый рукав болтался.

«Нет, теперь уже не получится», – решил он, несколько раз глубоко вздохнув. По рассказам Арамиля, его покойный отец мог изрыгать пламя изо рта, выпускать его из рук и даже из-под земли. Аргосу от этой силы досталось немного: он мог развести костёр, а затем сунуть в него руку, не обжигаясь. Его тело, даже лошадиное, всегда было тёплым, а иногда, если он хотел, – горячим. Но любое магическое усилие причиняло ему дискомфорт, а в таких случаях, как сейчас, – и боль.

– Твоего друга, после отказа, ждёт казнь, – напомнил Тран уже в который раз. – Если ты женишься на моей племяннице, ты станешь моим приближённым, с которым я буду считаться. Ты будешь свободен, и с твоего друга снимут все обвинения. Ты поселишься в моём доме, будешь спать на мягком и есть свежее. Взамен я прошу лишь союз и помощь.

– Помощь в чём? – наконец спросил Аргос.

– Для начала, дай мне клятву своей верности, – усмехнулся Тран. – А помощь мне нужна в наказании предателей и перебежчиков, что обманом украли мои владения.

Когда Аргос повернулся к Мэри, Пиан крепче сжал её руку. Она была необычна в своей небрежности, но казалась ему молодой и наивной. Осознав, что на неё упрямо смотрят, она наспех пригладила волосы пальцами, надеясь выглядеть хоть немного привлекательнее.

– У меня есть Арамиль, – сказал Аргос со вздохом. – Мой слуга, Арамиль Хантар. Ему найдётся место в твоём доме?

Тран даже не задумался.

– Разумеется, – лорд обратился к Пиану. – Пиан, вы будете главным свидетелем. Пирования не будет, мы заключим брак в Триасе и закрепим его моим словом.

Пиан в ответ поклонился.

Центром Везуса являлся великий собор Триас – такой же белый, как почти всё в этом городе. По пути к нему Тран пошутил, что все дороги города приведут к Триасу и он был прав. Аргос, наконец узнав название собора, вспомнил, сколько раз он блуждал около него, ища путь к Центральным вратам.

Они покинули Белый дом, когда солнце начало садиться. Командир стражи явился и доложил, что мятежи удалось подавить. Однако Тран взял с собой троих стражей, сопровождавших их, до самого собора. Во двор они вышли через иную дверь, чтобы леди Мэри не увидела крови убитых мятежников на парадном дворе. Было тихо. Аргос взглядом искал Сансара, хотя и знал, что тот сейчас в темнице.

Заходящее солнце окрасило три белые башни Триаса, придавая им золотистый оттенок. Просторный двор снова пустовал. Аргос вспомнил кентавриду, которую он здесь встретил: её испуганные голубые глаза и крики «чудовище». Ему вновь стало стыдно.

Тран настойчиво подтолкнул Аргоса и Мэри вперёд, растерянный Пиан шёл за лордом быстрыми мелкими шажками и молил своего лорда о благоразумии.

Перед ними предстала паперть с широкими ступенями и три аркообразных двери. Самая большая, центральная, была кипенно-белой, с массивным позолоченным стукалом и сплошь покрыта замысловатыми золотыми узорами. По обеим сторонам от неё располагались две двери поменьше и скромнее, обитые серебристым железом, которое сплеталось в узор из вьющихся веток и листьев. Выше, над всеми тремя, на белой стене, сияли в ряд три золотых кольца, прочно скреплённых между собой. «Три башни, три двери, три кольца», – размышлял про себя Аргос. Когда он толкнул центральную дверь рукой, то коснулся локтем каменной стены. Пронзительный холод, будто укус ядовитой змеи, впился в его кожу и даже кость, и Басандор мгновенно отпрянул.

Центральная дверь открыла перед ними главный длинный неф: огромное помещение со множеством тонких продолговатых окон, которые заливали пространство тысячами лучей оранжевого света. Своды потолка, как и белые расписные колонны, устремлялись ввысь и терялись в необозримой высоте. На дальней стене были высечены из камня лики трёх кентавров с длинными бородами. Тот, что стоял в середине возвышался над всеми, расставив в стороны руки; перед ним стоял алтарь с огромной книгой в старом пожелтевшем переплёте.

– Ирилас, – громко позвал Тран, его голос разнёсся эхом по всему залу. – Первый триаарх Ирилас, где вы?

Будто одно из каменных изваяний богов ожило и спустилось со стены, из узкого прохода меж стенами вышел кентавр, одетый в длинный, синий с белым балахон, подпоясанный на талии тонким кожаным ремешком с серебряной пряжкой. Длинные прямые волосы его, как и конское утончённое тело, походили на цвет свежего молока, а глаза блестели небесной синевой. Но главной в его внешности была, конечно же, длинная причесанная борода, волочащая по полу. Аргос никогда ещё такой не видел.

– Моя племянница Мэри с этого дня вступает в брак. Я требую, чтобы вы, как Первый триаарх, освятил этот союз во имя наших богов.

Триаарх Ирилас, спрятав ладони в широких рукавах, вышел вперёд и медленно поклонился.

– Мир вам, дети Триады, – сказал он мягким низким голосом. – Да будет…

Его речи оборвались, и он встал на месте, как вколоченный в пол. Синие глаза смотрели на Аргоса, не моргая.

– Ты что замолчал? – терял терпение Тран. Мэри от стыда опустила голову и крепко вцепилась в рукав туники Пиана. – Мы все ждём твоего благословения.

Триаарх замер, безмолвный, будто язык его внезапно отняли. Аргос избегал его взгляда, сосредоточившись на росписях стен и окон, но холодное, пронизывающее внимание Ириласа ощущалось им до самых костей.

– Я приказываю вам говорить!

Наконец, богослужитель, всё ещё молча, повернулся к пришедшим спиной.

– Что? – прошипел уже побагровевший Тран.

Прежде чем лорд Андуин сделал шаг, между ним и Ириласом встал Пиан.

– Прошу прощения, мой лорд, – наместник говорил почти шёпотом. – Нам лучше уйти. Триада не освятит этот брак.

– Что значит, не освятит?

– Вспомните деяния Абаддона Басандора. Сколько святилищ он осквернил, сколько соборов предал огню.

– Сын не платит за отца, – продолжал возмущаться Тран, но на его возгласы Ирилас просто ушёл, шелестя краями мантии.

Аргос провожал его взглядом, пока тот не скрылся в невидимом проходе за колоннами. Вновь в памяти всплыли слова Арамиля о Триединых богах, и как искушал его тот образ, что сам Арамиль и сотворил. Аргосу отчаянно хотелось верить в каких-либо богов, молить их о наставлении и мудрости, но не получалось. Триединые отвернулись от него. Чувство вины кольнуло в сердце, хотя Аргос не был виноват.