Пламя до неба

Она сидела ровно и неподвижно, золотая вуаль кружилась в темноте закрытых глаз, медленно и послушно, Вера направляла её воображаемым веером, чем дольше она это делала, тем лучше понимала, как именно это работает. Ничего не менялось.

Внутри росла тревога, поднималась снизу вверх, сковывая внутренности ледяным страхом, вопреки любым попыткам остановить или хотя бы замедлить. Когда холод сковал живот до груди, от страха начало тошнить, Вера пыталась убедить себя, что это иллюзия, но ничего не получалось, стали неметь руки, ног она не чувствовала уже давно, голова закружилась и пришлось открыть глаза.

За окном светало. В комнате серели сумерки — выключатель был настроен на автоматический режим, он реагировал на движение ауры человека, и когда в комнате не было людей или они не двигались несколько минут, свет гас. Вера подняла непослушную руку, чтобы включить свет, он включился, она зажмурилась и опустила голову, пытаясь справиться с тошнотой и слабостью. Не помогало. Она решила пойти выпить воды — и не смогла встать, ноги не слушались.

От этого бессилия потекли слёзы, одна за другой, ручьями, она игнорировала их и пыталась руками переместить свои ноги, хотя бы просто сдвинуть с места, чтобы ощутить ток крови. Что-то менялось, но очень слабо, она прикладывала все силы, которые были, но их не хватало, и она опять плакала и пыталась, пока нога наконец-то не пошевелилась. И тело стало оживать, медленно, с болью и горячими гудящими мурашками, но это было лучше, чем слабость, и она продолжала делать то, что давало результат.

Когда ноги наконец-то уверенно встали на пол всей площадью ступни, Вера попыталась поднять себя с дивана, это оказалось так тяжело, как будто у неё на плечах кто-то сидел, но она справилась. Дохромала до книжного шкафа, пошла вдоль него, держась за полку, потом вдоль стены, понемногу становилось легче. Дойдя до кухни, она поняла, что пить уже не хочет, а хочет вымыться, и пошла в ванную.

Сняла халат, понимая, что он мокрый изнутри от пота, сняла всё, с трудом перелезла бортик ванны и легла в неё, дрожа от холода. Заткнула слив и включила воду, всей душой ощущая, как становится легче с каждой секундой, через время смогла встать, тщательно вымылась, вытерлась, надела висящий на крючке халат министра и пошла на кухню. Открыла холодильник, но ничего не захотела и закрыла, налила себе воды, выпила, сама себе диагностировала полное здоровье и вернулась в библиотеку дежурить у портала.

Спустя две минуты неподвижного сидения на диване, свет опять погас, Вера подняла руку и он включился. Через две минуты это повторилось. Ещё через две она встала и перевела выключатель в ручной режим, опять вернувшись на диван. Уходить в медитацию она боялась — не хотела повторения той слабости. Желать удачи почему-то казалось глупым, было интуитивное ощущение, что это не сработает. Но она всё равно стала желать, перебирая бойцов по именам и вспоминая их глаза.

«Удачи господину министру и Мартину.

Удачи господину министру и Артуру.

Удачи господину министру и Эрику...»

Дойдя до новенького, она пошла на второй круг, потом на третий. Подумала, что надо купить чётки. И из портала вышла фигура в чёрном.

Сердце дёрнулось как подсечённая рыба, а потом упало — фигура была женская и принадлежала Кайрис. Жёлтые глаза в прорези маски быстро просканировали её и неодобрительно сузились.

— Шен просил передать, что операция закончена, все живы, всё в порядке. Он дослушает отчёты и придёт к тебе.

— Спасибо. Ты как?

— Я отлично. Ты сама как? Выглядишь хреново.

— Я и чувствую себя хреново.

Кайрис сняла маску и подошла ближе, нахмурилась и протянула к ней руку, пощупала запястье, потом лоб, нахмурилась ещё сильнее и вздохнула:

— Когда ты ела в последний раз?

— С тобой.

— Поешь.

— Не хочу, меня подташнивает.

— А ты всё равно поешь. Не можешь есть — пей. Булат уже на базе, я его попрошу, он пришлёт тебе какой-нибудь супчик.

— Хорошо.

— Всё, давай, я скажу Шену, что ты ждёшь.

— Угу.

Кайрис убежала в портал, Вера откинулась на спинку и медленно выдохнула в потолок.

Хотелось спать, но дождаться министра хотелось сильнее, она рассматривала книжные полки и лепнину на потолке, стол, тумбочки, диван и свои ногти. Твёрдо решила, что надо их накрасить, а то скучно жить. Стала выбирать цвет, засомневалась между красным и синим, но в итоге выбрала синий, как перчатки.

Из портала вышел министр.

Она так рванулась к нему, как будто её на верёвке дёрнули, он поймал её и прижал к себе, крепко обхватывая и шепча на ухо:

— Вера, ну чего ты... Обычная операция, у меня они каждый день. Ну Вера...

Её трясло как в припадке, зубы стучали, она не могла ничего сказать. Он поднял её и сел на диван, усадив её себе на колени, как ребёнка, надел маску, прижался щекой к Вериной макушке и стал шептать:

— Всё хорошо, всё в порядке, всё как обычно, просто немного неожиданно, а так вообще ничего нового. Кроме бандитов, которых действительно пули не берут.

— Почему? — еле слышно прошептала она, он усмехнулся:

— Вскрытие покажет. Хочешь на вскрытие? Я тебе разрешу трупы пофоткать, у меня много, есть очень интересные экземпляры, я таких ещё не видел. Хочешь?

— Нет.

«Дзынь.»

Министр тихо рассмеялся и обнял её крепче, покачал из стороны в сторону, опять усмехнулся и сказал:

— Видела новенького? Это баранский форвард, который вместо меня мячи забивал тогда на регби. Очень перспективный мальчик. Сильный, быстрый, выносливый. Достаточно умный, чтобы слушаться. Подстрелил сегодня бандита сквозь замочную скважину, стрелой из арбалета, с десяти шагов. Стрела не пролезла, расщепилась, и одна из щепок проскользнула в вот такую дырочку, — он показал пальцами размер дырочки, Вере пришлось открыть глаза, чтобы посмотреть, заодно оценив перчатки министра, усыпанные какой-то серой трухой. Он заметил её взгляд и с шутливым смущённым принятием вздохнул: — Да, я грязный. Но я решил, что лучше приду грязным, че на пятнадцать минут позже. Я правильно решил?

— Вы сомневаетесь в своей мудрости?

— Иногда бывает.

— Сегодня не надо.

— Хорошо, как скажете. — Помолчал и сказал серьёзнее: — Бойцы просили передать вам их коллективную большую благодарность.

— Пусть обращаются.

— Боюсь, именно это они и планируют сделать.

— И что тут страшного?

— Слухи, Вера. Они все, вроде бы, подписки дают о неразглашении, но слухи всегда просачиваются. Где-то на тренировке обмолвился, где-то пошутил так, что не все поняли, кто-то просто заметил закономерность, что именно моим парням подозрительно фартит. В спецуре дураков нет, они в состоянии сложить два и два, и сделать выводы. Баранский форвард уже фонтанирует, он никогда в жизни так успешно не воевал, его заткнуть можно, только рот завязав, и то он морзянкой настучит, каблуком по полу.

— У вас есть морзянка?

— Да, Тедди привёз.

— Какой полезный Призванный. Не то что я.

Он обнял её сильнее и прошептал в макушку:

— Ты очень...

— Господин?

Вера зажмурилась сильнее и спрятала лицо, уткнувшись министру в грудь, министр ответил солдату:

— Давай сюда, — протянул руку, приказал: — Иди.

— Есть.

Солдат ушёл, министр тихо рассмеялся и вздохнул:

— Я расслабился и забылся, я прошу прощения! Вера, вылезай.

— Нет, — она уткнулась в него сильнее, глубоко вдыхая запах пламени и железа. Ей до сих пор казалось, что он не здесь, она просто мечтает, чтобы он пришёл, а на самом деле сидит одна в темноте, вся окаменевшая от страха.

— Вера, ну соберись.

— Не хочу. Буду сидеть разобранная.

— Ладно, сиди. А я отчёт почитаю, если ты не против.

— Читайте.

— Спасибо.

Он зашелестел бумагами, она понемногу пришла в себя и поверила, что он правда здесь, села ровно, заглянула в его отчёт — там была схема человеческого тела с отмеченными участками, она спросила:

— Что это?

— Протокол вскрытия. Очень занимательный. Хочешь трупяков посмотреть? Они уже чистые и почти целые.

— Хочу.

— Пойдём, — он помог ей встать, поправил на ней халат и наклонился ближе, заглядывая в лицо. Она смотрела на него, на яркие глаза в прорези маски, такие живые, что она тоже ощутила, как наполняется жизнью. Кивнула и улыбнулась:

— Я в порядке. Пойдём.

Он снял маску, обнял Веру за плечо и повёл в портал.

***

На базе отдела была толпа людей в незнакомой форме, все бегали с бумажками, Док орал кому-то свалить к чёртовой матери в инструктажную и не занимать его стол. Министр заглянул в его кабинет и спросил что-то про морг, Док сказал, что там закончили, а над вторым вопросом ещё работают, министр кивнул и закрыл дверь.

Они пошли в сторону его кабинета, потом свернули в какой-то коридор, в котором Вера ещё не была, министр открыл перед ней толстую металлическую дверь и повёл в просторное помещение с колоннами и очень ярким светом. На полу были мокрые разводы от тряпки, на дальней стене блестели металлом одинаковые большие квадраты, похожие на доски для заметок, на некоторых были прикреплены какие-то документы и просто записки быстрым почерком. Министр посмотрел на Веру и с подначивающим видом спросил:

— Не передумала?

— Показывайте.

Он взялся за край металлической двери, потом замешкался и посмотрел на Веру без улыбки, тихо спросил:

— Ты точно в порядке? — Она кивнула, он окинул её взглядом от домашних туфель до воротника своего халата, она невольно поправила волосы, сразу же сама себя одёрнув и подумав, что прихорашиваться поздно, она выглядит ужасно, приглаживанием одной торчащей пряди этого не исправить. Министр собрался что-то сказать, но резко сам себе закрыл рот, явно мысленно перестраивая фразу, посмотрел на дверь и сказал: — Я не хочу, чтобы нам помешали.

— Я понимаю.

— Вера, если ты не хочешь, можешь не изображать бодрость. Кайрис сказала, что ты плохо себя чувствуешь.

— Я не выспалась, страшно перепугалась, потом не справилась с единственным, на что гожусь, потом сидела... сколько? Пару часов, наверное, просто сидела и ждала, представляя всякие ужасы. Вы думаете, я после этого буду выглядеть как после отпуска на лазурном берегу?

— Прости, — он выглядел действительно виноватым, она поморщилась:

— Я вас не обвиняю, я просто объясняю, почему я так выгляжу. Фиалки не растут в пустыне, в пустыне растут кактусы, не нравятся кактусы — не ешьте кактусы. Ещё вопросы?

Он посмотрел на неё с такой улыбкой, как будто она выглядела мило в своём возмущении, потом поймал её взгляд и резко сделал серьёзное лицо, тихо сказал:

— Я бы не стал тебя будить, но когда меня вызывают посреди ночи и говорят, что элитную бронированную спецуру надо спасать срочно, потому что их окружили какие-то неубиваемые нелюди, это слегка напрягает. У меня мало людей, я их берегу, поэтому в тех ситуациях, когда не могу гарантировать их успех, я использую все средства для того, чтобы смочь. Даже если ради этого придётся разбудить злую голодную женщину, которая будет мной недовольна. Я смогу это пережить, это допустимая потеря. Ты сможешь, Вера?

— Вы всё правильно сделали, если понадобится так сделать ещё раз, делайте ещё раз. Да, я смогу это пережить. Давайте показывайте трупяков, что, зря пришли, что ли?

Он улыбнулся и молча открыл металлическую дверь, выкатывая изнутри длинный ящик с телом молодого мужчины, накрытым простынёй. Открыл рядом ещё одну дверь и выкатил второго такого же, но существенно крупнее и мускулистее. Откинул простыни до пояса, показывая торчащие в телах деревянные стрелы, щепки, какие-то обломки мебели и карандаши, в мускулистом их было несколько десятков, в тощем всего три штуки — две стрелы в груди и один карандаш в глазнице.

— Впечатляет, — медленно протянула Вера, потирая руки, министр быстро сказал:

— Только не доставай стрелы.

Вера замерла и подняла глаза на министра, он усмехнулся как хозяин цирка, открывающий новый сезон:

— Они тогда оживут.

— Да?!

— О, да. Они не люди.

— А кто?

— Мы пока не знаем, у нас их не так много. Док говорит, они одного биологического вида между собой, но не с нами. Он делал анализы, сказал, они ближе к летучим мышам, чем к нам. А выглядят как мы они исключительно потому, что им так удобно. Захотят — будут выглядеть по-другому.

Вера опустила глаза на трупы, стала их осматривать внимательнее, ища какие-то признаки отличий от человека, но не находила. Министр соблазнительно улыбнулся:

— Хочешь, фокус покажу? — Она неистово закивала, он достал из нижнего ящика набор хирургических инструментов, взял скальпель и сделал длинный, но неглубокий надрез на животе тощего трупа, отложил скальпель, взял две изогнутые иглы и воткнул в кожу трупа в начале и в конце надреза, как будто отмечая длину отрезка перпендикулярами. Вытер руки тряпкой и сказал: — Всё, ждём, наблюдаем.

Вера смотрела так напряжённо, что казалось, пространство дрожит перед глазами, бледная кожа трупа издавала какой-то звук, больше подходящий улитке, чем человеку, она вроде бы не двигалась, но край надреза почему-то становился всё дальше от иглы. Рана зарастала, быстро и бесследно. Вера подняла на министра круглые глаза и прошептала:

— Они не мёртвые?

Он развёл руками с артистично-загадочным видом фокусника:

— Пульса нет.

— А регенерация есть?

Он опять развёл руками и указал ими на рану, которая полностью закрылась. Он вынул иглы, тщательно протёр инструменты тряпкой, щедро политой спиртом, ею же вытер руки, спрятал всё обратно в ящик и посмотрел на Веру. Она спросила:

— Откуда они взялись?

Он указал на тощего:

— Вот эти ребята торговали наркотиками, химическими, очень сильными. А эти их ловили и убивали, — он указал на второго, — и подчищали за ними свидетелей. Мне их поручили как раз по этому поводу. Есть один город на границе между Карном и Четырьмя Провинциями, там производственная окраина, добывают камень и делают строительные смеси. Город большой, работа тяжёлая, развлечений мало. А денег много. Эти торгаши туда пришли, тихо и очень быстро вырезали местную мафию и заняли нишу. И наполнили рынок своим товаром. Товар неплохой, люди не дохнут, но подсаживаются сразу и крепко. Агенты доложили в центр, что власть в городе сменилась, из центра прислали людей тихо проверить, кто такие и откуда взялись. Но внедриться эти люди не смогли — их раскусили мгновенно, у новых бандитов оказались подозрительно сильные маги подозрительно незнакомой школы. Обычно такому факту есть простое объяснение — кто-то провёл Призыв нелегальный. — Вера усмехнулась, министр изобразил невинные глаза и поправился: — В смысле, несогласованный. А Призванный-маг — большая редкость и ценность, его захотели найти, отправили туда ещё больше агентов классом повыше. Эти агенты внедрились, всё разведали и нашли искусственно стабилизированный природный портал в какое-то странное место, они предположили, что это другой континент. Но, как только они в этот портал вошли и провели магическую разведку, их мгновенно засекли и попытались убить, им пришлось эвакуироваться. А через портал пришла новая группа, вот таких вот ребят, — он указал на мускулистого, — они первую группу буквально за сутки вырезали начисто, без пощады и без малейшего страха, как будто им тут потом не жить, и поэтому ни с кем считаться они не обязаны. Такое поведение выглядит подозрительно, к тому же, они сильно нашумели, пожгли склады, повзрывали здания, люди подняли панику и стали требовать от короля прекратить беспредел. Даррен отправил туда два бронированных спецотряда, это особые люди, подготовленные и экипированные именно для таких дел. Мои не такие, мои броню не носят, я предпочитаю решать вопросы тихо. Но когда элитных Дарреновых броненосцев зажали в угол, он решил направить туда меня, пообщаться. Я же дипломат от бога.

Он выглядел явно довольным, Вера улыбалась от этой картины, посмотрела на стрелы в трупах и впечатлённо вздохнула:

— Очень дипломатично.

— О, да. Я предложил этим товарищам поговорить, они предложили мне отправиться в ад, я предложил им проходить туда первыми, я же вежливый.

— Ещё бы, — закивала Вера, он улыбнулся шире:

— Да, я вежливый. Но они не поняли и никуда не пошли, зато согласились поговорить, когда оценили моё впечатляющее красноречие. Потому что я, услышав их язык, решил, что он очень похож на ваш, и ответил им на нём же. Вашими фразами, значение которых знал.

Вера поднимала брови всё выше, министр выглядел всё довольнее и моложе, опасно приближаясь к образу заводилы подростковой банды, охреневшей от собственной охрененности. Посмотрел на Веру окончательно довольно и кивнул:

— Я давно учу ваш язык, на всякий случай. И я решил его использовать.

Вера медленно качнула головой:

— Ну, водителей-лихачей я знаю, но лихачей-дипломатов вижу в первый раз.

Он сложил руки на груди и задрал подбородок:

— Любуйтесь.

Она отклонилась назад и смерила его восхищённым взглядом:

— Вау.

Он рассмеялся и стал нормально, посмотрел на тощего, дёрнул щекой:

— Эти разговаривать не захотели, да их и не осталось почти, мы их с магами искали и из подвалов выковыривали, где они от вот этих попрятались, — он кивнул на мускулистого. — А вот эти оказались умными, и маги у них оказались очень сильные. Я так понял, их задачей была зачистка следов, поэтому они хотели перебить наркоторговцев, сжечь склады, собрать трупы и уйти, закрыв портал. Но броненосцы Даррена им помешали на этапе сбора трупов, они взяли их базу, в которой как раз был портал, но противника они недооценили, и их на этой базе и зажали, и вот тогда они поняли, что гостей этих пули не берут. То есть, они наносят повреждения, но эти повреждения не мешают гостям сражаться, а потом довольно быстро зарастают. Магия на них действует, и весьма успешно, но маг в отряде был только один, его сейчас откачивают, он потратил себя всего, крепкий парень, я его зауважал даже. Сын Даррена. — Вера подняла брови, министр напряжённо усмехнулся и понизил голос: — Даррен неслабо так прибавил в седине за эту ночь. Когда ему доложили, что бандиты какие-то странные, и не убиваются почему-то, и телепортацию блокируют.

— А тот боец как пришёл, который доложил?

— Он был в другом отряде, их было два. Второй отступил, когда стало понятно, что пули не работают. Я отправил своих орлов в тыл гостям, а вторую группу отправил внутрь здания, у меня есть маг, способный сломать любую блокировку. Мы забрали раненых, отправили в портал разведчиков, ушли сами, второй группе я тоже приказал отходить, но наши гости почему-то решили, что так легко нас не отпустят, так что пришлось задержаться. В итоге уже мы их зажали в этом здании, но уходить в свой портал они упорно не хотели, я решил с ними поговорить. Когда мы в первый раз попали в это здание, то заминировали его и оставили там подслушивающие артефакты, на всякий случай. Я послушал записи, понял по разговорам гостей, что они колеблются, не могут решить, им уходить или нет. И решил с ними поговорить.

— По-русски?

— Да.

— Смело.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Это вы так думаете.

