Питер М. не из Вероны

Первым в окно вылетел Суджук.

Следом за ним — новенький шлем дополненной реальности, купленный всего два дня назад, в кредит.

А следом за ними отправилось мое замужество. Не то чтобы из окна, но уж точно — в одно место.

Ладно.

На самом деле, было так.

Сначала муж выбросил Суджука в форточку. Я стояла далеко от окна, и не сразу увидела, что тот приземлился в мусорный бак и не слишком ушибся. Я тогда еще этого не знала, и подумала, что если он разбился об асфальт, то я просто сдохну. Сяду на пол и прямо там сдохну, с воттакенной дырой в груди, размером с Суджука… Хотя, кому я вру. Размером со всю эту гребаную совместную жизнь, которая, кажется, закончилась раз и навсегда, когда Суджуковы лапки царапнули по оконной раме и не сумели за нее зацепиться.

Но ведь глупо умирать, не попытавшись забрать врага с собой. Или хотя бы часть врага, потому что целиком Никола был толщиной с две меня, и я не питала никаких иллюзий. Я бы его даже с места не сдвинула, не то что швырять в окно. Поэтому я повернулась к столу и мстительно схватила шлем, над которым муж квохтал последние два дня, копался в настройках, что-то там налаживал, пилил сэлфи и хвастался друзьям. Крутой шлем, должно быть. Был. Потому что уж он-то приземлился именно на асфальт и звонко крякнул.

Да, теперь я точно знаю, с каким звуком помирает шлем за семь тысяч евро.

Потом Никола орал мне вслед, когда я неслась вниз по лестнице, пролет, еще один пролет, и еще два, а потом во двор, и только там я увидела мордочку Суджука, торчащую над краем мусорки. И почувствовала, что наконец могу выдохнуть, и дыра в груди оказалась не такой уж и большой, и растаяла колючая снежинка в солнечном сплетении.

Но в остальном…

Через полторы недели мы развелись.

И я уехала в столицу с одним чемоданом и Суджуком в сумке. Он терпеть не мог переноску, да и так его было проще прятать от пассажиров автобуса. Не все любят хорьков, да еще и таких… своеобразных.

Когда я вышла на центральном автовокзале, Белград вокруг показался мне не настоящим. Слишком чистеньким, слишком умытым, без привычных граффити на стенах, без толп на Зеленом Венаце, без цыган на улицах Савамалы рядом с развалами старых шмоток и краденых телефонов, а главное, без смога, от которого дерет в горле. 

Денег мне хватило на неделю в одноместном номере в самом простом хостеле. Общую комнату я позволить себе никак не могла, потому что тогда бы нас Суджуком выставили за дверь в два счета. За пару минут. Отрадно думать, что Николе понадобилось на это целых полторы недели. Хотя я не особо сопротивлялась. Плыла по течению, а когда мы пришли к юристу подписывать бумаги, внезапно даже рассмеялась. Я дергалась и икала от хохота, как ненормальная, у меня тряслись руки, и вся контора смотрела на мужа очень… понимающе. А мне было наплевать. В самом деле, три года жизни хорьку под хвост, что мне теперь, рыдать, что ли?

Вместо того, чтобы бежать куда-то или что-то решать, я просидела всю неделю, обхватив колени и глядя в стену. А тем временем прошлое облезало с меня, словно старая кожа после того, как обгоришь на солнце. Наш общий дом в Нише — ну, или я думала, что он общий, поездки на море по серпантину, роштиль на террасе, жаркие вечера (и не менее жаркие ночи… или это мне тоже только казалось?), семейные посиделки, шумадийская малина в огромной морозилке, слоеные пироги, “переставай работать уже, я мужчина и могу нас обеспечить!”. Ссоры — чем дальше, тем чаще, дни, которые я совсем не помнила, потому что просто лежала, глядя в потолок и бесконечно считая на нем трещины. А потом Суджук приходил ко мне, забирался под бок, тыкался мордочкой в ребра, щекотал и хитро смотрел, сурово подергивая усами. Я смеялась, вставала и шла… Пока не споткнулась.

Ну, и вот.

Ровно в одиннадцать часов утра я собрала вещи, вышла из хостела, прошагала до перекрестка и поняла, что не знаю, куда дальше. Стоп. Фильм остановился, завис, интернет оборвался, сюжет заело на одной ноте. Я потерла переносицу и до боли зажмурилась, пытаясь себя заставить найти выход. Или хотя бы подумать о нем.

Надо было, конечно, ехать к родителям. Мама-папа, вот она я, вы были правы, а я не оправдала ожиданий, пустите домой переночевать.

Вот он, мой багаж, нажитый за годы взрослой жизни.

Чемодан, одна штука, и домашний хорек. Да и тот, по сути, чужой.

Это было бы разумно, что уж там.

Только вот ноги сами понесли меня не к родителям, а в кофейню на окраине Дорчола. Три года назад это было забавное место, с одной стороны — модные кафаны и клубы, с другой — промзоны и стройка, цыгане с тележками, и хибары какие-то заброшенные. А теперь там все изменилось, на месте развалин разбили парк с детскими площадками и велодорожками, со стеклянными павильонами и прокатом бордов. Я шла мимо всего этого великолепия, от солнца слезились глаза, и я ни на что не надеялась. Слишком новеньким все было вокруг и блестящим. Словно из фильма не про меня.

Но кофейня была на месте.

И Вера — тоже.

— Джулс! — улыбнулась она, когда я села за стойку. Кивнула мне и повернулась к кофе-машине. — Тебе как обычно?

— Привет, — хрипло ответила я и подумала, что она совсем не изменилась. Ни на йоту. — Да.

Посетителей не было. Мы молча пили американо, слишком кислый, слишком много арабики, местные такой в большинстве своем терпеть не могли, и молчали. Потом она все же спросила:

— Ты проездом? Или вернулась?