Он сиял, Вера пыталась делать вид, что осуждает, но он ей не верил.

— Так вот. Мы с ними, конечно, вроде бы, пообщались. И они меня, вроде бы, поняли. Но я не так чтобы до конца понял их. Запись нашего разговора есть, и есть несколько синхронных записей из других комнат, но они все без магической составляющей, через мыслеслов их речь я прогнать не смогу. Зато смогу через вас, — он посмотрел на неё глазами довольного собой и безгранично обнаглевшего по этому поводу котика, осознающего, что ему можно вообще всё, и хрен ему что за это будет. — Вы таки готовы мне чуть-чуть помочь поделать международную дипломатию и внешнюю политику? Я её всё-таки министр, в некоторых местах, где не дерусь обломками мебели, спасая задницы чужих сыночков.

— Ну давайте попробуем.

— Вы не пожалеете, будет очень интересно.

— Я надеюсь.

— И ещё кое-что я хотел вам показать, прежде чем мы пойдём в кабинет прослушки.

Она подняла брови, он подошёл к мускулистому бойцу и с видимым усилием приподнял его, показывая Вере татуировку не его спине. Там был купол парашюта, по бокам от него распахнутые кожистые крылья с когтями, и под ними надпись, которую Вера прочитала как «выше всех», хотя там была «с» как молния и «е» как ять, да и другие символы были не совсем русскими, тем не менее, интуитивно считывались без проблем. Она обратила внимание на другие татуировки — нарисованный скандинавской вязью пикирующий сокол на плече, под ним цветное акварельное солнце, наполовину скрытое водой, в совершенно другом стиле; на запястье браслетом что-то, похожее на арабскую надпись, на среднем пальце цифра «86», за ухом маленькая лягушка. Это зацепило внутри тонкую, но крайне болезненную струну — она знала человека, у которого были татуировки в тех же местах, другие, но именно там. Одна ничего не значила, две или три ещё можно было списать на совпадение, но все вместе — она сомневалась.

Говорить об этом не хотелось, так что она молча посмотрела на второй труп, министр положил здоровяка и поднял тощего, показывая татуировку на затылке в виде пчелиных сот и каких-то цветов. Вера посмотрела на неё внимательно, кивнула, министр положил его и показал ещё одну татуировку — жука-оленя чуть выше запястья и паука в паутине на боку, ей это всё ни о чём не сказало. Министр так внимательно следил за её реакцией, как будто в чём-то подозревал. Она молча пожала плечами, как будто была от этого всего далека. Он усмехнулся и сказал:

— И самое интересное, — опять достал набор инструментов, взял оттуда расширитель и большой крюк, открыл здоровяку рот и отогнул от нёба длинный хрящевой зуб, упругий и полупрозрачный, как у змеи. Вера окончательно уронила челюсть на пол, министр улыбнулся как хозяин лучшей в городе кунсткамеры, указал взглядом на зуб: — Посмотрите ближе, там канавки внутри, в них яд. Специалисты из лаборатории управления брали на анализ, сказали — он парализует. И состав слюны у них тоже с токсинами, наши ещё не разобрались до конца, но предварительно — там целый химзавод во рту.

— Охрененно, — медленно выдохнула Вера, министр педантично вернул зуб на место и аккуратно закрыл трупу рот, заглянул Вере в глаза и улыбнулся с обнаглевшим и умоляющим видом:

— Вера?

— Что?

— Одну маленькую просьбу, крохотную.

— Ну?

— Покажите рот.

— Больше вам ничё не показать?

— Вера, я умру от любопытства, если не проверю, уже почти умер.

— Господи... Ладно! Инструмент продезинфицируйте, — она посмотрела на крюк в его руке, он тут же изобразил оскорблённую добродетель и отложил инструменты:

— Я не буду трогать! Просто посмотрю, — достал из ящика маленький фонарик и включил, делая к Вере крохотный нагленький шаг. Она закатила глаза, но рот открыла и запрокинула голову, показывая ему своё абсолютно не змеиное нёбо. Он печально шмыгнул носом и констатировал: — Нету клыков.

— Вам легче?

— Да. — Он выглядел таким расстроенным, что она начала смеяться:

— Вы разочарованы?

Он пожал плечами и признался, как в чём-то неприличном:

— Было бы круто. Я бы у вас ещё что-нибудь интересное поискал.

— Что? Умение превращаться во сне в животное и бегать по вашему дворцу?

Он сделал честные глаза и неистово закивал, она рассмеялась и изобразила неубедительное осуждение:

— Фантазия у вас, господин министр... богатая.

— Ну, есть немного, — он состроил скромные глаза и покачался с пятки на носок, пожал плечами: — Мы, дипломаты, должны быть готовы ко всему.

Вера посмотрела на обломки мебели в груди у здоровяка, уважительно кивнула, но ничего не сказала. Министр перестал дурачиться и указал взглядом на трупы:

— Хотите ещё что-нибудь посмотреть или идём слушать записи?

— Пойдём.

На самом деле, она хотела. У неё аж чесалось всё внутри от желания посмотреть на ноги мускулистого вампира и найти там ещё одну татуировку, на пятке. Но она промолчала.

Министр продезинфицировал инструменты и убрал их в ящик, воткнул каждому трупу в грудь ещё по карандашу для профилактики, накрыл их и задвинул ящики обратно в холодильник. Тщательно вымыл руки и повёл Веру в кабинет прослушки.

***

Кабинет Вера помнила — она уже была здесь, подписывала расшифровку записи своего разговора с Артуром, здесь ничего не изменилось. Министр пригласил её садиться за стол, сел напротив, разложил перед собой чёрные камни с записями и какой-то прибор в виде деревянной коробки, который эти камни синхронизирует, как он объяснил.

Ему принесли ещё пачку отчётов, он бегло просмотрел их и отложил, отослал бойца и запер дверь. Сел напротив Веры и посмотрел ей в глаза странным взглядом, который она не поняла, поэтому вопросительно приподняла брови, от чего министр немного нервно усмехнулся и махнул рукой, как будто ничего не произошло:

— Включать?

— Да.

Он нажал на коробку и из крайнего камня раздался мужской голос, от которого по Вериной спине прокатились мурашки — она настолько давно не слышала русскую речь, что успела забыть, как она звучит, и услышать её вновь оказалось жутко цепляющим за нервы ощущением. Это настолько сильно её цепануло, что она не сразу поняла, что язык всё-таки не русский, а просто очень похож — некоторые звуки были откровенно украинскими, некоторые польскими, слова зачастую вообще угадывались интуитивно через латынь или что-то родственное, но интонации, само построение фраз и расстановка акцентов — всё было родным, это оказалось жутко приятно, как встретить цветок из бабушкиного огорода в чужой далёкой стране. Она настолько ушла в эти ощущения, что смысл прошёл мимо неё, пришлось просить министра включить заново, он ничего не сказал и вообще сделал вид, что не заметил, просто включил и всё. И она стала мысленно переводить на привычный вариант разговорного русского. Попросила у министра бумагу с карандашом и стала записывать, прослушала всё несколько раз и стала читать свои записи вслух для министра, одновременно с репликами на записи.

Хриплый мужской голос: «Откуда в этом зачуханном мире дракон?»

Голос помоложе: «Он только на половину дракон».

Ещё один голос, тихий и мрачный: «Драконы не бывают наполовину, они всегда драконы. Другие расы их просто обогащают».

Молодой: «Этот неслабо так обогатился».

Хриплый: «Кем?»

Мрачный: «Я вижу духов, трёх разных. И кого-то ещё, но не пойму. Как бы не бога солнца».

Раздался смех в несколько голосов, потом незнакомый ироничный голос протянул: «Ага. Пресветлый Ра прикинулся казахом, вооружился карандашами и снизошёл в эту помойку, набить морду Василию и послать тебя по-русски».

Мрачный ответил тоже с иронией: «А чёп и нет? Казахи с русскими, а с ними бог. У-Ра».

Голоса опять рассмеялись, молодой шикнул на них: «Заткнитесь, мне не слышно».

Дальше были отдалённые голоса, один из которых принадлежал министру, но слов было не разобрать. Потом молодой голос с нехорошей подозрительностью сказал: «Святик, он тебя не понимает. Он качественно прикидывается. Он не наш, он стопудово наших видел, и язык, может быть, учил, но он не наш».

Хриплый голос ответил шёпотом: «И чё теперь? Хочешь ещё раз начать разговор с карандаша в бочине?»

В ответ повисла тишина, вздохи и тихий мрачный мат, потом хриплый голос потребовал: «Игорь, ты что молчишь?»

Ответил новый голос, вроде бы молодой, ощутимо испуганный: «Я не понимаю, что я вижу. И я бы тебе советовал запечатать портал и валить. Тут и без нас тесно».

Хриплый усмехнулся: «Серьёзно?»

Испуганный с большим значением ответил: «Драконы. Ты знаешь, если они вцепились, то намертво. Как бы нам не прилетело потом за шум, а погранцам за то, что барыг проморгали. Валить надо».

Хриплый вздохнул: «Жалко».

Ещё один молодой голос фыркнул: «Да нихрена не жалко, мир помойка, с барыгами мы закончили, остальное не наше дело. Прощайся вежливо, на всякий случай, да пойдём с миром».

Хриплый тихо рассмеялся и поинтересовался: «А что доложим? Что увидели дракона с карандашом, извинились и свалили, не выполнив задание и бросив Васяна?»

Молодой голос предложил: «Давай его проверим на вероятности?»

Кто-то присвистнул, хриплый спросил с нервным весельем: «Думаешь?»

Молодой ответил: «А чё нам? Если он не поймёт, будем знать, что не оттуда».

Хриплый мрачно выругался и неохотно ответил: «Ну давай. Не высовывайтесь. Игорь, готов?»

«Готов, иди».

«Пошёл».

Повисла тишина, потом хриплый голос сказал громко, чётко и медленно, как для иностранца: «Друг мой! Давай бросим монетку? Решка — ты уходишь, орёл — я ухожу».

Раздался звук выстрела и ровный голос министра, на русском: «Я выиграл. Ты уходишь».

В повисшей тишине кто-то тихо присвистнул, кто-то сказал шёпотом: «Ну вот, а ты говорил», в ответ зашипели в несколько голосов с требованием заткнуться, а то не слышно. Хриплый голос многозначительно крякнул и предельно неконфликтным тоном произнёс: «До свидания, мы пойдём, бувайтэ здорови».

Голос министра ответил почти весело: «Счастливо. Не прыходьтэ ще», в ответ опять зашептались, но на этом запись закончилась и Вера ничего не разобрала. Посмотрела на министра окончательно впечатлённо и спросила:

— Что вы сделали?

— Бросил монету за спину и выстрелил в неё не глядя.

— И попали?

— Да.

Она закрыла глаза и с силой потёрла лоб, ощущая дикое напряжение мышц, от которого брови уже давно поселились на этаж выше, чем было физиологически приемлемо. Молча посмотрела на министра, он усмехнулся с лёгким самодовольством и заявил:

— Я научился определять уровень вашей удачи.

— Как?

— По ощущению. Я ещё не решил, как это назвать, но я умею чувствовать ваше благословение, я проверял по прибору, всё совпадает. Сегодня уровень был поднебесный, у всех бойцов, но у меня особенно. Так что я решил рискнуть, и попал. Ну а если бы не попал, то и фиг с ним, парни уже перезарядились и готовы были идти в атаку, мы бы их в любом случае вытеснили. Но я попал.

Она опять потёрла брови и уточнила:

— В монету, за спину, не глядя?

— Да.

— И их это так впечатлило, что они ушли?

— Да. Ваши соображения?

— Вы прикинулись кем-то, кого они боятся.

— Драконом?

— Угу.

— Который управляет вероятностями?

— Мало того, что управляет, так ещё и знает об этом. И понял, на что его хотят проверить, и не захотел скрывать, что понял и что управляет. Это дерзко.

Он кивнул с таким видом, как будто всё прошло чётко по плану, посмотрел на часы, на отчёты, потом на Веру:

— Думаете, они не вернутся?

Она медленно приподняла плечи и сказала без особой уверенности:

— Я по себе их судить не возьмусь. Но я бы вернулась из чистого любопытства. Ну или за Василием.

— Думаете, они знают, что он до сих пор живой?

— Я не хочу это проверять. И вы не захотите, результат может вам не понравиться, когда они придут подготовленными и чётко понимающими, кто их здесь встретит. В первый раз они приходили убивать своих, если решатся идти во второй раз — они экипируются для войны с лично вами. Как вам вообще их оружие и снаряга?

Он помрачнел и промолчал. Вера кивнула:

— Если этот Василий вам не особо нужен, я бы его отпустила домой. С большой вероятностью, он просто госслужащий, он делал свою работу. Просто вот такая вот у него работа, за другими грязь подчищать.

Министр молчал и мрачнел всё сильнее, Вера добавила помягче:

— Его можно перевезти в какое-нибудь далёкое отсюда место, и пустить по тайным, но не так чтобы очень засекреченным каналам информацию, где он. Можно через Дайнис и её родственников. Если иномирские торговцы дурью пришли в один город, вполне возможно, они придут в другой. С коллегами Василия они вроде как враги, но кто-нибудь внедрённый там может оказаться. И он передаст информацию куда следует. За Василием тихо придут и заберут. И он вернётся домой. Можно ему даже подарочков с собой дать, чтобы лихом не поминал.

— Подслушивающее оборудование? — оживился министр, Вера прикусила губу:

— Вообще, я печеньки имела в виду, но так тоже нормально.

Он нервно рассмеялся, посмотрел на часы и не ответил. Она добавила:

— Василий ни в чём не виноват, и он точно не заслужил лежать в холодильнике чужого мира с карандашом в груди. Его жена где-то ждёт.

— Откуда вы знаете?

— У него след от кольца на пальце, — она показала правый безымянный, министр вздохнул и встал:

— Ладно. Я подумаю, что можно для него сделать.

— Спасибо.

Он посмотрел на неё с неловким сомнением:

— Вам за что меня благодарить?

Она пожала плечами, изображая легкомысленное качание на стуле:

— Мне просто приятно, что кто-то вернётся домой.

— Я понял, — он опять посмотрел на часы и сказал: — Спасибо за помощь, буду должен подарок.

Она посмотрела на него уставшим от коммерции взглядом, изобразила ненатуральную улыбку, говорящую: «я это не одобряю, но если вам так легче, я смогу это пережить», он нахмурился и отвёл глаза:

— У меня следующая встреча, я должен идти. Возвращайтесь на третью квартиру и отдыхайте, я пришлю дежурного пригласить вас на обед.

— Хорошо.

Он кивнул, как-то так остановив сам себя, как будто собирался поклониться, Веру это напрягло — он давно ей не кланялся. Он сам это заметил и сделал вид, что ничего такого не было, она сделала вид, что верит и тоже ничего не замечает.

Жестом пригласив её на выход, министр закрыл за ней дверь и пошёл в сторону кабинета, а Вера пошла к порталу, заглядывая в глаза всем встреченным по пути бойцам в комбинезонах и радуясь каждому, её все узнавали и улыбались, большинство молча, некоторые благодарили, было приятно. Но нехорошее ощущение холода внутри никуда не девалось.

***

Вернувшись на третью квартиру, она опять сходила на кухню поздороваться с холодильником, и опять закрыла его, ничего не взяв — аппетита не было. Сходила умыться, вернулась в библиотеку, открыла вчерашние заметки по письму для Милки, стала пытаться читать, но в голове было шумно и шатко, строки рябили перед глазами, хотелось спать, но она понимала, что не уснёт — было интуитивное предощущение нехороших новостей и странной тревожной опасности. Она нарастала постепенно, а потом развернулась пружиной, когда из портала вышел министр, хмурый, напряжённый и молча смотрящий на Веру, как будто это она к нему пришла и чего-то хочет.

Она не выдержала этого молчания и спросила первой:

— Что-то случилось?

— Я договорился по поводу отправки Василия в путешествие с неясной конечной целью. Печенье от Булата в гроб положил.

— М, круто.

Её голос звучал так же ненатурально, как и его голос, это было слишком очевидно, чтобы не стать проблемой. Министр стоял в центре комнаты и ждал, опять глядя на Веру так, как будто она должна что-то сделать. Она не делала ничего. Он добавил с большим значением:

— Если вы хотите на него ещё раз посмотреть, у вас последний шанс.

Она промолчала. Он подождал и добавил, внимательно глядя ей в глаза:

— Ещё есть пять минут, его сейчас грузят. Хотите?

— Не хочу.

Он коротко глянул на «часы истины», сразу же резко отводя глаза, как будто сам себя ругая за этот невольный взгляд. Он выглядел так, как будто был не готов к её отказу, у него был план действий, но она повела себя не по плану, и это сломало ему стратегию, теперь он был растерян и не понимал, что дальше делать. Она сочувственно шмыгнула носом и подняла брови, шепча с ноткой издёвки:

— И что же теперь?

Он резко посмотрел на неё живым и цепким взглядом, как будто переключил режим лица с запланированной маски на обезоруживающую откровенность, на которую в последнее время вполне уверенно ставил всё чаще:

— У него есть татуировка на левой пятке.

Вера не отреагировала никак — она была готова к этой новости. Министр добавил:

— Опрокинутые песочные часы, чёрные.

Она молчала, он смотрел на неё так, как будто свои карты уже открыл и теперь её ход. Она спросила с циничной улыбочкой человека, которому карты сунули, а правил не рассказали, так что он заранее ни на что не надеялся:

— Зачем вы мне это говорите?

Он поднял бровь:

— Не нужно было?

— Зачем вы вообще пришли? Общайтесь с Кайрис, если ей будет не хватать информации — пусть приходит, работает, отчёты пишет. К чему эти сложности?

Он поморщился с раздражением и досадой, вздохнул:

— Вера... Мне не нужно было бы этим заниматься, если бы вы сами мне всё говорили.

— А вы каждую свою мысль мне выкладываете?

Он посмотрел на неё красноречивым взглядом, она усмехнулась:

— Вам бы понравилось, если бы тупо каждую вашу мысль мне приносили в письменном виде? Абсолютно любую, даже случайную, даже очевидно глупую или неприличную, любой бред, который взбрёл в голову на секунду, а потом вы сами же поняли, что это бред.

Он не ответил, она закатила глаза и скорчила рожицу:

— Дайте угадаю — «э-то дру-го-е»? — Резко сделала серьёзное лицо и качнула головой, понижая голос: — Нет, это не другое. Мы оба люди, у нас одинаковые головы, и нам обоим не нравится, когда там роется кто-то чужой, а потом отчёты строчит. Это вторжение в личное пространство. Может быть, я не могу с этим бороться, но я не обязана делать вид, что это нормально. Это не нормально. Мне это не нравится. И разговаривать с вами об этом я не хочу. И не буду. На ваше счастье, вам это и не нужно, вы любую информацию можете получить вопреки моему желанию. Как удобно, да?

— Вера... — он опять выглядел так, как будто она занимается ерундой и ведёт себя как ребёнок, мешая ему делать его важную взрослую работу. Она села поудобнее, готовясь игнорировать его хоть до посинения.

Он помолчал, посмотрел на стул напротив неё, отвёл глаза, потом всё-таки подошёл и сел, положил ладони на стол и сказал терпеливым голосом воспитателя ясельной группы:

— Ладно, если вы не хотите говорить, я буду говорить.

Она промолчала. Он посмотрел на неё раздражающим взглядом снисходительного взрослого, который играет по правилам детей, чтобы дети кушали кашу:

— Вы согласны меня слушать?

— У меня есть выбор?

Он на секунду прикрыл глаза, медленно глубоко вдыхая, как при упражнении на концентрацию, открыл и ровно сказал:

— Да. Если вы не хотите со мной разговаривать, я уйду работать. Мне есть чем заняться и помимо вас.

Она фыркнула и мысленно добавила: «А тебе нечем, бесполезная, бессильная, никому не нужная Призванная, сиди здесь в четырёх стенах, пока мы анализируем информацию из твоей головы без тебя».

«Кайрис, я честно не понимаю сакрального смысла этого визита. Скажи ему, пусть идёт куда хочет.»

Министр посмотрел ей в глаза взглядом «да подавись, долбанутая», нажал пальцем на невидимый под волосами наушник и сказал:

— Кайрис, свободна. Жди меня в переговорной.

«Позёр. Для меня было сказано, а мысленно сказал совсем другое. Он меня дурой считает?»

Она усмехнулась и сделала глупый наивный голос:

— Может, тогда уже в пустыню прогуляемся? Чтобы точно один на один.

— В пустыне вы будете готовы меня выслушать? — уточнил он тоном «ты больная и это не новость». Она радостно закивала, он с каменным лицом достал из-под одежды амулеты, разобрал шарик для телепортации, поменял «маяк», собрал заново и встал, ироничным жестом приглашая Веру к себе поближе. Она подошла вприпрыжку и остановилась по стойке смирно. Он провернул амулет и телепортировал их в пустыню Сун.

***

Над пустыней вставало солнце, малиновая полоса горизонта пылала на востоке так ярко, что вышибала слезу, а на западе ещё были сумерки, тёмно-синие и туманные. Ногам было так холодно, как будто они были по щиколотку в снегу, каблуки медленно погружались в песок, ей пришлось сделать несколько неловких шагов на месте, чтобы сохранить равновесие. Министр посмотрел на неё с выражением лица «ты заслужила это всё и гораздо большее», Вера тут же изобразила неуклюже подвёрнутую ногу, от чего министр растерял пафос и бросился её ловить, она с трудом сдержала смех, его было почти жалко.

Но, оказавшись в его руках, она внезапно потеряла желание над ним издеваться, как будто режим настроения сменился. Она не понимала, что происходит, поэтому молчала, он держал её за плечи двумя руками и смотрел в горизонт, как будто тоже чего-то не понимал. Потом коротко глянул ей в глаза и сказал шёпотом:

— Вера, я не хочу с вами ссориться.

— Чем я могу вам помочь?

— Вы готовы меня слушать?

— Говорите.

— Давайте сядем, — он осмотрелся, она тоже — вокруг был песок без малейших ориентиров, на горизонте угадывались неровности, которые Вера на чистой интуиции определила как круглые палатки кочевников, за которыми должен начинаться пригород дворца Сун.

Министр снял пиджак, бросил его на песок и сел на край, пригласив Веру садиться рядом, она села, посмотрела на горизонт, потом на министра. Он очевидно нервничал, собираясь с силами, потом нарочито ироничным тоном заговорил:

— Сказочка в порядке бреда. Ваш... знакомый, с такими же татуировками и таким же телосложением, как у Василия, ушёл от вас не из-за ребёнка от другой женщины. Этого ребёнка вообще не было, и женщины, вероятно, тоже не было. Он не женился и не уезжал на войну, его просто отозвали. И он впарил вам легенду, в которую вы были готовы поверить.

— Ого, — нервно улыбнулась Вера, — продолжайте.

— Он не человек. И отправлен в ваш мир он был конкретно ради вас. Потому что вы — тоже не человек. Те, кто его отправил, об этом знали, вы имели для них ценность, они за вами следили, но потом он попался вам на глаза и перешёл черту. Сначала это было удобно, он мог следить за вами эффективнее, но потом вы слишком сблизились, и его командование решило его от вас убрать подальше.

— Впечатляющая у вас фантазия.

— Спасибо. Или это был не комплимент?

Она посмотрела на него, поняла, что он шутит, улыбнулась чисто из вежливости, но ничего не сказала. Он опять стал серьёзным и спросил:

— Вы можете каким-то образом опровергнуть мою теорию?

— Каким?

— Вы видели его медицинские документы?

— Нет.

— Вы знали его семью? Друзей? Хоть какую-то его связь с вашим миром? — Она промолчала, и он ответил сам, с крайне удовлетворённым видом: — Нет. Потому что он пришлый, у него нет там семьи, только легенда. И он эту легенду вам рассказал. А вы поверили.

Она продолжала молчать, потому что ответить было нечего — это звучало как бред, но доказать это она не могла. Министр помолчал, потом ровно сказал:

— Расскажите о нём подробнее.

Её этот приказной тон опять вернул в состояние глобального отрицания по всем фронтам, она подняла подбородок и пропела:

— А то что? Сюда придёт Кайрис? Или сразу я к ней?

Министр крепко зажмурился и отвернулся, она физически ощущала его дикое раздражение на грани желания её ударить, или закричать, или сделать что-то невероятно разрушительное без малейшего смысла, просто чтобы больше не испытывать эту разрушительную эмоцию внутри, вытолкнув её из себя наружу не важно как.

Это ощущалось странно, обычно она в подобной ситуации поспешила бы убраться подальше, это было базовым инстинктом самосохранения, который всегда работал одинаково, «чуешь злого мужика — беги». Но сейчас он не работал. Она его чуяла, она прекрасно всё понимала, но она не хотела заниматься самозащитой, она хотела заниматься саморазрушением. Его хотелось взбесить ещё сильнее. У этого желания не было логики, не было причин, она смотрела на это желание как будто со стороны, пытаясь понять, откуда оно.

«Они опять переделали амулеты. И опять криво. Но пытаться качнуть права ещё и в этой плоскости будет окончательно бесперспективно. Ладно, подождём. Так даже интереснее.»

Она посмотрела на него как на экспонат — бронзовый от солнца профиль на фоне мутно-синего неба. Горизонт тонул в дымке, солнце поднималось, министр дышал, так размеренно, как будто тренировался быть механизмом. Потом медленно открыл глаза и сказал ровно и чётко:

— Вера... Не хотите — не говорите. Мне просто интересно. Я не знаю, чего от этих гостей ожидать, поэтому собираю любую информацию. О них и о вас. Вы должны меня понять, вы тоже любопытны.

— Любопытство? — протянула она тоном «кому вы лечите», — это именно то, что вами движет?

— Да.

— Врёте.

Он помолчал и кивнул:

— Да.

Он не смотрел на неё, продолжая сидеть ровно и изучать песок где-то вдали, она покивала, усмехнулась и отвернулась. Потом жестом дирижёра подняла ладонь и положила министру на колено, мигом ощущая, что угадала правильно — амулет терял свой побочный эффект при физическом контакте.

— Что вы делаете?

Она усмехнулась с ностальгией — это был прекрасный вопрос, что-то из прошлой жизни, полной физических наслаждений при абсолютной душевной невовлечённости. Медленно повернув голову к министру, она ещё медленнее подняла взгляд от своей руки на его колене к его глазам, сделала абсолютно серьёзное лицо и сказала:

— Экспериментальным путём убеждаюсь, что вы опять переделали амулет против меня. И опять плохо.

Он отвёл глаза, она убрала руку, медленно отводя её всё дальше и внимательно прислушиваясь к ощущениям, злое равнодушие вернулось почти сразу, и желание поиграть на его нервах тоже вернулось. Но теперь она понимала, что оно ненастоящее. Попыталась заглянуть министру в глаза, чтобы хотя бы так понять, что с ним происходит, но не поняла — он выглядел каменным, настолько сильно, что были бы они в горах — он бы слился с пейзажем.

— Чего вы так боитесь, господин министр?

— Неизвестности, Вера. Её все боятся. А на меня её за эту ночь столько вылили, что я в ней тону. Мы знали, что существуют другие миры, это давно известно. Но мы были уверены, что прийти оттуда могут только Призванные. А теперь оттуда пришли наркоторговцы, спецотряды и долбаные вампиры, которые говорят на вашем языке и знают о вас больше, чем я.

— Так чего вы боитесь?

— Того, что они вернутся. Гораздо более подготовленные и осознающие, с кем им предстоит сражаться. Они действительно приходили подчищать грязь за своими, но встретили меня и увидели на мне ваше благословение. И теперь они знают, что вы здесь. Если они следили за вами в вашем мире, то там они вас потеряли. А теперь нашли здесь. Значит, они будут следить здесь. Дракон, управляющий вероятностями — это не я, это вы, Вера, и вы имеете для них значение. Они знают о вашей силе, у них есть понимание того, как это работает, а у меня нет, у меня ничего нет, я буду с ними сражаться карандашами, вы понимаете это?

Он посмотрел на неё прямо, с такой силой, что она отвела глаза, потом опять посмотрела и сказала предельно мягко:

— У вас богатая фантазия, и это не комплимент.

Он нахмурился и отвернулся, она посмотрела на свою ладонь и стала загибать пальцы:

— По факту, без фантазий и домыслов, что мы знаем? Первое — в ваш мир пришли контрабандисты из другого мира, торговали наркотиками, пока могли. Второе — за ними пришли силовики и покрошили их всех, нагло и шумно, как будто задерживаться в этом мире не собираются. Если бы ваши броненосцы туда не сунулись, вампиры бы доделали свои дела и ушли, закрыв портал с той стороны — то, что он был открыт, прокол их пограничников, это их слова. Третье — их язык похож на мой язык.

— Похож? — тихо уточнил он, она кивнула:

— Вы можете не слышать разницы, но я слышу, это не мой язык, я его тоже понимаю не идеально. Ваш цыньянский для меня звучит похоже на несколько разных языков моего мира, я на них не говорю, поэтому чисто так, как музыка. Милка подтвердила, кстати. Для неё тоже. Вы когда фильмы смотрели в моём телефоне, что-нибудь угадывали?

— Нет.

— Ладно, оставим пока этот вопрос. Дальше. У одного из вампиров татуировки в тех же местах, что и у человека, с которым я была знакома в моём мире. Что это доказывает? Ничего.

Министр фыркнул, Вера повторила с нажимом:

— Ничего! Ладно, можно предположить в порядке бреда, что в моём мире тоже бывают порталы в другие миры, оттуда приходят наркоторговцы и за ними посылают вампирские спецотряды зачистки, и я случайно встретилась с одним из этих вампиров. Ну и что дальше? Мы прекрасно провели время, потом моего вампира перевели служить в другое место, и он ушёл без малейших попыток остаться. Всё.

Министр молчал, Вера подождала реакции, не дождалась и добавила:

— Если бы их целью была я, он бы не ушёл. Или вместо него пришёл бы кто-то другой. С тех пор, как он ушёл, прошло несколько лет, за это время со мной много чего случилось, но я ни разу больше не столкнулась ни с кем, хотя бы отдалённо похожим на него. Я бы обратила внимание, он выбивался из любой толпы. Но я не встретила никого, ни разу. Плевать им на меня, у них были свои дела, и в моём мире, и в вашем. Они их порешали и пошли дальше. Я им не нужна, им есть чем заняться и помимо меня.

Он так зажмурился от этих слов, как будто она ему их в лицо бросила, и она только тогда поняла, что невольно его процитировала. Министр сгорбился и схватился за голову, глухо выдохнул:

— Чёрт, Вера... Прости. Я не должен был этого говорить, я так не думаю. Меня просто страшно бесит чего-то не знать и не понимать, а я в этой ситуации не знаю и не понимаю вообще ничего. И я пытаюсь узнать, а ты упираешься как... Мне негде больше взять эту информацию. А она мне нужна. Их пришло восемь человек, восемь! И мы с ними еле справились, тридцать моих и двадцать четыре Дарреновых, пятьдесят четыре бойца против восьмерых! Если их придёт сотня, они полстраны захватят, наши очнуться не успеют. А я понятия не имею, что им противопоставить, кроме карандашей и вашего благословения. Вы спрашивали, как мне их экипировка — шикарно их экипировка, нам так не жить. Помните, вы автомат рисовали, который сквозь стены стреляет? Вот у них такие, но лучше. И бронежилеты, наши специалисты сравнили их материал с тем, который в вашем рыболовном наборе — это он. Гранаты, взрывчатка... Про магические амулеты я вообще молчу, их магия отличается от нашей, но наши специалисты даже без полного понимания видят, что она куда более эффективна и гораздо менее энергозатратна.

— Вы захватили их оружие?

— Да. Высоколобые Даррена всё забрали, но я припрятал для тебя один автомат. Только за ним сходить надо, он там остался, на точке. Никто не знает, только Кайрис. Не говори ни с кем об этом.

Она кивнула и отвела глаза — сгорбленный министр выглядел жалко, ей не хотелось на него смотреть. Он сгорбился ещё сильнее, потом лёг головой ей на колени, повернулся на бок и уткнулся лицом ей в живот, глухо прося:

— Вера, прости меня.

Она опять ощутила перемену в своём отношении ко всему миру, как только он к ней прикоснулся. Мягко погладила его по волосам, с силой сжала плечо и оставила руку там, тихо сказала:

— Всё будет хорошо. Наш мир им не нужен, они просто сделали свою работу и пошли домой. Если к ним ещё и Василий вернётся, они будут вообще окончательно довольны, и забудут сюда дорогу.

— Надеюсь, — он перевернулся на спину и лёг удобнее, Верина рука оказалась на его груди. Она погладила линию воротника, потом ниже вдоль пуговиц, нащупала под тканью рубашки ткань чёрной безрукавки и сунула пальцы между пуговиц, остро ощущая этот переход между шершавым хлопком рубашки и гладким шёлком безрукавки. Там было так горячо, как будто она ему под кожу руку сунула, а не под одежду, солнце тоже грело всё сильнее и светило всё ярче, заливая весь мир малиновым и превращая кожу в металл. Министр медленно поднял руку и стал расстёгивать пуговицы. Вера свою убрала, но он поймал её за запястье и положил её руку обратно, но теперь на безрукавку, прижал сверху своей ладонью и спросил:

— Нравится?

— Конечно.

— Значит, делай так всегда.

Она смотрела на его смуглую руку поверх её бледной, лежащей на чёрном блестящем шёлке, солнце красило всё в бронзу и золото, погружая в ощущение нереальности на грани сна.

— Не страшно? — она посмотрела ему в глаза, он усмехнулся:

— Я и так задолжал судьбе. Я сегодня отвоевал без единой царапины, хотя вероятность не вернуться была сильно выше средней. Но вероятности на меня не распространяются, судя по всему. И это делаешь ты, Вера. Я много читал сказок про драконов, и себя считать потомком драконов мне очень нравилось, но до твоего появления я так не мог. Дракон, управляющий вероятностями — это ты. И я единственный это почуял сразу. Возможно, у наших предков драконов всё-таки было что-то общее, позволяющее узнавать друг друга. Соберусь в храм, задам наставникам этот вопрос.

— Когда поедете?

Он поморщился и вздохнул:

— Как только смогу. Проблема в том, что каждый раз, когда я отлучаюсь из столицы хотя бы на несколько дней, там начинает твориться беспредел. Так что отход надо хорошо подготовить.

— Я пожелаю вам удачи, — с серьёзным видом кивнула она, он рассмеялся и погладил её руку, постепенно перестал улыбаться и попросил:

— Расскажи мне о нём.

Она помрачнела, но кивнула:

— Что вы хотите знать?

— Всё. Какие у вас были отношения?

— Прекрасные.

— Вы поняли, что я имею в виду.

— Вам оно надо?

— Если бы мне было не надо, я бы не спрашивал.

— Мы встречались. Полноценно, со всеми необходимыми компонентами полноценного офигенного встречания, не долго, но очень круто. Я видела и щупала каждый сантиметр его тела, и лазила ему пальцами в рот, никаких змеиных клыков там не нашла, если вас это интересует.

— И как это у вас называется? Как бы вы его мне представили?

Она посмотрела на него с намёком, что его шутка не смешная, он изобразил абсолютное удовлетворение уровнем своей шутки, и желание усугубить:

— Вот идёте вы с ним, навстречу я, вы говорите ему: «Знакомься, это Кан Шеннон, мой министр. А это...» кто? Жених? Друг?

Вера помрачнела ещё сильнее, изобразила натянутую несерьёзность и призналась:

— Не знаю... Называть такого человека бойфрендом и относиться к нему как к чему-то временному, что чисто веселья ради... как-то странно, оно не клеится. Бойфренд — это что-то такое оптимистичное, с модной стрижкой и дурацкой музыкой в плейере, для кого важно, что надеть и куда пойти на свидание. А когда человек оценивает жизнь с точки зрения «жив и хорошо, есть еда и горячая вода — вообще отлично», то для него в принципе мало что важно, и если я попадаю в список того, что важно, то это офигенная честь, и начинаешь очень осторожно подбирать слова. «Бойфренд» это хреновое слово, и «мой парень» как-то слабо, и «мой мужчина» фигня какая-то, как будто я с ним мужу изменяю или просто трахаюсь без обязательств. Такого человека хочется называть как-то по-особенному.

Она замолчала, он спросил с настолько равнодушным видом, что только слепой и глухой не понял бы, насколько ему не всё равно:

— Почему не по имени?

Она сделала вид, что это обычный вопрос и дала обычный ответ, чуть улыбнувшись, как будто это ерунда и забавно:

— Я почти уверена, что он назвал ненастоящее имя.

— Почему вы так решили? Вы видели его документы?

— Документы видела, имя там было то, которое он назвал, но он на него не отзывался. Как будто не его зовут. А потом такой типа «ой, это же сегодня я». Я палила его на этом, но он отшучивался и просил не спрашивать. Я не настаивала, нам было, о чём поговорить. Он про детство охотно рассказывал, про учёбу, про книги, мы обсуждали какие-то философские вопросы, конкретные годы жизни не обсуждали, мы договорились один раз и потом просто опускали эти моменты.

— Вам не было интересно?

— Было, но у меня было интуитивное ощущение, что приятного там мало и вспоминать это он не хочет, поэтому я не докапывалась и его не пытала. Я подозревала, что он в программе защиты свидетелей или чего-то в этом духе, потому что он просил его не фотографировать. Плюс шрамы его, у него их было реально много, и они выглядели кошмарно, совсем не уровня «упал с велика». Я сначала фантазировала про секретных агентов, потом узнала его поближе и передумала — он слишком простой и открытый человек для такой работы, и очень невнимательный, если бы он был агентом, он бы сразу спалился. Решила, что он просто солдат необъявленных войн, а фотографироваться не хочет из-за шрамов. В моём мире так бывает, что люди воспринимают себя только на экране, и у них ощущение, что, если нет фотографий, где он некрасивый, то он как бы и не некрасивый. Я не заставляла его. Я фоткала его вещи. И отбирала его вещи. Одна из зажигалок в моей сумке — это его. Он не курил, но зажигалку носил всегда. Я вообще не понимала, как в армии можно не курить. Ну, я не знаю, может там он и курил, но при мне — никогда.

— Так как вы его называли?

— По-разному. Иногда ради прикола называла сержантом и по фамилии, отдавала приказы типа «отставить печальку» или «заступить на дежурство по кухне», он смеялся. Ему нравилось. Иногда называла «мистер Гибс», это... — Она медленно глубоко вдохнула, пытаясь придумать, как это объяснить, потом махнула рукой: — Это сокращение от названия ресторана, в котором мы познакомились. Когда я оставила ему свой номер на салфетке, я это сделала для того, чтобы побесить Милку и того убогого, которого она мне нашла, я не думала, что он мне реально позвонит. Обычно парни не любят девушек, которые подкатывают к ним сами, их это настораживает, они ждут подвоха и отказываются, во избежание. Есть небольшой процент парней, которые воспринимают женские подкаты как должное, но они обычно либо очень богатые, либо очень красивые и уверенные в себе. Этот не выглядел ни богатым, ни уверенным.