— Не знаю. — Я пожала плечами.

Суджук осторожно выглянул из сумки, узнал Веру — по крайней мере, мне хотелось бы думать, что он ее узнал — и громко засопел.

— Привет, колбаска, давно не виделись! — Вера почесала его за ухом, потом нырнула под стойку. — Подожди-ка…

И высыпала в маленькую стеклянную розеточку перед Суджуковым носом горсть изюма. Белого, без косточек, за который Суджук душу отдать готов был. Всегда.

— Как дела? В целом? — спросила я.

Вера кивнула на телевизор, который беззвучно показывал новости:

— Ничего интересного. Хотя… в начале недели у нас тут мэр пропал. 

И посмотрела на меня, прищурившись. Как будто это я спрятала мэра в своем чемодане.

— Думаешь… это он?

— Уверена, — Вера фыркнула. — Я других таких наглых не знаю.

— Думаешь, он все еще здесь? 

— Здесь, — уверенно кивнула она. И так же уверенно добавила. — Или в Эквадоре. Или в Уругвае. Или в Касабланке. Или в Бангладеше.

— Касабланка — это город, — зачем-то поправила я. — А не страна.

Вера закатила глаза.

— Зато звучит красиво. Да какая разница. Ответ — “где-то”.

Я поерзала на высоком стуле, который почему-то стал вдруг ужасно неудобным, и наконец поняла, куда хочу пойти. Мне надо было срочно посмотреть на свой старый дом. Тот самый, где я снимала квартиру три года назад. Тем душным, странным, пыльным летом, когда всё пошло не так.

Уже на пороге я обернулась и всё-таки спросила:

— Ты меня сразу узнала?

— Нет, — ответила Вера, быстрыми, механическими движениями протирая стакан. Она никогда не любила посудомойки. Всегда мыла чашки, и бокалы, и стаканы сама, и протирала их сама. Говорила, что это ее успокаивает. — Только когда ты села и посмотрела на меня вот так… — тут она резко, по-птичьи склонила голову. — Тогда я вспомнила твое имя.

Помолчала с секунду, потом облизнула губы.

— А ты… ты шла ко мне?

— Нет, — честно ответила я. — Я шла сюда. Я ведь здесь бывала еще до того, как…

Стакан выскользнул у Веры из рук и упал с потрясающе музыкальным звоном.

Именно в тот миг я поняла, какой же шелухой был этот драный Ниш.

И моя жизнь в нем.

Развернулась и ушла.

И, кажется, сидящий у меня на плече Суджук помахал Вере лапкой.

Тем летом я сняла первое в своей жизни жилье.

Это была настоящая каморка Папы Карло, гарсоньера под самой крышей, незаконно надстроенная мансарда, со скошенным потолком и балками, об которые я все время билась головой, стоило потерять хоть крупицу бдительности. Летом там было жарко, как в аду, вода из крана текла тонюсенькой струйкой, из душевого слива пахло канализацией и дохлыми крысами, зато на террасе помещался пластмассовый стол со стулом, чтобы садиться там с банкой просекко и чувствовать себя настоящей богемой. И за аренду хозяин попросил совсем немного — все остальные квартиры в подъезде точно стоили бы в три-четыре раза больше. 

Я тогда впервые вырвалась из-под родительского крылышка и из-под опеки куратора в студенческом общежитии, и голова кружилась от восторга. Пусть даже денег, которые я скопила почти за целый год, рисуя проекты для не самых прилежных соучеников, хватило всего на три месяца аренды.

От весны до осени.

Целая жизнь.

Целые девяносто дней, даже больше, чтобы набраться смелости и сказать папе, что я бросаю курс. Что мне осточертела архитектура, и теперь я буду учиться на иллюстратора. Не чертить в графической программе, а рисовать руками, и мне было плевать, что все вокруг тогда говорили: профессия художника умирает, скоро их всех заменят нейросети.

Я шаталась по центру города и заходила в книжные, один за другим, и часами простаивала возле полок, разглядывая иллюстрации и обложки. Они были потрясающе настоящие, не такие, как на экране компьютера или телефона, не эфемерные… И уж тем более не скучные, как мои учебные проекты. Я закрывала глаза, перебирала края страниц кончиками пальцев, слушала шелест и думала, что несколько веков назад они звучали так же.

Были поэты.

Были художники.

И никаких фотошопов, сохрани их господь.

— Джулс у нас луддитка, — всегда говорил папа гостям, показывая мою библиотеку, часть которой я притащила с собой еще из Италии.

В том году, когда мы переехали, мне было целых шестнадцать лет, но вела я себя, как позорная малышня. Плакала, топала ногами и говорила, что готова оставить всё, и любимые ботинки из красной кожи, и горный велосипед, и коллекционных кукол, и все платья, да вообще — всю одежду, только пожалуйста — мамочка, папочка, пожалуйста! — не оставляйте мои книги, как я там буду без них? Их потеря меня пугала даже больше, чем переезд в страну, языка и обычаев которой я не знала.

Как оказалось, если пойти в британскую школу, за большие деньги, но в переполненный класс, где на троих сербов приходилось четыре китайца, восемь русских, два аргентинца, и еще по одному ученику из Гватемалы, Португалии, Казахстана и Канады, можно обойтись и без языка. И без обычаев, положа руку на сердце, потому что дорога в школу и обратно сжирала все свободное время, а близких друзей я так и не завела.

Кстати, два года спустя, поступая в универ, тоже на англоязычную программу, я загадала: если найдется хоть один человек, который не пошутит про мое имя и родной город, то я попытаюсь с ним подружиться. Такой вот челлендж. Даже не слишком сложный, правда ведь?

Черта с два.