Министр усмехнулся и голосом вредины прошептал:

— А «часы» говорят, что вы врёте.

Она тихо рассмеялась, кивнула:

— Ладно, он выглядел уверенным. Но очевидных причин для этой уверенности у него не было, так что я не рисковала. Мужики обожают делать уверенный вид, не имея для этой уверенности ни малейших оснований, я всю жизнь эту клоунаду наблюдаю, меня больше впечатляет, когда они этого не делают, чем когда делают. Я думала, он не позвонит. Но он позвонил сразу же, как только я вышла из ресторана. Сказал, хотел убедиться, что номер правильный. Я ему через витрину помахала и положила трубку. Сохранила его в контактах как «Красавчик Гибсон», «Гибсон» — это ресторан, я всех подписываю с местом встречи, чтобы не забыть потом, кто это и откуда. А он потом увидел это в моём телефоне и долго смеялся, сказал, что это будет его новый позывной. Потом страницу в интернете создал с этим ником, выкладывал там фотки неба, цветов и птиц, я какое-то время следила за ним, когда мы расстались.

— Скучали?

— Нет. Мне просто было приятно знать, что он жив. Я его отпустила легко, как только он попрощался. С такой ситуацией по-другому никак, он сделал то, что считал правильным, я его поняла, всё.

— А потом?

Она посмотрела на него непонимающе, он уточнил:

— Когда он развёлся? Вы не хотели опять с ним встретиться?

— Он не хотел. Он не пришёл — значит, не хотел.

— А вы почему не пришли?

— Потому что я не уходила.

Он промолчал, Верины слова повисли в воздухе, медленно плавясь под яростным солнечным светом и становясь всё мягче и слабее, пока не истаяли полностью. Министр смотрел ей в глаза так внимательно, как будто наконец нашёл там покой. Сжал её руку чуть сильнее и сказал:

— Вы его не любили. — Теперь она молчала, а он ждал, пока слова расплавятся, обнажив слабость, кивнул сам себе, признавая эту слабость, и добавил: — Если бы вы его любили, вы бы нашли в себе силы переступить через обиду, гордость и страх.

Она цинично усмехнулась:

— Если бы он был главной любовью всей моей жизни, я бы не нашла ему замену за неделю.

— Врёте.

Она закатила глаза:

— Ладно, не за неделю, там чуть больше прошло, не суть. Суть в том, что я нашла, я не сидела остаток жизни у окна, вздыхая и вспоминая, как нам было хорошо. Я жила дальше. А если бы я была главной любовью его жизни, то потом, когда он узнал, что ничего его больше не связывает, он мог бы прийти ко мне, и наличие парня его бы не остановило. Выяснить, как у меня дела и не думала ли я о том, чтобы попробовать ещё раз, просто спросить — это не измена и не преступление. Он мог бы мне позвонить, если страшно смотреть в глаза, мог написать, если совсем страшно, что голос дрогнет, но он этого не сделал. Он просто уехал туда, где он себя чувствует в своей тарелке и где у него всё получается. И главный вопрос, который должен у меня возникнуть в связи с этим — он все проблемы в жизни будет так решать? Типа «я не знаю, как жить эту жизнь, ничё не понятно, сильно сложно, поеду-ка я лучше на войну, там всё просто и привычно» и ушился. Тактика победителя.

— А если он действительно агент и его отозвали? Если у него не было возможности остаться, даже ради вас?

Она фыркнула:

— Если бы хотел, он бы нашёл способ. Если бы он всерьёз планировал прожить со мной остаток жизни — пришёл бы и рассказал правду, так бы и сказал — Вера, я вампир, ты дракон, я за тобой слежу, ты управляешь вероятностями, вот поуправляй как-нибудь так, чтобы мы свалили от моего начальства и нас не поймали, а потом мы выиграли в лотерею и жили долго и счастливо на берегу моря. И я бы сделала.

Министр смотрел на неё и тихо смеялся, она опять видела в его глазах нежную взрослую снисходительность, это бесило, она перестала улыбаться:

— Я во все эти сценарии «каменной стены» не верю. Когда один человек в семье тащит, а второй на нём едет и выполняет приказы, это не пара, это фигня какая-то. И разобьётся эта фигня ровно тогда, когда «сильный» вдруг окажется в слабой позиции, а это гарантированно рано или поздно случится, нельзя прожить жизнь, ни разу не споткнувшись. Если два человека идут рядом и поддерживают друг друга, то споткнётся один — второй поможет удержать равновесие, и все будут в порядке. А если один на другом едет, то споткнётся один — рухнут оба, и поломаются гораздо серьёзнее. Так всегда происходит. И когда один говорит — «я буду решать вопросы, а ты будешь наслаждаться жизнью», это наивный бред. И ладно если он просто балабол ради потрахаться, но если он всерьёз в это верит, он дурак и сломает жизнь себе, своей паре, и, не дай бог, детям. На этом нельзя строить отношения.

— Тогда почему вы не позвонили первой, когда узнали, что он развёлся?

— Потому что у меня парень был, может быть, не любовь всей жизни, но вполне хороший человек, который такой подлянки не заслуживал. Я за мужиками никогда в жизни не бегала, и начинать с этого вампира грёбаного не собиралась. Не пришёл — и не надо. Не самая большая потеря в моей жизни.

— А какая самая большая?

— Самая большая оставила на память ключи от мотоцикла.

Он отвёл глаза, как будто уже жалел, что спросил, повисший в воздухе вопрос и ответ уже истаяли до скелета, который каким-то образом выбрался из шкафа и портит интерьер. Тишина давила, этот скелет становилось всё сложнее не замечать им обоим, министр опять посмотрел Вере в глаза, откровенно виновато, как будто даже извиняться за этот вопрос опасался, чтобы не подчеркнуть его ещё раз. Она решила, что наступивший на ногу должен просто подставить ногу, чтобы ему наступили в ответ, и тогда всем станет легче, и спросила:

— А у вас какая самая большая?

Он нервно усмехнулся с долей облегчения и изобразил бодрость:

— О, у меня целая коллекция! Если хотите самую большую, то это, без сомнений, был Большой Бо, один из гладиаторов, которых я тренировал. Он очень здоровый был, ростом как Артур и в ширину как два Артура, просто огромный, и силищи как у быка. Но у него с головой что-то было, я не знаю, врождённое это или болезнь какая-то, он плохо соображал, такой, как ребёнок — шуток не понимал, доверчивый очень был, разговаривал плохо, со всеми хотел дружить и всем хотел понравиться. Радовался, когда его хвалили, плакал, когда кому-то было больно. Я его сразу назначил личным телохранителем и везде водил с собой, я был травмированный, а бойцов было два десятка, если бы они захотели меня убить, они бы меня толпой раздавили. А Большого Бо — нет, он их всех мог раскидать, поэтому я без него вообще никуда не ходил.

— И что с ним случилось?

— Его убили, свои, во сне, хитрым сволочным способом. Он спал под моей дверью, мимо него ко мне пройти было нельзя. Я понял, что я следующий, и сбежал. Он мне иногда снится, советы даёт... Такая чистая душа, вообще ни за что умер. Родился бы в Карне, сто лет бы жил, горя не знал, землю пахал, детей катал на себе. Но он родился в империи, где детей как грязи, поэтому родители его продали, как только нашёлся покупатель, который предложил хорошие деньги. А покупатель его продал перекупам в городе, там его купили на каменоломни, а потом ещё раз перепродали в цирк, когда он вырос и стало понятно, что он боями больше заработает. Свиньи. Цыньянцы не люди, вы правильно говорили, надо завоевать эту страну хотя бы для того, чтобы запретить рабство и бинтование ног, и научить их не рожать больше детей, чем они могут прокормить, чтобы потом не избавляться от них, как от лишнего рта. Дикари. Противозачаточный амулет стоит денег, да, но ребёнок стоит больше, это даже тому, кто считает на пальцах, давно должно быть понятно. Но они думать не умеют, они умеют только слушать приказы. А тем, кто отдаёт приказы, выгодно иметь как можно больше рабов, потому что, чем их больше, тем они дешевле. И аристократы там тоже свиньи, дети предателей, там половину вырезать без суда — мир станет только лучше. Так... — он отпустил её руку и потёр глаза, медленно глубоко вдохнул и сказал: — Вера, вот опять... Что вы со мной делаете? Я не должен был этого говорить. Никому не говорите, что я такое сказал.

— Хорошо.

— Нам пора.

Он продолжал лежать и тереть глаза, она ровно спросила:

— Куда?

— На завтрак, я есть хочу. И спать хочу. Но мне нельзя, а вот вам — очень надо. Я отменю ваши встречи, поешьте и ложитесь, я вас в обед разбужу. Хорошо?

— Ладно. Пойдём.

Он полежал неподвижно ещё несколько минут, потом всё-таки встал, пошатнувшись как пьяный, немного постоял, собрался и телепортировал их на третью квартиру.

***

На третьей квартире министр отправил её переодеваться к завтраку, а сам ушёл отдавать распоряжения. Когда он вернулся, она сидела на краю кровати в одном носке и смотрела в пространство, мысленно слушая белый шум. Когда министр вошёл, она даже не заметила, и испугалась — обычно она чуяла его приближение сильно заранее, он никогда не был для неё сюрпризом. Он заметил, что она вздрогнула, остановился на половине шага и спросил:

— В чём дело?

— Я вас не чувствую в этом амулете. И поэтому пугаюсь, когда вижу.

Он немного смутился, как будто ему самому не нравилась эта ситуация, но потом сказал вполне уверенно:

— Вера, они нужны, ради вашего же блага. Я не могу сейчас это объяснить, напомните мне позже, когда я буду чуть более способен рассуждать, я объясню.

— А в двух словах?

Он нахмурился, помолчал и ответил:

— Без амулетов люди рядом с вами ведут себя как пьяные или больные. От этого никому не лучше, вам в том числе. Вы же не испытываете от этого чего-то ужасного? Вам не больно?

Она задумалась, прислушиваясь к себе и пытаясь найти внутри какие-то чувства, но не могла. Пожала плечами и признала:

— Вроде, нет.

— Пойдёмте завтракать.

Он протянул ей руку, она взяла, опять внимательно прислушиваясь и не слыша ничего. Он телепортировал их в «Кота», прямо к своему столу, где уже было накрыто и не было никого, кроме них. Министр сел на место Двейна у стены, Вера села рядом с ним, кивнула в ответ на приглашающий жест министра, интуитивно читающийся как «приятного аппетита» — он молчал, она молчала, как будто им обоим было совершенно не нужно говорить. В этой тишине стали отчётливо слышны голоса за соседним столом, там отдыхали бойцы, Вера узнала голос Мартина и ещё нескольких парней, чьих имён не помнила, и голос новенького, который впечатлённо рассказывал о прелестях работы под Вериным благословением. Она коротко глянула на министра, убеждаясь, что он тоже слушает, он чуть улыбнулся. Новенький сказал восхищённо-завистливым тоном:

— Ясное дело, Шен кидается в самое пекло без малейших сомнений, с таким тылом. Я бы тоже кидался.

Кто-то из парней усмехнулся:

— Он и до неё так делал.

Ещё кто-то рассмеялся и добавил:

— Он и похлеще делал, — все рассмеялись громче, новенький спросил:

— Это его жена?

— Это его Призванная.

— Так Призванная, вроде, не замужем?

— Не замужем, — опять рассмеялся весельчак, новенький усмехнулся:

— Ну так тогда не его.

Весельчак насмешливо пропел:

— Ну так можешь попробовать ему это сказать.

Все заржали, министр тоже улыбнулся, Вера отвела глаза. Новенький спросил:

— И чё будет?

Весельчак шмыгнул носом:

— Мы будем скучать по тебе.

Парни опять рассмеялись, новенький тоже уже веселился, но продолжал изображать тупенького:

— Чё, нельзя?

— Лучше не надо.

— Понял, принял.

Все опять рассмеялись, потом заговорил Мартин, доброжелательно, но очень серьёзно:

— И кстати, если тебе покажется, что она с тобой флиртует — не обольщайся, тебе кажется. То, что она тебе улыбается, не значит абсолютно ничего. Она тебя с тем же лицом пошлёт, и с тем же лицом зарежет. Эрик на спор пытался её поцеловать, она ему кусок губы откусила.

Новенький присвистнул:

— Круто. И что Шен с ним сделал?

— Этого никто не знает, но Эрику не понравилось. И спрашивать об этом Эрика я бы тебе не советовал, просто не надо.

Парни тихо мрачно рассмеялись, замолчали, потом новенький спросил:

— А почему её все по-разному называют?

Мартин ответил очень серьёзно:

— Потому что дураки. Она ведёт себя с ними как с друзьями, и они расслабляются, и выкладывают ей вещи, которые лучше бы не выкладывать никому. А она это делает не из большой доброты, а ради сбора информации. И, будь уверен, она точно знает, на каком уровне она, и на каком уровне все остальные. И если она будет не в настроении, или её как-бы-друг её чем-то взбесит, она этого как-бы-друга поставит на место, будет очень обидно. Ричи уже ощутил на своей шкуре. Думается мне, и Барт скоро ощутит, и все остальные возомнившие. Лучше называй её госпожой, от греха подальше, к слугам она добра, временами даже щедра и милостива. И вообще, будь с ней максимально вежлив, она очень полезный покровитель.

— Из-за удачи?

— Из-за удачи тоже. А ещё она лечит. Никто не знает как, но врачи подтверждают. Двейна только она нормально накормить может.

Вера посмотрела на министра, он беззвучно прошептал:

— Барт тоже может, парни не в курсе. Не говорите никому.

Она кивнула, новенький спросил:

— А что с Двейном? Кем он работал?

Мартин ответил:

— Заместителем главы отдела. Он и сейчас им работает.

— Он же лежит?

— Это временно.

У Веры завибрировали «часы истины», но она не подала вида. Новенький ответил недоверчивым тоном:

— Цыньянским главам благородных домов по закону Карна нельзя иметь больше тридцати солдат охраны, и у Шена их ровно тридцать, всегда было. Если он взял сюда меня, значит, один из тридцати выбыл, и я уверен, что это Двейн, потому что остальные в порядке. Я слышал, как врач говорил, что ему максимум три месяца осталось.

Мартин понизил голос:

— А ты поменьше слушай то, что не для твоих ушей. Здоровее будешь.

Новенький фыркнул:

— Это из-за того, что он узкоглазый? Шен тянет своих?

— Не твоего ума дело.

— Понятно, везде одно и то же. Я думал, хоть в спецотделах нормально чины раздаются, по заслугам, а не по родственникам.

— Рот закрой, — тихо предложил Мартин. Новенький усмехнулся:

— А то что?

— А то я закрою!

Этот резкий переход от доброжелательного спокойствия к угрожающему рыку пустил такую тяжёлую волну по всему зданию, что притих даже первый этаж. Вера смотрела на свои руки, покрывшиеся мурашками целиком, прислушивалась. Тишина провисела долгие несколько секунд, потом Мартин опять заговорил тихо и доброжелательно, как человек, который не устроит здесь кровавую бойню исключительно потому, что уважает труд уборщицы:

— Ты ничего не знаешь, и не узнаешь, потому что это не твоего ума дело. Двейн лучший из нас, ты ему ботинки чистить не заслужил ещё, не то что рот открывать.

Тишина продолжала висеть над залом, тяжёлая и холодная, Мартин повысил голос совсем немного, но даже это прозвучало страшно:

— Понял?

— Понял, — тихо ответил новенький.

— Ешь молча.

В абсолютной тишине агрессивно застучала единственная ложка, Вера была почти уверена, что это ложка Мартина. Через время зашевелились другие парни, тоже стали молча есть, Вера наскребла в себе немного смелости, чтобы посмотреть на министра, но он смотрел на свои руки. Она отвела глаза.

«Спрашивать, говорил ли он с Двейном, смысла нет — если бы было, что сказать, он бы уже сказал. Если молчит, значит, либо не спрашивал, либо всё прошло плохо и говорить об этом он не хочет, потому что это его провал.»

Она придвинулась к министру поближе, молча обняла его руку двумя руками и прижалась щекой к плечу, закрывая глаза и посылая удачу ему, его Двейну, и всему, что для него важно.

***

Дом Кан опять был в дыму, но на этот раз гораздо сильнее. Она шла по дорожке вокруг Дворца Принцессы, ощущая жар, поднимающийся снизу, он обжигал лапы, пришлось ускорить шаг. Свернув за угол дворца, она увидела ступеньки, которые выступали из текущей внизу реки плотного дыма, прыгнула на них и остановилась, там было прохладнее и легче дышать. Пахло старым камнем и старым деревом, замшелым, источенным годами и равнодушием. Но в застойном многослойном воздухе угадывался тонкий пласт чего-то свежего, он манил и она пошла по его шлейфу как по тропинке.

Шершавый камень дорожки попетлял между стенами пустых мёртвых домиков для слуг и вывел её к Саду Камней, она пошла между ними, оглядывая нависающие громады, как будто шла по зимнему лесу в самый трескучий мороз, окружённая вечнозелёными древними елями, которые глубоко спят под тоннами снега, ожидая весны и тепла. Их можно было бы перепутать со скалами, но она была не настолько слепа — она чуяла в них жизнь, старую, спящую, но очень крепкую, способную пройти и преодолеть, а потом восстать и воссиять как в первый день сотворения мира. В этом было что-то от звёзд.

Внезапное ощущение, что она здесь не одна, прошило окружающее спокойствие тонкой струной, которая молчала, но напрягала. Обернувшись в сторону неясного движения в сухих ветвях клёна неподалёку, она заметила это движение более отчётливо — мягкие плавные петли, одна на другой, они двигались как шестерёнки огромного механизма, пересекались и накладывались, гипнотизируя, не давая уловить начало и конец, как будто были непрерывны.

А потом из гущи петель сверкнули жёлтым угольки глаз, настолько отважно неравнодушные, что их прямой взгляд прозвенел как вызов в этом царстве вялости и безынициативности. Эти глаза молчали, но требовали, и она ответила — выровнявшись, встав на все лапы устойчивее и послав в ответ такой же прямой и неравнодушный взгляд — да, мы заодно, нам одинаково не наплевать. И что дальше?

Глаза приблизились, выступая из зыбкой тени огромной змеиной головой в узорах из линий и колец, тёмный блестящий язык пощупал воздух, глаза сузились и перестали давить своей силой, отступая обратно в тень, где бесконечные петли перестали извиваться и затихли, сложившись в скульптурное панно. А потом и оно истаяло, превращаясь в дым, стекающий с голых веток клёна и расходящийся кольцом по земле. Кольцо плотного дыма приближалось, поднимаясь стеной, медленно захватывая камни и деревья, погружая всё во мрак. Она сделала шаг ему навстречу и как будто вошла в совершенно другое время, где всё было тем же самым, но ещё живым. Клён шелестел красными листьями на фоне синего неба, по нему прыгали птицы, под ним спала в зелёной траве маленькая белая собачка, кудрявая и смешная. А потом собачка открыла пылающие глаза-угольки и твёрдо сказала: «Моя девочка плачет. Сделай что-нибудь, или я сделаю». И прекрасный живой мир исчез.

Вокруг опять тонула в дыму мёртвая серость опустевшего Сада Камней, от этой потери стало так больно, что она подошла к клёну и с силой царапнула когтями его кору, обдирая сухой внешний слой и отбрасывая полуистлевшие куски прочь. Там была жизнь, глубоко внутри, слабая и спящая, но была, её нужно было просто напоить, отогреть, встряхнуть как следует...

Но её усилий было мало, даже на этот один маленький клён, в огромном мёртвом парке. Она увеличила своё тело так сильно, как только смогла, легла на сухую землю, обернувшись вокруг ствола кольцом, обхватила его покрепче и заплакала.

***

— Господин? Извините, — голос принадлежал секретарю Чи, звучал ужасно смущённо, Вера осмотрелась и поняла, почему — она уснула, обняв руку министра, и он, судя по виду, уснул тоже. Солдат за соседним столом уже не было, отпечатки ткани на щеке ощущались довольно глубокими. Она села ровно и потёрла глаза, министр хрипло приказал секретарю:

— Докладывай.

— К вам сестра пришла, ждёт в приёмной под кабинетом.

Вера нахмурилась:

— Которая?

— Я их не различаю, — смущённо пожал плечами секретарь, добавил: — Не Йори, обычно она ходит. Другая, помладше.

Вера спросила:

— Ветка на глазу нарисована?

— Нет, она без макияжа вообще.

— Высокая?

— Не знаю.

— Волосы настоящие или парик?

Брат Чи задумался, потом уверенно кивнул:

— Настоящие, она без причёски, просто с косой. И одета не особо богато. В заколках камней не хватает, я такое вообще в первый раз в жизни увидел.

Вера кивнула сама себе, посмотрела на министра, он тоже смотрел ей в глаза так, как будто считывал данные. Потом спросил:

— Отослать её?

Она качнула головой и шёпотом протянула:

— А вдруг это шанс? Мать её не любит.

— Шанс на что?

— Не знаю. Это просто путь, который открылся. Может открыться.

Министр продолжал на неё смотреть, как будто ждал ещё информации. Вера повернулась к секретарю и спросила:

— А ты случайно не обратил внимания, она не выглядела заплаканной?

— Может быть, — кивнул он, задумался и кивнул увереннее: — Да, я думаю, да. Это важно?

Она промолчала, секретарь помялся и добавил очень осторожно:

— Она ждёт с восьми утра.

— А сейчас сколько?

— Половина двенадцатого.

Вера подняла брови, секретарь медленно кивнул с большим значением, добавил:

— Она пришла вежливо, тихо и спокойно, я сказал, что господин не принимает, его весь день не будет, так что она может идти. Она сказала, что она подождёт. И с тех пор она ждёт. Сидит на диване в приёмной в одной позе, иногда кажется, что нервничает, иногда кажется, что засыпает. Выглядит плохо, я так обычно после ночи перед экзаменом выгляжу, когда полночи учил, полночи осознавал, что точно не сдам. Мне её уже жалко, если честно.

Вера опять посмотрела на министра, он смотрел в ответ так, как будто ждал реакции от неё. Она мягко предложила:

— Давайте вместе её послушаем?

Он нахмурился, кивнул секретарю:

— Иди, я скоро буду.

Брат Чи поклонился и убежал, министр посмотрел на Веру:

— Откуда вы знаете, что она плакала?

— Духи сказали. Пойдёмте на третью умоемся, и я расскажу кое-что.

Он молча встал и начал разбирать амулет, Вера осмотрела стол — кто-то убрал то, что они не съели, то есть, официанты видели, что они спали здесь. Было немного стыдно, но больше смешно.

Министр закончил с амулетом и телепортировал их на третью квартиру, Вера пошла умываться и приводить себя в порядок, вспоминала сон, думала. Потом в ванную ушёл министр, а она пошла искать в холодильнике что-нибудь перекусить, сделала два бутерброда, налила себе воды и села за стол ждать. Когда министр вышел, она предложила ему бутерброд и стала рассказывать:

— Мне снился один из духов вашего дома, я думаю. Вы говорили, у вас есть в доме змея, вы даже видели её? — Он молча кивнул, не прекращая жевать, она продолжила: — И вы говорили, что проводили ритуалы на Аллее Духов для семьи вашей матери? — Он опять кивнул. — И вы говорили, что во время ритуала вы ведёте ваших сестёр и мать за собой, и каждая остаётся возле своего духа-покровителя, а вы идёте дальше, правильно? Возле какого духа останавливается Саюри? — Министр так же молча кивнул, Вера уточнила: — Возле змеи? — Он кивнул, уже начиная смеяться, Вера улыбнулась: — Этот дух её начал считать своей, похоже. И просил меня что-то сделать, чтобы она не плакала. — Министр с философским видом пожал плечами, доел бутерброд, облизал пальцы и забрал у Веры чашку с водой, отпил половину и вернул:

— А теперь я буду рассказывать, а вы ешьте. — Она радостно откусила от своего бутерброда, он стал говорить с видом философа: — Да, я провожу для них ритуалы. Но никаких знамений от духов я не видел никогда, хотя в нормальных домах они должны быть после каждого ритуала, в старшем доме я их видел, обычно это выглядит как падающие без причины вещи или странно ведущие себя животные. Те жрецы, которые приходили в мой дом, говорили, что духов в нём нет, кроме этой змеи, остальные либо остались во дворце старшего дома в империи, либо спят, либо их никогда не было, а статуи семья поставила просто так, в честь великих предков, после их смерти. Последний царь Кан там сидит, например — хрен знает, почему предки решили, что он теперь наш дух-покровитель, он был просто воином, хорошим, но без мистических талантов. Я плохо в этом разбираюсь. Но зато я хорошо разбираюсь в мотивации поступков моей матери.

Он замолчал и задумался, Вера ждала, он очнулся и сделал вид, что этой паузы не было:

— Все визиты её дочерей ко мне всегда проходят одинаково — она присылает их донести до меня своё недовольство мной, я обязан их выслушать, поэтому я их слушаю. Перед тем, как говорить со мной, они говорят с моими слугами — все так делают, это классика карательного гостеприимства. Чтобы нежеланный гость устал злиться ещё до того, как дойдёт до хозяина дома, его пытаются максимально задержать слуги, он на этих слуг изливает свой гнев. Мои гостьи обычно плюются, швыряются вещами и обливают моих слуг водой. Ходят они обычно в гордом одиночестве, это делается специально, потому что прийти со свитой – это проявить уважение, а прийти сразу толпой благородных женщин – это вообще заявление на серьёзные дела между семьями. Поэтому приходит всегда одна какая-то, обычно это Йори, она получает от этих скандалов удовольствие. Если Йори занята, приходит Йоко, она не получает удовольствия, но старательно делает вид, она всю жизнь пытается подражать Йори и всю жизнь недотягивает. Но очень старается. Потом эта истеричка устаёт, выдыхается и я соглашаюсь её выслушать. Она мне передаёт от матери, что мать мною недовольна, что она не хочет меня видеть, потому что, когда она узнала, что я (здесь подставить мой ужасающий поступок или ещё более ужасающее отсутствие поступка), она настолько разозлилась, что разбила (здесь подставить дорогую вещь и её цену), а потом она разволновалась так сильно, что ей пришлось вызывать (здесь подставить имя самого именитого врача в городе), он прописал ей (здесь подставить самое модное лекарство от женских нервотрёпок, которое представляет собой обычное успокоительное, но при этом стоит как полконя), и после этого всего я смогу явиться к ней на порог не раньше, чем заплачу за все свои злодеяния в десятикратном размере. Потом начинается перечисление всех бед дома Хань. Посланница меня спрашивает, как я смею творить такой беспредел, когда глава дома Хань опять страдает от (подставить любую из его болячек), сестра вынуждена ходить в коротком платье (потому что сестра растёт, а платье не растёт, вот так сюрприз), а мать облапошили на бирже, заставив купить (здесь подставить самые модные акции, которые выстреливают чисто на обаянии дилера, обещающего инновации и прорывы, и прибыль тыщу процентов за три месяца, а потом дилер и бизнес исчезают синхронно). Если дилер наобещал по-крупному, обманув серьёзных людей (или их женщин), то через время он всплывает в реке с дырой во лбу и полным ртом облигаций, я тогда матери говорю, что это я ради неё старался. Иногда это неправда, но ей каждый раз приятно, даже если она эти модные акции и не покупала на самом деле. Но гораздо чаще я просто оплачиваю счета за врачей, заказываю платья и покупаю ту ерунду, которую мать якобы разбила. «Я разбила» — это её способ сказать «я хочу новое», иногда она действительно разбивает старое, специально, иногда просто убирает в чулан. Суть в том, что это всё не новости, Вера. Мне приятно, когда вы защищаете моих людей от моих долбанутых сестёр, а в последнее время для меня вообще очень важно не попадаться им, потому что они просят такие вещи, которые я давать не готов, а отказать им в лицо я не могу. Но, если совсем честно — вы не обязаны, там нет ничего такого, что я не смог бы пережить. Если вы не хотите туда идти, вы можете не идти. Я просто выслушаю обвинения, принесу извинения, подпишу распоряжения и отправлю подарки. А потом моя мать возьмёт эти подарки, выберет то, что ей понравится, а остальное продаст или подарит нужным людям, вместе с которыми уже давно измышляет способы помешать мне сохранить целостность этой страны. Она тратит мои деньги на то, чтобы мешать мне работать — это единственная причина того, что я её посланниц избегаю. Если бы она тратила на безделушки, я бы просто давал и всё, я так всю жизнь живу. Может быть, для вас, как для продукта вашего мира, её способ просить выглядит странно, но здесь это нормально, здесь женщины с мужчинами не спорят и ничего не доказывают, они сразу начинают плакать, их так учат с детства. Хочешь чего-то добиться от мужчины — заставь его поверить, что ты страдаешь без этого. Если не понимает тихих вздохов и печального вида, переходи к слезливым жалобам, если и это не работает — начинай обвинять. Моя мать заходит сразу с козырей, она размашистая женщина, на мелочи не разменивается.

Она смотрела на него с сомнением в том, что всё так просто, как он описывает, он усмехнулся как старый буддист, тихо сказал:

— Я знаю, что вам не нравится видеть меня в униженной или уязвимой позиции, мне Кайрис в отчёте написала. Я в курсе. Если вам тяжело на это смотреть, вы можете не смотреть.

— Я могу это прекратить.

Он мрачно усмехнулся и качнул головой:

— Так всё устроено, Вера, это не прекратится никогда. Я привык.

— Отвыкайте.

Он тихо рассмеялся, глядя на неё с той самой снисходительной нежностью, которая уже начинала её бесить. Она допила воду, собрала посуду и встала, заявляя, как приговор:

— Идём вместе, вы сидите за столом, я стою перед столом. Если что-то пойдёт не так — выйдете в дальнюю комнату за ширмой, типа вас нет и вы не видите, как я выкидываю её в окно.

Он опять посмотрел на неё тем раздражающим взглядом, тихо смеясь и разводя руками:

— Я не знаю, как с вами разговаривать.

— Хотите, помогу? Доставайте блокнот, пишите: «Словарь идеального мужчины».

— Момент, — он встал и быстро ушёл в библиотеку, погремел ящиками и вернулся с новым блокнотом, таким же по размеру, как тот, что он всегда носил в кармане, но ярко-красным и очевидно дорогим. На обложке была полированная золотая пластина без гравировки, страницы внутри были нелинованными и мягко окрашенными фиолетовой краской, которая окаймляла каждый лист и затухала градиентом в сантиметре от края. Вера смотрела на такие блокноты в магазине канцелярии, но не купила — подумала, что ей нечего будет в них писать, они были созданы для чего-то прекрасного, малевать на такой странице кривые чертежи казалось кощунством. И вот, теперь этот блокнот лежал на столе, министр расставлял вокруг него роскошного вида письменные принадлежности, а Вера тихонько осознавала, что шутка выходит на новый уровень. Министр сел ровно и обмакнул перо в чернила, заявляя с наигранно торжественным видом: — Я готов. Диктуйте.

Она замешкалась, пытаясь выбрать из всех подходящих шуток что-то достойное увековечивания в этом блокноте, министр заметил её сомнения и хитро улыбнулся:

— Дайте угадаю, это священное триединство «люблю-куплю-поедем»?

— Эту шутку тоже Тедди привёз?

— Нет, её северцы любят писать в поздравительных открытках на свадьбу. Ваша философия в вопросах отношений очень похожа на их философию.

Она молчала и смотрела на него, потом на блокнот, он веселился всё сильнее, улыбнулся с подначивающим видом:

— Так что, я пишу? По-моему, звучит неплохо.

— Если вам нравится, пишите.

Он сел поудобнее, взял перо покрепче, развернул блокнот на идеальный угол и красиво вывел иероглиф на треть листа, потом ещё один под ним и ещё один внизу. Потом под каждым иероглифом написал слово на карнском и на ещё одном языке, похожем на клинопись, коротко глянул на Веру и указал на последнюю строку:

— Это северский.

Вера расстроилась — она уже надеясь, что северский будет похож на кириллицу, татуировка Василия придала ей оптимизма, но он не оправдался.

Полюбовавшись филигранными линиями, она уважительно кивнула:

— Красиво. Только крупно очень, вам блокнота не хватит.

— Да? Мне казалось, идеальный мужчина неболтлив.

— Серьёзно?

— Абсолютно. В цыньянских легендах самые великие герои могут за всю пьесу сказать слов десять, была даже модная волна в искусстве, называлась «десять слов», авторы специально считали, сколько слов сказал главный герой за всю книгу, и делали так, чтобы не больше десяти. А самые великие ещё и так всё подгоняли, чтобы эти десять слов складывались в стих, его печатали на обороте.

— Эта волна уже закончилась?

— Нет, она стала классикой. Многие до сих пор так пишут.

— Цыньянцы?

— Да.

— Но вы написали на трёх языках.

Он посмотрел на страницу так, как будто не писал её своей рукой только что, потёр висок и нервно улыбнулся, потом резко перестал, как будто не мог определиться, уместно это или нет. Помолчал и спросил:

— Будете ещё что-то добавлять?

— Конечно, это был уровень «начальный». Теперь перейдём к уровню «ниже среднего». Пишите: «Да, дорогая».

Министр улыбнулся, перевернул страницу, прицелился пером в угол и написал на карнском, крупным, но всё же гораздо более экономным почерком. Поднял на Веру весёлый взгляд, она тоном строгой учительницы продиктовала:

— «Как скажешь, любимая». «Ты совершенно права, душа моя».

Он молча писал и смеялся, на карнском и на северском, на цыньянском не стал. Вера вопросительно подняла бровь, он развёл руками:

— В империи так не говорят.

— Какое счастье, что вы знаете не только цыньянский.

— О, да. Ещё что-нибудь будет?

— Да, следующий уровень, «средний».

Министр перевернул страницу, Вера продиктовала:

— «Я это делаю, потому что мне это нравится».

Он перестал улыбаться, коснулся пером бумаги, потом передумал и коснулся в другом месте, потом задумался и написал совсем не так, и на каком-то новом языке, замысловатом и округлом. Закончил выводить последний символ и посмотрел на Веру:

— Это маяльский диалект ридийского.

— Почему?

— Потому что мне так нравится, — с довольным видом задрал нос он, она рассмеялась, показала большой палец и продолжила:

— Дальше, уровень «выше среднего». — Он перевернул страницу, она продиктовала без улыбки: — «Я не буду этого делать, потому что не хочу».

Министр посмотрел на неё с большим сомнением, демонстративно открыл первую страницу и посмотрел туда, а потом Вере в глаза, как будто сверял данные. Она пожала плечами и сказала:

— Это была ваша идея, не моя. Вы сказали, что это «звучит неплохо», я сказала, что вы можете написать, если вам нравится. Вы написали.

— Чёрт, — он тихо рассмеялся, перелистнул до чистой страницы и написал несколько строк мелким шрифтом без пафоса, даже перенос поставил. Потом нашёл то ли ошибку, то ли помарку, поправил, навёл один символ пожирнее, потому что в первый раз получилось без нажима и перо проскользнуло, почти не оставив следа. Вера спросила:

— Что это за слово?

— «Хочу». А что?

— Ничего абсолютно, — сделала невинные глаза она. — Готовы дальше?

— Сколько всего уровней?

— На ваш век хватит.

— Я взял слишком тонкий блокнот?

— Ничего, как заполнится, перепишете начисто.

Он молча хмыкнул, окидывая взглядом «черновик» стоимостью в полконя, вздохнул и приготовился писать.

Вера сказала:

— Уровень «продвинутый». «Я не знаю, потому что я не обязан знать всё на свете».

Он усмехнулся откровенно неодобрительно, но глаз не поднял, записал без особых стараний и мелко. Вера продолжила диктовать:

— «Я не справляюсь, я переоценил свои силы».

Он записал молча, она продолжила:

— «Я не понимаю, помоги мне разобраться». «Я чувствую себя плохо». «Я устал», «я боюсь», «я хочу внимания».

— Там ещё много?

— Вы уже устали?

Он не ответил, продолжил молча писать, строки внизу страницы стали липнуть друг к другу всё плотнее, последняя почти залезла на фиолетовый градиент. Он поднял голову, но глаз не поднял, Вера сказала:

— Оставьте там пару пустых листов, на случай расширения, и пишите последний уровень, «божественный». Одна страничка осталась, и пойдём.

Он молча перелистнул три страницы и приготовился писать. Она сказала:

— «Спасибо». «Это приятно». «Мне нравится». «Я счастлив».

Он дописал, Вера посмотрела на эти четыре строки мелким почерком, липнущие к левому краю и друг к другу, посмотрела на руки министра, потом в глаза. Он не смотрел на неё. Она тихо сказала:

— А теперь я вам открою секрет — это не «словарь идеального мужчины», это словарь просто человека, потому что все люди одинаковые, мужчины, женщины, дети, старики, кто угодно. Всем больно, когда их бьют, всем грустно, когда их обижают. Никто не хочет делать то, в чём не видит смысла. Каждому бывает тяжело и он хочет, чтобы ему помогли. Но проблема в том, что за своё право быть человеком и жить хорошо приходится сражаться. Не потому, что кто-то родился мужчиной, или женщиной, или не в том месте, а просто потому, что вот такое вот хреновое у нас человечество. Всегда найдутся люди, которые думают, что им все должны, и они будут уверены, что окружающие обязаны ломать себя и идти на уступки ради их комфорта. И когда человек пытается доказать, что это не так, его обвиняют во всех смертных грехах, на него давят, им манипулируют, с ним делают что угодно, лишь бы он был удобен. И когда он становится неудобен, а особенно когда он уходит, отказываясь от этих отношений и этой ситуации, где он в позиции вечного должника, ему в спину летят самые страшные обвинения в мире, даже от близких людей. Защита своих границ очень часто выглядит как эгоизм в краткосрочной перспективе. Но в долгосрочной — это благо, потому что с таким человеком легко прожить жизнь, он не давит своей требовательностью, не душит своей заботой и, самое главное, не обвиняет в неблагодарности. Это очень легко и приятно, быть в близких отношениях с человеком, который делает вам приятные вещи исключительно потому, что ему самому так хочется, ему это нравится и ему приятно это делать в процессе, а в ответ он совершенно ничего не ждёт. С таким человеком даже на минуту пересечься приятно, даже если он вам никто и вы больше не увидитесь, это чувствуется. Это такая лёгкость, я вам всей душой желаю когда-нибудь ощутить. А пока просто сидите за моей спиной и наблюдайте, я побуду эгоистичной сволочью, у меня море опыта, мне будет легко и приятно. А если вам станет тяжело или некомфортно — разворачивайтесь и уходите, вы не обязаны это терпеть даже ради опыта и самообразования, учиться и развиваться тоже надо по внутреннему позыву, а не под давлением обстоятельств. Окей?

Он молчал и смотрел в пространство, медленно положил перо на подставку, ещё медленнее развёл руками и сказал с нервным смешком:

— Вот теперь я окончательно не знаю, как с вами разговаривать.

— У вас очень удобно теперь есть шпаргалка, — она указала ему глазами на блокнот, он рассмеялся, посмотрел туда, рассмеялся громче и кивнул:

— Спасибо.

Она сидела молчал, смотрела на него и не понимала, что видит. Тихо сказала:

— Можете вообще не идти, если не хотите. Я могу пойти сама. Могу и я не идти, если вы не хотите, чтобы я шла. Хотите? Ваша ситуация — вам решать. Можно ещё что-нибудь придумать. Можем отложить и подумать об этом позже, посидит и домой пойдёт, ничего с ней на случится.

Он шутливым останавливающим жестом поднял руки и прошептал почти умоляюще:

— Хватит, Вера, пожалуйста, вы даёте слишком много выбора, я не привык к такой свободе, — он вроде бы шутил, но выглядел так, как будто всё смертельно серьёзно. Встал, начал собирать письменный набор, Вера тоже встала:

— Помочь?

— Не надо.

Она села. Он ушёл относить, долго там шумел, потом вернулся и остановился в дверях, глядя на Веру. Она молча посмотрела в ответ. Он сказал:

— А вы что думаете? Идти или не идти?

— Я бы пошла.

— Почему?

— Потому что меня попросил дух-хранитель вашего дома. И потому, что мне её жалко, она там действительно самая нормальная. Я как вспомню, как мать её криворукой называла, меня аж трясти начинает, честно. И ещё мне понравилось, как она вам поклонилась вчера во Дворце Принцессы.

— Она мне не кланялась.

— Вы не видели, вы спиной стояли. И это, кстати, очень показательно — она кланялась не для того, чтобы вы увидели и оценили, а потому, что сама хотела. Возможно, ей даже за это влетит. И это не первый раз, в доме Сун она тоже кланялась, и мне, и вам.

— Вы обещали сбросить с моста тех, кто не поклонится.

— На мосту — да. Но во Дворце Принцессы она меня не видела.

Он молчал и хмурился, глядя в пространство, напряжённо думал. Вера мягко добавила:

— Она тоже продукт своей среды. Представьте эту среду и подумайте, как ей там живётся. Особенно с учётом того, что все сёстры как сёстры, а она одна без парика. Почему-то. Вы не думали, почему?

Он медленно качнул головой и сказал:

— Ладно, я всё равно обязан её выслушать. Пойдёмте. Сделаем как вы хотите.

Она встала и подошла к нему, он настроил амулет и телепортировал их в комнату за кабинетом.

***

В кабинете Вера указала министру на место за столом, сама отошла к двери, чтобы посмотреть, как оттуда всё выглядит, вернулась к столу, переставила стул посетителя, опять отошла, посмотрела ещё раз, решила, что всё отлично, и села туда. Достала револьвер, проверила, что заряжен и на предохранителе, вернула в кобуру, опять достала и прицелилась в воображаемую фигуру у двери, поняла, что медленно, поморщилась и сняла пиджак, он мешал. Повесила пиджак на спинку стула, опять села, на этот раз вполоборота к двери, попробовала ещё раз, получилось лучше. Посмотрела на министра, который изо всех сил сдерживал улыбку, наблюдая за её подготовкой, показала ему язык и села ровно, глядя в окно. Опять посмотрела на министра и развела руками:

— Вы готовы или дать вам время повеселиться? Водички принести, может быть?

Он всё-таки рассмеялся, потёр лицо и сделал смертельно серьёзный вид, потом опять выпал из образа, резко улыбнувшись, как будто что-то вспомнил, указал Вере пальцем на резную пластину из чёрного мрамора на углу стола:

— Кстати, не успел вам показать. Я интерком сделал. Мой кабинет будет напротив, через коридор, секретаря там не будет, это маленький кабинет, без приёмной. Такой прибор будет у меня на столе, у вас на столе и у брата Чи. Три кнопки: верхняя — связь со мной, средняя — с секретарём, нижняя — пока пустая, на будущее. Нажимаете и говорите, пока палец на пластине, вас слышно.

— Круто.

— Да. Сейчас попробуем. — Он нажал на среднюю «кнопку», хотя там не было кнопки, просто вырезанный в камне прямоугольник, и сказал: — Зайди.

Дверь приоткрылась, вошёл брат Чи, закрыл за собой и посмотрел на министра взглядом, полным надежды на избавление от страданий. Министр ровно спросил:

— Не ушла?

— Ждёт.

— Скажи, пусть заходит. И никого не впускай, и по интеркому не звони, пока не разрешу.

— Я понял, — он чуть поклонился, вышел и открыл дверь пошире, жестом приглашая кого-то входить. Вера подняла брови, оценив неброскую торжественность этого движения, секретарь всегда выглядел практически таким же раздолбаистым придурком, как Барт, ей казалось, он в принципе на серьёзное поведение не способен. А тут, внезапно — прямая спина, учтиво опущенный подбородок и короткий взгляд, в котором отчётливо читалось внимание и забота, доля сочувствия, доля уважения. Взгляд он сразу же отвёл — даже не три секунды, которые вроде как не преступление, а всего одна или две, скромно. Потом гостья вошла и Вера поняла причину.

Саюри выглядела так, как будто пережила очень тяжёлую поездку, которая выжала её досуха, она держалась хорошо, но было видно, что из последних сил. На ней было очевидно недорогое платье, немного вылинявшее и кое-где истёршееся, по длине оно тоже было ей маловато, не настолько, чтобы выглядеть чужим, но заметно. Камни в заколках Вера с такого расстояния не видела, но заколки были крохотными, с огромными гребнями сестёр ни в какое сравнение не шли. Туфли тоже выглядели изношенными и не подходили к платью по цвету, на носках была пыль. Когда Вера закончила осматривать её сверху вниз, Саюри как раз собралась с силами и подняла глаза снизу вверх, увидев Веру и вздрогнув всем телом. Вера улыбнулась во все зубы и протянула:

— Привет.

Саюри невольно сделала маленький шаг назад, сжав в руках что-то, что прятала в складках костюма. Её руки были сложены перед грудью, ткань широких рукавов смыкалась, ладони прятались внутри, Вера подумала, что в последний раз видела такое положение рук на дуэли, когда сестра министра прятала там амулет. Она прямо посмотрела в глаза Саюри и откровенно указала взглядом на её спрятанные руки, а потом опять заглянула в глубину глаз и усмехнулась так, чтобы она вспомнила, чем закончилась та дуэль.

Саюри резко опустила руки.

Вера смотрела на её ладони, развёрнутые вперёд точно так же, как тогда во Дворце Принцессы — «я ничего не держу, я ни на что не претендую».

«Но только что там что-то было. Я видела.»

Вера указала взглядом на зашитый угол длинного рукава, она помнила, что эти рукава используют как карманы. Саюри еле заметно качнула головой, как будто и в мыслях не имела. Вера продолжала смотреть ей в глаза, давая понять, что не верит ни на грамм и глаз с неё не спустит. Саюри медленно перевела взгляд на министра и прошептала, немного склонив голову:

— Глава Кан. — Перевела взгляд на Веру и опять склонила голову: — Госпожа Вероника.

Вера улыбнулась ей максимально ненатурально и молча кивнула, оставляя взгляд неподвижным и предельно сосредоточенным, ловящим каждое движение. За спиной раздался ровный голос министра:

— Я слушаю тебя, Саюри.

Она молчала и становилась всё бледнее, министр добавил чуть мягче:

— Ты так долго ждала, мать решила наконец сменить методы?

— Да, — выдохнула Саюри дрожащим голосом, Вера нахмурилась, заметив каплю пота на её виске. Сознание прошило ярким, как молния, воспоминанием — на этом самом месте, она сидела и смотрела на тень, а за её спиной поднимала раскалённые щипцы лучшая придворная парикмахерша. Вера развернулась к ней сильнее, сменила положение рук, Саюри коротко посмотрела на её револьвер и развернула ладони вперёд ещё отчётливее. Министр ровно спросил, с долей доброй иронии:

— Чего на этот раз желает наша с тобой ненасытная матушка?

У Саюри задрожал подбородок, она побледнела ещё сильнее и выдохнула:

— Меня послали вас убить.

— Как интересно, — предельно скучающим тоном ответил министр. — Ну и чего же ты медлишь?

— Я... не хочу.

«Дзынь.»

Вера почти дёрнулась, чтобы посмотреть на цвет шарика, но сдержалась и продолжила смотреть на Саюри. Достала револьвер, сняла с предохранителя и направила чуть в сторону, мысленно желая удачи себе, министру и брату Чи. И почему-то Саюри тоже, автоматически.

Министр ровно спросил:

— Почему ты не хочешь меня убить? — Саюри молчала и дрожала, министр добавил: — Ты сомневаешься, что тебе удастся? Меня много раз пытались убить. Обычно для этого нанимают взрослых мужчин, а не маленьких девочек. Мать окончательно сошла с ума, раз прислала для этого тебя.

— Мне сказали, что моё оружие сможет пробить ваши щиты, его делали очень сильные маги, сильнее, чем ваши.

— Интересно, — равнодушным тоном протянул министр. — Ну стреляй, посмотрим, что из этого выйдет.

Вера не пошевелилась, но мысленно уже похоронила бедняжку и отпустила ей грехи. По щеке Саюри стекла слеза, она наклонила голову и сказала чуть громче:

— Я могу попросить вас?

Министр ответил с долей уважения:

— Собираешься просить с оружием в руках?

— Да.

— И если я откажу, ты выстрелишь?

— Да.

«Дзынь.»

— Это детектор лжи, Саюри. Он говорит, что ты врёшь.

Она помолчала и признала обречённым голосом:

— Я выстрелю не в вас. Просто в пол. Мне сказали, что это оружие рассчитано только на один выстрел, и после выстрела мне нужно будет его бросить, оно сгорит. И вы никогда не узнаете, кто его изготовил. Вы же хотите узнать?

Министр так долго молчал, что Вера почти готова была услышать «нет», и Саюри была почти готова — Вера видела её лицо, на котором постепенно проступало осознание близкого поражения — план провалился, она сделала ставку не на то, ошиблась и теперь всё пропало. А потом министр произнёс медленно, почти равнодушно, с доброй снисходительностью сильного, который просто решил сжалиться:

— Хочу.

— Тогда я могу попросить?

— Проси.

— Пожалуйста, найдите мне мужа.

Министр молчал, Саюри стояла со склонённой головой и ждала. Вера ощутила затылком взгляд и чуть пожала плечами, не отрывая взгляда от Саюри, министр спросил с искренним удивлением:

— Почему ты просишь об этом меня?

— Мама хочет отдать меня в третий дом Тан. — Голос Саюри сорвался и задрожал, слёзы закапали одна за другой, голос зачастил так, как будто прорвало плотину: — Я не хочу в этот дом, там бинтуют ноги. И оставаться в доме Хань тоже не хочу. Я не знаю, что мне делать, пожалуйста, помогите мне, мне некого больше просить, я не знаю другого человека, который мог бы противостоять маме.

— К тебе плохо относятся в доме Хань?

На этот раз его голос прозвучал так, что у Веры шея мурашками покрылась от мощи того, насколько ему не наплевать. Он говорил ровно, но в самом его голосе было что-то такое, что цепляло за душу и прижимало к земле, она давно это за ним замечала, но в первый раз в жизни эта угроза была направлена не на конкретного человека и не во все стороны, а куда-то в будущее, которое решается прямо сейчас.

Саюри выдохнула:

— Нет.

«Дзынь.»

— Если ты не будешь говорить мне правду, я не смогу тебе помочь.

— В доме Хань... скоро начнётся большая буря, я не хочу от неё пострадать.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу сказать. Я хочу попросить госпожу Веронику, можно?

— Попробуй.

— Госпожа Вероника, вы позволите мне сделать вид, что вы меня прокляли, как Старую Ламу, чтобы я не могла разговаривать?

Министр молчал, Вера спросила:

— Зачем?

— Я стану бесполезна для некоторых дел, которыми я не хочу заниматься. И, если повезёт, наследник третьего дома Тан не захочет на мне жениться.

Вера ровно ответила:

— Хорошо. Если тебе понадобится «снять проклятие», говори, что я тебе приснилась и сняла, потому что ты раскаялась и извинилась.

— Спасибо, госпожа Вероника. Глава Кан, мне ждать вашего ответа на мою просьбу?

Министр помолчал, опять настойчиво посверлил взглядом Верину шею, она обернулась и посмотрела на него — он выглядел каменным, а особым чутьём через амулет не ощущался. Она отвернулась. Он сказал:

— Сейчас не особенно удачное время для твоего замужества, Саюри. Но я обдумаю твою просьбу. Положи своё оружие на стол.

Она выпрямилась и ровно уточнила:

— Вы защитите меня от брака с наследником третьего дома Тан?

Он помолчал и хитро спросил:

— Ты же не выстрелишь в пол? Да?

Она какое-то время посмотрела на него прямо, потом опустила глаза и призналась:

— Да.

— Почему?

— У меня есть основания считать, что оружие взорвётся у меня в руках при выстреле, и я умру в первую очередь. Я не важна для моей семьи, если бы я была для них важна, они не отдали бы меня в третий дом. Они говорят, что я буду женой, но я знаю, что буду наложницей. Меня отдают за долги. Меня послали сюда, хотя все знают, что вас охраняет госпожа Вероника, и все знают, как именно она это делает. Если я умру прямо здесь, не выполнив задания, они не будут слишком горевать, если умру, выполнив — будут даже рады. Если я умру завтра на дуэли, я просто умру. Если я не умру, будет ещё хуже. Я видела, как готовились к дуэли Йоко, никто её не спас и никто за неё не вышел, и за меня никто не выйдет, я ещё менее ценна. Мне не к кому идти за защитой, если вы не пообещаете мне, я выстрелю в пол, это будет проще.

За спиной стояла такая тишина, что Вера дышать перестала. «Часы истины» молчали, обычные часы тоже молчали — стрелки замерли. Вера посмотрела на них, стрелка дёргалась и не двигалась с места, как будто кто-то её держал.

— Я обещаю.

Саюри выдохнула так, как будто в неё перестали целиться, Вера впервые ощутила свой револьвер в руках неуместным, поставила на предохранитель и убрала в кобуру, села свободнее. Саюри опять начала плакать, посмотрела на министра как на бога, он добавил увереннее:

— Скажешь матери — я запретил. Если она ослушается, скажи, я публично обвиню её в убийстве мужа, у меня есть все доказательства.

Саюри ахнула:

— Папа?!

— Он мёртв.

Саюри закрыла себе рот руками и зажмурилась, глухо рыдая в ладони:

— Зачем она это сделала? Он же ей не мешал...

— Она этого не планировала, это закономерный итог многих лет приёма опия, который она ему давала. Ей это было необходимо, чтобы он не лез в её дела. Он просто сильно ослаб и не мог больше держаться за жизнь.

Саюри продолжала рыдать и горбилась всё сильнее, Вере физически больно было на неё смотреть и ничего не делать, но Саюри взяла себя в руки довольно быстро, потянулась к рукаву, но замерла и посмотрела на Веру, с откровенным страхом, Вера кивнула. Саюри достала из рукава платок, вытерла лицо и руки, посмотрела на министра:

— Почему она его не похоронила?

— Потому что ей это крайне невыгодно. Она прячет тело и делает вид, что он жив. Если я её разоблачу, у неё будут большие проблемы, она знает об этом. Если она или кто угодно другой в доме Хань будет тебя обижать, моим именем требуй у начальника охраны эскорт до храма РаНи, он тебе не откажет. Оттуда пришлёшь мне письмо, я тебя где-нибудь устрою на время.

— Спасибо. Но лучше найдите мне мужа, где-нибудь далеко, только не там, где бинтуют ноги. Пожалуйста.

— Я услышал тебя. Когда придёт время, я выберу варианты и пошлю за тобой, обсудим. Положи оружие на стол.

Саюри посмотрела на Веру, медленно подняла рукав и показала Вере на что-то внутри, тихо говоря:

— Оно выглядит как веер. Я достану? — Вера кивнула, Саюри медленно вытащила из рукава сложенный веер и положила на край длинного стола. Указала на него министру и показала ладонями жест раскрывания веера:

— Мне сказали направить его на вас и раскрыть наполовину. Тогда он выстрелит. А потом бросить, он сгорит.

— Я понял. Можешь идти.

Саюри прижала к груди скрещённые ладони и низко поклонилась министру, потом Вере:

— Господин. Я жду вашего приглашения. Госпожа Вероника. С этого момента я не разговариваю из-за вашего проклятия.

Вера кивнула, Саюри медленно выдохнула с бездонным облегчением, приоткрыла дверь и вышла.

Вера развернулась к министру, он тронул наушник и приказал:

— Эксперта из лаборатории артефактов ко мне, очень тихо, телепортом, сразу в кабинет.

У двери возникла боевая пятёрка «теней», в центре стоял незнакомый мужчина в форме, он кивнул министру, тот указал ему глазами на веер, сказал:

— Срабатывает при раскрытии наполовину, потом сгорает. Это по словам убийцы-смертника, так что не надёжно.

— Я понял, — кивнул мужчина, поднял руки и закрыл глаза, немного постоял так, потом открыл и сказал: — Убийце сказали неправду. Я могу забрать артефакт?

— Забирай.

Мужчина подошёл к вееру, взял в руку, уважительно поднял брови и спросил в пространство:

— Как его не засекли сканеры?

— Рассчитываю узнать ответ на этот вопрос из вашего отчёта, сегодня, — ровно ответил министр. Мужчина кивнул и ушёл телепортом. Министр жестом отпустил пятёрку «теней», они вышли за дверь, он посмотрел на часы, потом на Веру. Она тихо спросила:

— Вы в порядке?

Он усмехнулся и прошептал:

— В шоке от самого себя, если честно.

Вера смотрела на него и ждала продолжения, он шутливо поднял ладони жестом защиты:

— Я не готов это обсуждать, я ещё сам ничего не понял. Дождусь отчётов и подумаю обо всём этом ещё раз. Вы-то сами как?

— Я тоже от вас в шоке, если честно. Как вы узнали про мужа матушки?

— Очень просто — это я его убил.

Он смотрел в сторону, Вера молчала, министр поднял глаза и усмехнулся, с равнодушным видом пожимая плечами:

— Главе Хань привезли не тот сорт опия. Того сорта не было в продаже. Возможно, кто-то выкупил весь опий нужного сорта во всём Оденсе, ну или главе Хань просто так сказали. Это не страшно, можно купить два других сорта и смешать в нужной пропорции, это может сделать любой человек, у которого есть две руки, хотя бы один глаз и достаточно мозга, чтобы посчитать проценты. Ну или хотя бы один неравнодушный родственник, способный сделать это вместо него. У главы Хань ничего из этого нет, и я об этом знал. Считать ли это убийством? Я думаю, да. Оружие не всегда сделано из стали, гораздо чаще оно сделано из золота.

Вера смотрела на него молча, он выглядел всё увереннее, откинулся на спинку стула и заявил:

— Это милосердие. Когда я его увидел, я сразу решил, что сделаю это, если бы я был в таком состоянии, я бы молил о смерти. Это не жизнь, он не человек, в нём ничего человеческого не осталось.

Вера молчала, он посмотрел на неё и усмехнулся:

— Считаешь меня чудовищем?

— Нет.

Он молчал и смотрел на неё, как будто ждал слова «но», она добавила:

— Вам легче?

— Да. Мне было бы неприятно знать, что ты считаешь меня чудовищем. Я бы смог это пережить, но ощущения были бы не очень.

— Не жалеете?

— Нет.

«Дзынь.»

Вера посмотрела на «часы», они показывали белый шарик. Министр тоже на них посмотрел, перестал улыбаться:

— Я не жалею о том, что убил его, но жалею, что не посоветовался с тобой. Не подумал.

«Дзынь.»

Шарик сменился на серый, министр неохотно признался:

— Не захотел вешать на твою душу этот грех.

— Как милосердно, высокомерно и снисходительно.

Он изобразил шутливое хватание за сердце и рассмеялся, как будто она его поразила своими словами. Вере было ужасно неуютно от того, что она его не чувствовала, но она решила, что не время для таких претензий. Развернулась к нему, села удобнее и сказала:

— Что значит «третий дом Тан»?

Он поморщился, как будто это было так плохо, что даже говорить об этом было плохо:

— Простолюдины с претензиями. Обнаглели вкрай, благородную наследницу в наложницы. Я выясню, откуда у них такая смелость. И поумерю. Мать окончательно сошла с ума, если пошла на это. Надо растерять остатки гордости напрочь, чтобы отдавать наследницу в третий дом, даже женой, даже если она её ненавидит, она не имеет права так поступать, это неуважение к дому мужа.

Он замолчал так, как будто мог много чего ещё сказать, но сдержался из воспитанности, потому что цензурные выражения кончились. Вера спросила:

— Кстати, вопрос по теме. Что вы думаете по поводу Кан Ми Рин?

Он нахмурился, как будто она ерунду сказала:

— Я не думаю о Кан Ми Рин, почему я должен о ней думать?

— Потому что она — будущая старшая женщина старшего дома Кан.

Он отмахнулся:

— Это когда ещё будет. Когда будет, тогда и буду думать. Если она ещё будет жива.

— Зря вы так беспечны.

— Почему? Я вежлив с Кан Ви Джи, этого достаточно.

Вера медленно покачала головой:

— Бабка не вечна. Иногда очень внезапно не вечна. И когда она уйдёт в Сансару, старшей станет Ми Рин. Наводить с ней мосты стоит уже сейчас.

— Почему?

— Потому что старшие дома считают любые решения младших домов детским своеволием. Если Двейна впишет в семейную книгу женщина из младшего дома, он всё равно будет спорным наследником, а вот если его впишет старшая женщина старшего дома — он будет иметь все права.

Министр поморщился, как будто она несла полный бред:

— Она никогда этого не сделает. Вы не понимаете, о чём говорите. Её решения — это решения семьи, большого клана с большими амбициями. Ми Рин — рука своего отца, не более.

Вера ещё категоричнее качнула головой:

— Ми Рин — человек. И руки у неё есть свои. — Она указала большим пальцем за спину, туда, где минуту назад лежал на столе смертоносный веер Саюри. — Женские руки бывают весьма значимы, и умеют принимать решения сами, как показала практика. Руки Ми Рин в данный момент ночами пишут стихи, потому что в душе у неё бури. А бури — это только для слабых повод не выходить из гавани, для сильных — это прекрасная волна, на которой можно быстро и весело прокатиться. «Хаос — это лестница», говорят у вас так? У нас говорят.

Министр смотрел на неё со смесью опасения и обожания, улыбнулся и шепнул:

— Вы говорите чудовищные вещи.

Она наклонилась к нему и улыбнулась:

— И вы ко мне ходите именно для того, чтобы их услышать.

Он рассмеялся и кивнул:

— Не поспоришь.

Сел ближе, заглянул ей в глаза и понизил голос:

— А давай я тебе сейчас ещё одну страшно смелую вещь скажу.

Вера тоже наклонилась к нему и кивнула:

— Вперёд.

Он вдохнул, из интеркома раздался голос секретаря:

— Господин, к вам Кайрис. Приглашать?

Вера улыбнулась, прикусывая губу и отодвигаясь, министр хлопнул себя по лбу и провёл ладонью вниз, сделал непроницаемое лицо и нажал на кнопку интеркома:

— Подожди минуту.

— Жду.

Министр посмотрел на Веру с виноватой улыбкой и тихо сказал:

— Иди на третью, я приму отчёты и тоже туда приду, пообедаем. Хорошо?

— Хорошо.

Он тронул наушник и приказал:

— Группу сюда. И Кайрис пусть заходит.

Ребята в комбинезонах вошли через дверь, потом вошла Кайрис в гражданском, Вера посмотрела ей в глаза, поймав в ответном взгляде глубокое уважение. Было так приятно, как будто она получила премию мира.

***

Бойцы телепортировали её на третью квартиру, поблагодарили за помощь во время ночной работы, и толсто намекнули, что работать под благословением было бы здорово постоянно, раз уж госпоже совсем не сложно, это могло бы спасать жизни, вообще-то, если она не в курсе. Она улыбнулась как кобра и сказала уточнить этот вопрос у господина министра, солдаты скисли и ушли.

Вера налила себе воды и пошла за стол, копаться в телефоне и в очередной раз переписывать своё письмо к Милке, но получалось плохо — она устала, мысль растекалась по строчкам, выхватывая какие-то случайные слова, больше связанные с министром, чем с Милкой. Она смирилась и бросила.

Достала бумагу, стала рисовать слонов, которые занимались акробатикой, выстраивая из своих прекрасных тел иероглифы «люблю-куплю-поедем», верхние слоны вчетвером жонглировали сырниками, два овала из висящих в воздухе сырников складывались в сердечко. Она рисовала это с совершенно серьёзным лицом, потом отложила карандаш и стала осознавать, насколько это смешно и глупо, схватилась за голову и принялась умирать от стыда, в процессе чуть не уснув.

Потом поняла, что всё-таки уснула, когда её разбудил возникший в центре комнаты министр. Вера вскочила, резко перевернула рисунок и уставилась на министра честными глазами, которые в жизни не творили ни единой ерунды, потом увидела его лицо и перестала дурачиться, серьёзно спросила:

— Что случилось?

Он отодвинул гостевой стул, сел и положил перед собой пачку исписанных листов с печатями, указал на них Вере и мрачно сообщил:

— Море всего интересного случилось. Садитесь, это долгий разговор.

Вера села, он взял верхний лист и ровно сказал:

— Веер Саюри действительно мог пробить мои щиты. Более того, если бы она его раскрыла, он бы разрушил весь этаж и убил там всех. Кроме, может быть, вас, потому что эксперты не знают пределов прочности морозной сферы от Барта. Дальше, — он отложил верхний лист и посмотрел на следующий: — Саюри действительно хотела меня убить, мать обещала ей хорошего жениха, если она это сделает. Она до последнего момента всерьёз планировала выстрелить сразу, как только войдёт, но увидела вас и растерялась. Убивать вас она не хотела, вы ей необъяснимо нравитесь.

Он взял следующий лист, потом ещё один и ещё, показал их Вере:

— Это три листа объяснений того, как именно необъяснимо вы нравитесь Саюри. По большей части, это связано с тем, что вы — единственный человек, который поставил на место её охреневших сестёр, они дома над ней издеваются. Ей было приятно увидеть, как кто-то издевается над ними. Ещё ей нравится то, что вы носите оружие, она тоже хочет. Дальше, — он отложил листы, перевернул несколько следующих и сказал: — Веер делал Анвар Шариф, это точно. Его сила увеличилась примерно в пять раз, в сравнении с теми артефактами, которые он делал, пока служил королю Георгу. Причин такого резкого увеличения его силы никто придумать не может, есть предположение в порядке бреда, что ему помогала вторая Призванная, точно так же, как вы помогали Доку. Но доказательств нет, это просто фантазия. Фантазёры у нас в управлении сидят, развивают творческое мышление. Дальше. — Он пролистал ещё несколько страниц, махнул рукой и отбросил их, — вот такие новости. А у вас как дела?

Она молча подняла рисунок и показала ему иероглифы из слонов.

Он медленно опустил голову, утыкаясь лицом в ладони, и стал смеяться. Вера сначала сидела ровно и изображала маэстро, сдержанно-гениального, но очень скромного, потом не выдержала образа и положила листок, смущённо сказала:

— Ну хватит.

Министр начал смеяться ещё сильнее, она встала, подошла к нему сзади, обняла и стала гладить по плечу, сочувственно приговаривая:

— Всё будет хорошо, всё наладится. Ну подумаешь, слоны...

Он начал смеяться ещё сильнее, она обняла его крепче:

— Ну слоны и слоны, хрен бы с ними, да? Как пришли, так уйдут. Представление закончат, сырники упакуют и пойдут домой. И всё будет хорошо. Да?

— Обязательно, — с трудом выдохнул министр, достал платок, вытер лицо и спрятал обратно, медленно покачал головой и прошептал: — Вера, что ты творишь, что ты вообще делаешь с моей жизнью, великие боги...

— Не нравится? — с искренним удивлением шмыгнула носом она, он решительно заявил:

— Нравится, страшное дело. Продолжай.

— Ладно. Ещё хотите посмотреть на слонов?

— Нет, не надо.

Она попыталась выпрямиться, он схватил её за локоть и удержал:

— Куда?! Так и стой!

— Ладно, — она обняла его как было, постояла молча и тихо поинтересовалась: — Так почему веер Саюри не засекли сканеры?

— Потому что эти сканеры делал Анвар Шариф.

— Оу.

— Да. Шарифы делали все системы защиты, все магические блокировки во дворце и дворцовом комплексе, все сейфы, все системы пожаротушения и сигнализации, предупреждения о землетрясении, даже фильтры водопроводной системы, они делали всё. Они могут убить всё население дворца, просто изменив настройки фильтрации воды и воздуха. Там вся дворцовая служба безопасности на измене, носятся в мыле, думают, кем заменить самых лучших магов, которые никого в свою зону ответственности не пускали уже много лет, последовательно замыкая все процессы на себя. Я давно говорил, что каждый элемент системы должен быть заменим, только тогда она надёжна. Нет, мне все говорили: «Как ты можешь? Это же Шарифы». А вот они, ваши Шарифы. Сюрприз, блин.

Вера молчала и гладила его по плечам, он усмехнулся и добавил окончательно горько и безысходно:

— Кайрис проверила Саюри, когда она сидела в приёмной, там есть специальная скрытая комната для охраны, через стену. Сказала — она пришла просить денег на одежду, мать послала её, сказала, накажет, если она не сможет со мной поговорить. Они даже Кайрис обмануть умудрились!

— Как Кайрис это пережила?

— Тяжело. Если вы хотите её пожалеть, то зря — она заслуживает наказания, это её прокол. Когда я приказал отправить следом за Саюри мага, который снимает любые щиты, Кайрис пошла с ним и проследила за его работой, после чего написала в отчёте, что поняла и полностью разобралась в том, как именно её ввели в заблуждение, и во второй раз так не попадётся. Анвар, как менталист, не сильнее Кайрис. Но, как оказалось, умнее. Она страшно зла на себя по этому поводу.

Вера помолчала, продолжая гладить его и прижимать к себе, тихо спросила:

— Как Саюри?

— Держится как истинная дочь Дракона. Она попросила мать о разговоре наедине и написала ей на бумаге, что у неё ничего не получилось из-за вас, вы всё поняли, отобрали веер и прокляли её немотой. Мать ей ножницы в руку воткнула, чтобы проверить, закричит она или нет. — Вера замерла, как наяву видя эту картину, министр тихо сказал: — Она не закричала. Но мать ей всё равно не поверила. Я распорядился, чтобы охранники дворца Хань глаз не спускали с Саюри, и периодически напоминали, что могут сопроводить её в храм в любой момент дня и ночи. Посмотрим, как будет. Но в третий дом она точно замуж не выйдет, они охренели, если смеют хотя бы думать об этом.

Вера помолчала, чувствуя себя ужасно неудобно из-за того, что не чувствует его состояния особым чутьём, его вообще как будто не было здесь, только тело и голос, а он сам не присутствовал. Приходилось слушать, отслеживать пульс и дыхание, замечать нюансы движений. Когда ей показалось, что он спокоен, она тихо спросила:

— А как вам вообще информация, что мать хотела вас убить?

— Она не хотела. Это было сделано для демонстрации её новых связей и возможностей, и чтобы показать, что она мной недовольна. Ей невыгодно меня убивать. У неё нет мужчин в доме. Те, которые есть, не вернутся — я позаботился об этом заранее. А смерть мужа она может скрывать только при моей поддержке — во время проведения ритуалов для её семьи в моём доме я принимаю ритуальные предметы из рук старшего мужчины её дома, он давно уже не передаёт мне их из рук в руки, но я делаю вид, что передаёт, потому что мать меня об этом просит. Как только я её ложь разоблачу — она закроет дом и уйдёт в монастырь, у неё не будет другого пути, либо в монастырь, либо в петлю. Одинокая старая женщина в закрытом доме — живой труп, она не может жить без мужчины. А получить мужчину она может только двумя путями — либо родить его, либо принять в дом в качестве мужа, своего или одной из дочерей, но тогда этот дом станет его домом, потому что старшего мужчины нет. Физически дом останется там же, но называться будет по фамилии мужа. Исключение — если муж без рода, вообще одиночка, брошенный всеми, сирота, тогда она может принять его в семью Хань и дать ему фамилию Хань, но для этого нужен старший мужчина, хотя бы временный, кровный родственник на замену, чтобы провести ритуал. А такой мужчина у неё только один — я. Мы с матерью теперь держим друг друга за горло одинаково. Но я без неё выживу, а она без меня — нет. Я дам ей немного времени на то, чтобы это осознать, и приду посмотреть, как ей это положение вещей понравится.

— А вам нравится?

— Мне отвратительно. Но это единственный способ получить то, чего я хочу. Поэтому да, мне нравится. Если бы у меня был способ вернуться обратно во времени, я бы сделал так ещё раз. Всё, что я сделал, я бы повторил. Я ни о чём не жалею.

— И об обещании Саюри?

— Саюри молодец. Не жалею. Жалкое, слабое, запуганное существо — но выкрутилась. Поймала момент, сделала ход и получила всё, чего хотела. Даже больше. Кайрис сказала, она на ходу придумала про ваше проклятие, и попросить меня о помощи с мужем тоже на ходу придумала, мужчин о таком не просят. Когда она входила в кабинет, она шла убивать. А потом увидела вас, испугалась, замешкалась и передумала. И сочинила новую стратегию. Всем сыграла — оружием, слезами, моим любопытством, вашим расположением. Потрясающая женщина, я начинаю гордиться тем, что она моя родственница.

Вера молча обняла его покрепче, он погладил её руку и сказал совсем другим голосом, тихим и недоверчивым:

— Ты опять спасла мне жизнь, Вера. А я смотрел, как ты позицию выбираешь, и смеялся. А твоя позиция спасла мне жизнь. Опять.

Она повернула голову к его щеке, но вовремя остановилась и прошептала ему на ухо:

— Мне было приятно. И совсем не сложно. Если будет надо ещё — обращайтесь.

Он помолчал, потом с мрачным весельем шепнул:

— Я из всего словаря помню только слово «спасибо».

— Его достаточно. Пожалуйста. Идём обедать?

— Да. Пять минут ещё постой так и пойдём.

Она кивнула и продолжила его обнимать.

***

Он не шевелился гораздо дольше пяти минут, Вера в который раз ощущала неуютный дискомфорт, как будто она манекен обнимает, но молчала, потому что чисто логически рассудила, что не время.

Потом министр собрался что-то сказать, но его перебил возникший в центре комнаты секретарь, который принёс новые отчёты и доложил, что обед накрыт и гости ждут. Вера спросила, какие такие гости, которых она не приглашала, секретарь сказал, что в Коте ждут все, кроме Двейна, потому что Двейн плохо себя чувствует. Вера сказала, что не хочет обедать с Эйнис и Бартом, так что пусть наслаждаются обществом друг друга, а она пойдёт наслаждаться обществом Булата, она соскучилась. Министр посмотрел на неё крайне неодобрительно, она изобразила самую эгоистичную в мире стерву, довольную собой до невозможности, иронично поклонилась и ушла через портал на базу.

Булат обрадовался ей как ребёнок, категорически запретил общий суп и приготовил отдельный, лично для неё, напихав в него столько с потолка взятых ингредиентов, что Вера начала понимать, почему супы Булата имеют не особенно хорошую репутацию. Пока он колдовал над плитой, она обшарила всю его кухню, сунув нос во все кастрюли и котлы, и отовсюду стырив по чуть-чуть на большой поднос, который нашла на полке. Булат заметил её манипуляции, поднял брови, она изобразила хореографию крадущегося опереточного злодея, который творит свои злодейские дела, оставаясь совершенно незамеченным, Булат понимающе крякнул и стал смотреть в стену.

Закончив с супом, он его сам внимательно попробовал, сам себе дико удивился и констатировал, что Верино благословение творит чудеса, всегда бы так. А потом уже Булат изобразил театрального злодея, который с хитрым видом тырит суп в отдельную тарелку, Вера изо всех сил надеялась, что это для Кайрис, в упор рассматривая стену и сражаясь с неприличной улыбкой. Спрашивать постеснялась.

Потом Булат поставил на её поднос кастрюлю с большой ложкой и набором пустых тарелок, благословил кушать не обляпываться, а как проголодается, заходить ещё, она нажелала ему удачи во всех начинаниях, особенно тех, которые можно съесть, и пошла.

Не пройдя и половины расстояния до палаты Двейна, она уже устала это всё тащить, и в очередной раз подумала, что надо заняться своей физической формой, иначе она так ослабнет, что даже ходить будет с трудом. И как только она об этом подумала, из примыкающего коридора вышла толпа солдат во главе с Эриком. Они были мокрые и пахли мылом, смеялись, обсуждая что-то, потом заметили Веру, от чего трое мигом заткнулись и поклонились, а остальные расплылись в улыбках и помахали ручками, Эрик улыбался шире всех. Вера сунула ему поднос и улыбнулась:

— Проводи, пожалуйста.

Он с готовностью взял поднос и уточнил:

— В «Кота»?

— К Двейну.

Эрик понизил голос и с долей сочувствия сказал:

— Он отказался от обеда.

— А я не собираюсь его заставлять, я просто буду есть и наслаждаться его компанией.

Он изобразил грусть и печаль, шмыгнул носом:

— А моей компанией когда будешь наслаждаться?

— А сейчас не считается?

— Нет, сейчас не интересно. Давай завтра утром в Коте позавтракаем, будут блинчики с твоим любимым вареньем, я тебе сказку про вампира расскажу. Ты же любишь сказки про вампиров?

Она посмотрела на него с заинтригованным, но немного подозрительным видом, он сказал чуть серьёзнее:

— Там Артур хотел тебе пару вопросов задать про телефон, просил ловить тебя любыми путями, потому что записываться к тебе в график визитов тяжело и бесперспективно, тощий Чи всех записывает, а Шен вычёркивает, в итоге никто тебя поймать не может. Я и сейчас поймал чисто потому, что благословение ещё не закончилось, видимо. Мы обычно по другому коридору ходим, а сейчас там потолок посыпался, не серьёзно, но ремонтники своими мешками проход перекрыли, пришлось так идти. Большая удача.

Вера впервые задумалась о том, что график визитов действительно пошёл лесом уже несколько дней как, и она даже не думала об этом спросить. Посмотрела на Эрика и серьёзно кивнула:

— Я приду.

— Буду ждать.

Она обернулась, чтобы посмотреть на солдат, которые вежливо приотстали, дав им поговорить, посмотрела на Эрика, тоже понимая, что ощущает его как очень качественный манекен, тихо спросила:

— Сам-то как? Отвоевал хорошо сегодня?

— Блестяще, — задрал нос он, она рассмеялась, опять посмотрела ему в глаза, пытаясь заметить там следы того безумия, которое толкало его на неприличное поведение раньше. Не нашла, но засомневалась, в чём причина этого ненахождения, в его выздоровлении или в её слепоте.

Они пошли дальше молча, солдаты за спиной тихо заговорили о чём-то своём, и Вера случайно услышала фразу голосом новенького: «Призванная умирающему суп носит, ого привилегии». Она резко остановилась и обернулась, глядя на него в упор. Парень немного смутился, но изобразил независимый вид, Вера решительно сделала к нему несколько шагов, подходя вплотную, это не придало выгоды её позиции — он был выше и больше, она смотрела на него снизу вверх, но её это не волновало. Он молчал, и она заговорила первой, тихим змеиным шёпотом, ровным и смертоносным:

— Малыш, тебе Мартин сказал, но ты не понял. Хорошо, я скажу ещё раз. Хотя, на будущее — лучше слушай Мартина сразу, Мартин добрый и мудрый, а я злая и мстительная. И я тебе обещаю, ещё раз ты тронешь своим поганым языком Двейна — ты пожалеешь об этом. Как работать с моей удачей, ты уже ощутил, я знаю, тебе понравилось. Будешь плохо себя вести — ощутишь, как работать с неудачей. Я гарантирую, тебе не понравится. А пока, для ознакомления, вот тебе пробничек, — она коротко толкнула его в лоб кончиком пальца, мысленно сметая оттуда золотую пыль своего благословения, он хотел отшатнуться, но не успел. Она усмехнулась и развернулась уходить, он раздражённым от непонимания голосом сказал ей в спину:

— Да кто он такой?!

Она остановилась и ответила, громко и чётко:

— Он — первый наследник дома Кан, на территории которого ты сейчас находишься и которому служишь. Учись кланяться, малыш. И учись думать прежде, чем говорить, это очень полезный навык, может спасти тебе жизнь. Понял меня?

Он дёрнул щекой, как будто большего бреда в жизни не слышал, но кивнул. Она подняла бровь и с нажимом продиктовала:

— «Да, госпожа», «простите, это не повторится», и поклон.

Один из солдат за спиной новенького отвесил ему подзатыльник, новенький поклонился и выдавил:

— Простите, это не повторится. Гос-по-жа.

Она поморщилась и отвернулась, как будто зрелище не заслуживало её внимания, махнула Эрику, чтобы шёл за ней, и столкнулась взглядом с Доком, который стоял у открытой двери палаты Двейна, Док выглядел неуютно, как будто всё слышал.

«Дверь открыта. Двейн тоже слышал.»

Она улыбнулась во всё лицо и раскинула руки:

— Док, привет! А что мне Булатик передал, ты не поверишь! Пойдём, я много принесла, всем хватит. — Протянула руки к Эрику за подносом и шепнула с улыбкой: — Давай сюда, спасибо за помощь, завтра утром в Коте, взять телефон, ждать Артура, поняла-приняла, до завтра, — она подмигнула ему как лучшему другу, крутанулась на носке и мягкими танцующими зигзагами пошла к Доку, который улыбался сквозь боль, открывая ей дверь в палату Двейна.

Двейн сидел на краю кровати, выглядел так, как будто поднялся только что — следы от подушки на щеке, мятые и не особенно чистые волосы, отёки на половине лица. Вера улыбнулась ему, фонтанируя счастьем от жизни во всех проявлениях:

— Приветики! Если Двейн не идёт к обеду, обед идёт к Двейну! — понизила голос и сделала страшные глаза: — Я это всё украла.

Он невольно улыбнулся и покачал головой, посмотрел на Дока и тихо сказал:

— Иди, всё в порядке.

Док сначала шагнул за порог, потом сморщил всё лицо и шагнул обратно, бурча:

— А чё это я «иди»? Я тоже, может, хочу!

— Угощайся, роднуля, — Вера показала ему поднос, обольстительно указывая хитрыми глазами на кастрюлю: — Это не общее для черни, это шедевр лично для меня, порождённый благословением святой Призванной и неудержимой фантазией нашего маэстро. Этот супчик оказался так хорош, что Булат даже себе чуть-чуть украл, так что мы одновременно жертвы и преступники, как уравновешенная система. Пробуй. Найди мне стульчик какой-нибудь, а? — она осмотрелась, пытаясь решить, куда поставить поднос, Док побежал освобождать табуретку, принёс и поставил между кроватями, Вера отправила его искать ложки, сама стала расставлять тарелки, вопросительно посмотрела на Двейна, который выглядел сильно сомневающимся, но уже прятал что-то под подушку. Посчитав мелочи на подносе, она методом исключения определила, что это два куска хлеба и котлета, уважительно кивнула и сделала вид, что ничего не видела. Двейн сидел такой невинный и больной, что ему не только котлету не жалко было, ему бы и копеечку у церкви подали, ей было приятно думать, что это иллюзия. Правды она не чувствовала, это было жутко неудобно, приходилось полагаться на зрение и логику.

Док нашёл стулья себе и Вере, принёс коробку с ложками, принял из рук у Веры маленькую тарелку и отпил бульона через край, очень осторожно и с очевидной готовностью выплюнуть обратно, если что. Потом медленно поднял брови, посмотрел на Веру круглыми глазами и сказал:

— Невероятно. Это правда Булат готовил?

Вера неистово закивала, улыбаясь и пританцовывая на стуле, тоже попробовала чуть-чуть и пожала плечами — суп как суп.

Открылась дверь и заглянула Эйнис, окинула взглядом всю компанию и сказала:

— А ну скажите мне, только честно — у Булата реально в первый раз в жизни суп получился?

— На, составь своё мнение, — Вера протянула ей свою тарелку и чистую ложку, себе взяла новую тарелку, дверь открылась шире и раздался голос Барта:

— А чё вы тут все делаете?

— Едим, Барт, — вздохнула Вера, понимая, что с этой тарелкой тоже придётся расстаться, протянула её Барту и взяла ещё одну.

— Что за сборище? Док, иди работай, — министр открыл дверь до предела, подтолкнул Эйнис вглубь комнаты, указал Барту на свободную кровать, сам подошёл к Вере и склонился над подносом, выбирая себе кусок. Выбрал такую же котлету, как та, что заначил Двейн, положил на хлеб и откусил.

Док сёрбал суп через край тарелки и делал страшно занятый вид, министр посмотрел на него устало, махнул рукой и заглянул в глаза Вере, с откровенным намёком, что она опять устроила балаган. Она показала ему язык и прошептала:

— Кому не нравится, тех я совершенно не задерживаю.

Он изобразил, что ему очень нравится, он задержится с удовольствием. Вера кивнула так, как будто это был правильный ответ, но вообще, ходить по краю опасно и она не рекомендует. Он всем видом убоялся.

Тарелки кончились, Барт достал откуда-то телепортом чашки, все стали есть из чашек. Потом Барт свою тарелку потерял, расстроился и сидел слушал, как министр вопрошает небеса, как это вообще возможно, потерять тарелку, сидя на кровати, даже без стола. В ответ на этот вопрос повисла тишина, в которой стало отчётливо слышно стук ложки по тарелке со стороны кровати Двейна.

Все посмотрели на Двейна. Тарелки у него не было. Но сказать хоть слово в своё оправдание он не мог — что-то было во рту.

Барт патетично схватился за голову и устроил сцену «маленького каждый обидеть норовит, суп отобрали, ни за что отругали, а потом ещё смеялись и котлет не выдали ни одной». Двейн пожертвовал ему котлету из-под подушки.

Док завопил, что даст по шее за нарушение диеты, за наволочку и особенно за матрас, который нельзя стирать. Эйнис заявила, что можно, а в прачечной Дока дурят. Док возмутился до глубины души и пригласил её поучаствовать в разборках в следующий раз, она заявила, что придёт и всем устроит. Барт под шумок допил суп из кастрюли через край, за что получил от министра угрозу повторить курс хороших манер и экзамен с платной пересдачей. Барт надулся и ушёл телепортом, вместе с кастрюлей. Вера посмотрела на крышку, которую он забыл, махнула рукой и попыталась найти себе тоже котлету, но котлеты кончились. Двейн заметил, пожалел её и достал из-под подушки ещё одну котлету для Веры. Док онемел от возмущения, забрал с подноса последний хлеб и ушёл к себе, громко хлопнув дверью. Эйнис сказала, что тоже пойдёт, раз котлет больше нет, и с большим намёком посмотрела на Двейна, но он сделал вид, что намёков не понимает. Эйнис вздохнула и ушла.

Министр осмотрел бардак по всей палате, стал ходить из угла в угол и собирать забытые чашки, ложки и тарелки, рассказывая Вере, как она была неправа, когда не могла нормально поесть за столом. Вера сказала, что она будет есть где захочет, а всяких бурчащих вообще не приглашали, если что. Министр надулся точно как Барт, забрал посуду и пошёл к выходу, в последний момент послав Вере короткий секретный взгляд, усталый, но одобрительный, и беззвучно шепнул одними губами: «Не засиживайтесь, он устал». Она кивнула, Двейн сделал вид, что не заметил.

Когда за министром закрылась дверь и они остались наедине с Двейном, Вера села к нему поближе и сказала тем же весёлым голосом:

— Если мы тебе мешаем, можешь говорить, что у тебя важная встреча через пять минут, тебе надо готовиться, а гостям пора идти.

Он посмотрел на неё с усталой улыбкой и тихо процитировал:

— «Привилегии умирающего» это позволяют?

Она поморщилась:

— Пацан дурачок просто, и завидует. А может, просто не любит чего-то не понимать, я знаю таких, им вообще не докажешь, что в мире существуют вещи, которые совершенно не их дело. Не слушай его, меня слушай, — она наклонилась ближе и сделала значительные глаза: — Ты же новости знаешь, да? Про веер Саюри?

— Нет, мне ничего не рассказывают, — он поморщился и понизил голос до беззвучного выдоха на грани сил: — «Чтобы не нервничал». Можно подумать, когда я тут лежу целыми днями, глядя в потолок и думая о близкой смерти, я спокоен как монах.

— В смысле? — она перестала дурачиться и села ровно: — Тебя тут закрыли, как в камере одиночного заключения, и ждут, что ты выздоровеешь?

— Именно так. Точнее, нет, они ждут, что я соглашусь на операцию. Потому что я оттягиваю неизбежное. Все это понимают, я это понимаю, но у меня ещё есть немного времени тут полежать и подумать, хочу ли я прожить остаток жизни вот так, лёжа здесь и думая об остатке жизни. Пока желания нет. Но я ещё думаю.

Она помолчала, глядя на его лицо и ничего не понимая — изображать спокойствие он умел не хуже, чем министр, а особым чутьём не ощущался вообще никак. Он заметил её взгляд и спросил:

— Что?

Она опустила глаза и призналась:

— Я в этих грёбаных амулетах не вижу вообще ничего, и ничего не понимаю. Как будто я одна в комнате, а вокруг тела людей ходят и разговаривают, а самих людей нет. Жутко и неудобно.

— Поверьте, это лучше, чем если бы вы ощущали то, что ощущаю я.

— Думаешь, лучше?

— Уверен.

Он сидел и молчал, горбясь всё сильнее, она спросила:

— Хочешь лечь?

Он качнул головой и спросил:

— Так что там с Саюри?

— Она попросила твоего папика найти ей мужа.

Двейн посмотрел на неё с большим сомнением, Вера кивнула:

— Он мне уже сказал, что мужчин о таком не просят, но она попросила и он пообещал.

Двейн качнул головой:

— Она не его попросила, а вас. Просто она не могла напрямую к вам обратиться, пока вы не женаты. Так что она вот так хитро выкрутилась. Умно. — Помолчал и добавил: — Она всегда была умнее сестёр.

— Ты что-то знаешь?

— Она хорошо ворует. Лучше других.

— В смысле?

Он посмотрел на неё с усмешкой и отвёл глаза, произнося как будто для кого-то другого, кто тоже был в комнате, но делал вид, что его здесь нет:

— Так всегда происходит в семьях, в которых вроде бы всё есть, но ничего нельзя. Или есть, но не для всех. Дети видят, что еда стоит, никто её не охраняет, никто не пересчитывает. Но когда они пытаются её съесть, их гоняют. Говорят — это не для тебя, это для старших, или для гостей, или для детей, для кого-то другого, но не для тебя, тебе нельзя. А дети очень хорошо чувствуют ошибки логики. Не понимают, но чуют нутром очень хорошо. И думают — те, кому можно, совершенно не лучше меня, так что мне можно тоже, но так, чтобы никто не видел. И они крадут. Взрослые не замечают, потому что они запрещают это брать не из скупости, а для дисциплины, у них на самом деле не настолько мало, чтобы следить. Ребёнок понимает — ага, прокатило, не заметили. Значит, можно и дальше так. И продолжает. Со временем нарабатывает опыт. И чем дольше у него всё получается, тем сильнее он укрепляется в мысли, что запрещатели глупые и жадные, а он умный и ловкий. А если его ловят и наказывают, то он не думает, что воровать плохо, он думает, что плохо попадаться.

Он замолчал, Вера смотрела на него и ждала продолжения, даже не пытаясь понять, каким образом это относится к Саюри и её вееру. Двейн демонстративно достал из рукава тарелку супа, помешал ложкой и посмотрел на Веру хитренько, как будто обставил всех:

— Ваш бог прав в одном, в самом главном — все люди одинаковые. Не может такого быть, чтобы одни были хорошие и им нужно было всё самое лучшее, а другие изначально рождались не очень, и им всякое похуже сойдёт. Люди одинаковые. И они все хотят есть. Или парик красивый, или мужа хорошего — не важно. Все хотят. И когда одному можно, а другому нельзя, этот другой находит способы.

Вера молчала, Двейн с очевидным наслаждением помешивал суп и выбирал кусочки поровнее, поймал ложкой каждого ингредиента по чуть-чуть, полюбовался их разноцветьем и съел, сам себе покивал и констатировал:

— Вкусно.

Вера не ответила. Он помолчал, съел ещё, задумчиво вздохнул:

— Поэтому воруют слуги. Слуги всегда воруют, это нормально. Когда один человек что-то имеет — красивый дом, хорошую еду, красивые вещи, а другой человек с этим всем работает, подаёт, готовит, но сам на это права не имеет, он в глубине души понимает, что это неправильно. Нечестно и несправедливо. И он думает, что для восстановления справедливости надо что-то сделать. Украсть, например. И он делает это без чувства вины, даже с гордостью. Единственное, что может его остановить — это страх. То, что удерживает бедных от воровства у богатых — это страх, что их поймают, отберут и накажут. Но бывают в жизни такие моменты, когда страх кончается. Он был, был, а потом весь вышел. Обычно это происходит примерно тогда же, когда подходит к концу жизнь. Кончается жизнь — кончается страх. Красиво, да? Я теперь философ, — он улыбнулся весело и зло, стал доедать суп, Вера смотрела молча. Он доел всё, допил остатки через край, протянул Вере тарелку двумя руками, с драматичной почтительностью склоняя голову и провозглашая: — О, великая! Благодарность моя не будет знать границ, как только я отсюда выползу и смогу не только разговоры разговаривать. Отдарюсь, чтоб я сдох.

— Я запомню, — она с хитрым видом взяла у него тарелку, убрала на дальний столик и вернулась на табуретку, придвигаясь ещё ближе. Сделала загадочное лицо и мурлыкнула: — Вообще, конечно, это подарок от всей души, за него расплачиваться не надо, но если ты предлагаешь, я отказываться не буду. Ты очень полезный товарищ, мне твоя личная благодарность очень пригодится. И, к огромному твоему счастью, иногда для того, чтобы сделать мне приятное и полезное дело, достаточно только разговаривать. Но — с умом. Ум присутствует?

— Только он и остался, — вздохнул Двейн, — излагайте. Тело не тренируется, хоть голова пусть работает.

— А ты в курсе, кстати, что голова может всё тело заставить работать так, как будто оно тренируется?

Двейн поднял брови с недоверчивой улыбкой, Вера неистово закивала:

— Серьёзно! У нас профессиональные спортсмены так тренируются, об этом даже исследование какое-то было, если я правильно помню. Короче, суть в том, что травмированный спортсмен, которому нельзя бегать, например, из-за травмы ноги, лежит в гипсе у себя в палате, а в голове представляет, как он идёт на тренировку. Он делает всё, что делает обычно, только мысленно — едет в спортзал, переодевается, шнурует кроссовки, выходит на дорожку, разминается и бежит. И его тело реагирует на этот воображаемый бег практически идеально так же, как если бы он был реальным — сердце разгоняется, гормоны тренировочные выделяются, он даже устаёт. А спортсмены, которым важна точность — гимнасты всякие, танцоры, делают сложные элементы мысленно, и обычно, если у них мысленно не получается, то и в реале не получится. И они делают мысленно, пока не добьются того, чтобы получилось. И когда мозгом они находят способ, как это сделать успешно, тело это запоминает. Мышечная память тела настолько сильная, что мозг может просчитать результаты действий тела гипотетически, и эти расчёты будут очень точными, они сработают в реальности. Поэтому советуют, если выучил новый приём днём на тренировке, перед сном его как бы прогнать в воображаемом спортзале ещё несколько раз, мозг настроится на это и будет во сне опять этот приём просчитывать и лучше усваивать. Музыканты так делают тоже, кстати. У меня был дружище, барабанщик, он очень любил свою музыку и тренировался каждый день, но барабаны, ты понимаешь, тяжёлые, их не везде с собой потаскаешь. Поэтому он во все поездки брал с собой специальную складную резинку, которая даёт отдачу от удара барабанной палочкой примерно такую же, как даёт барабан, то есть, если закрыть глаза, это ощущается как реальный инструмент. И он включал музыку в наушниках и стучал по этой резинке, говорил, по ощущениям абсолютно как настоящая репетиция. Это позволяло ему не терять форму и не забывать песни своей группы. У вас такого нет?

Он задумался, усмехнулся и вздохнул:

— Мне иногда снятся тренировки. Когда я обучался вместе с тайной полицией, нам рассказывали о разных техниках поддержания формы в условиях недоступности реальных тренировок, там был урок по «гимнастике ума», как они это называли, но я не воспринял это всерьёз, если честно. Думаете, это правда работает?

— А зачем тебе моё мнение, если ты можешь в любой момент попробовать и составить своё? Это всё равно что сидеть перед полной тарелкой и спрашивать соседа, как ему еда из общего котла. Просто попробуй. Это бесплатно. Или у тебя есть более приоритетные занятия?

Он нервно усмехнулся и осмотрел комнату, как будто видел в первый раз. Вера проследила за его взглядом — он смотрел на шкаф с полотенцами и простынями, где для него прятали от Дока еду. Он посмотрел на Веру, потом опустил глаза, глядя на свою ладонь, медленно сжал кулак и вздохнул:

— Нет у меня приоритетных занятий. Самое моё важное занятие — раздобыть себе что-нибудь поесть, и умудриться это защитить от излишне заботливых рук. Благо, у меня в этом вопросе достаточно помощников. Иногда стоит побыть абсолютно беспомощным, чтобы узнать, скольким людям ты реально важен. Я удивился, скольким. Я честно не ожидал, — он коротко улыбнулся, на миг став очень сильно похожим на министра, в том волшебном состоянии, когда он сбрасывал пятнадцать лет возраста и тонну забот, становясь пацаном, но оставаясь драконом. Это зацепило внутри резонансом ещё одно воспоминание — маленький дракон на пороге дворца Сун, отважный и непоколебимый в том, о чём понятия не имеет, как это работает, но всё равно поступает так, как считает нужным, заранее принимая любые последствия.