Пламя пяти сердец

— Тебе стоит расшить рубицу, — сказала Шербера Волете, помогая ей завязать шнурки теплого кофза — плаща с меховой подбивкой. — Она слишком сильно натягивается на животе и задирается. Ты можешь простудиться. И тебе бы лучше ездить с нами, а не рядом с Займиром. Что, если кто-то толкнет тебя и сбросит с лошади во время нападения? Ты об этом думаешь?

Но Волета только улыбнулась и погладила свой заметно округлившийся живот.

— Инифри не хочет, чтобы мы сражались. Нам уже давно не попадаются ни темволд, ни зеленокожие, разве ты не видишь? Идут Холода, и зеленокожие умрут, а когда придет новая Жизнь, на берег выйдет новый разумный народ. Инифри дала мне знак. Мой ребенок станет первым ребенком мира. Мать мертвых сохранит нас.

Волета в последнее время говорила много и так уверенно, что ее слушали. Вот и теперь женщины собрались вокруг нее и слушали, как она рассказывает о смерти, которая ждет зеленокожих в Холода — ведь они не знают огня, а темволд уже боятся их и не верят им настолько, чтобы пустить их под свою крышу, — и кивали, соглашаясь.

И Шербере хотелось предостеречь их от этого опасного врага — надежды, которая заставляла воинов выигрывать битвы в своем разуме, даже не начиная, а акрай — заводить посреди войны детей, — но знала, что ее не послушают.

Но вдруг неправа именно она?

Пока они шли по долине спокойно. Закончилась луна Шеле и началась Шира, и землю покрыл тонким слоем снег, а зеленокожих все не было видно, и маги, ощупывающие воздух и землю вокруг денно и нощно, уверяли, что не чувствуют их даже вдалеке.

Совсем скоро их догнала и побежала рядом небольшая речка, совсем мелкая, перемерзающая по ночам до самого дна, и такая узенькая, что ее могла бы перепрыгнуть и Шербера. Было трудно поверить в то, что эта речушка — исток огромной, сильной, как славный воин, реки Оргосард, чья ширина в устье была такой, что там можно было утопить целый город. Оргосард начинался высоко в горах и спускался в долину, чтобы, постепенно наполняясь мощью и глубиной, вобрать в себя силы сотни мелких речушек, омыть стены мертвого города фрейле и унестись к Океану. Ближе к устью в Оргосарде начинала появляться дикая жизнь, и вот тут следовало быть осторожнее, чтобы не попасться на зуб речным гадам, выбирающимся на берег за добычей.

Оргосард был выбран Тэрриком не случайно. Это был ориентир, водораздел между пустыней и густонаселенным Побережьем, и глубокий тыл врага, вышедшего из Океана и сейчас бегущего к нему обратно, растеряв магию, единство и силы.

Вдоль реки было много деревушек, когда-то полных людей и скота. Теперь войско встречали пустые дома и улицы, и немногочисленные жители, с любопытством и страхом взирающие на тех, кто должен очистить их землю от зеленой заразы. Они были первыми, а это значило, что южное войско, если от него что-то осталось, до Оргосарда так и не добралось. Тэррик оставлял для них вести, отмечая путь, но сбиться с дороги, идущей параллельно реке, было бы тяжело.

— Будь проклят этот холод! — ведущий под уздцы коня воин рявкнул так, что конь дернулся и едва не сбил Шерберу с ног. Ей пришлось почти прыгнуть в повозку, чтобы не попасть под копыта, но воин не обратил внимания. — Нам нужно было захватить город, который мы отдали темволд, и остаться там. Мы могли бы развести огонь и погреться под крышей, поесть горячую похлебку и забраться с женщиной под теплое одеяло, а теперь идем по холодной земле под холодным ветром, а наши лошади едят водорость и рыпь!

«Люди, между прочим, тоже ее едят», — подумала Шербера, закутываясь в кофз и выдыхая в воздух облачко пара.

Водорость росла в незамерзающей воде у самых берегов, была сытной и не требовала огня, чтобы ее приготовить. На вкус — кожаный сапог, но после нее еще долго не хотелось есть и сил было много. Рыпь, мелкие черви, которых маги вызывали из-под земли, водились у реки в изобилии. Их варили на костре как для людей, так и для лошадей, добавляя в бульон все, что придет в голову, начиная от вина и заканчивая кислыми стеблями суповицы.

Шербера слышала, что в землях, далеких от Побережья, лошади не могут накапливать в своих телах воду для долгих переходов, не едят червей и убегают от дикой жизни, стоит ей показать зубы. Но их лошади были другими. Выносливыми. Смелыми. Гордыми. Жестокими к врагам и преданными друзьям.

Она заметила черный бок огромного Пармена чуть поодаль и улыбнулась, вспомнив свой страх перед ним в день, когда Фир только их познакомил.

Теперь она его не боялась.

Как не боялась и Прэйира, огромного воина восходного войска, ставшего одним из ее господ и завладевшего ее сердцем.

На следующий день после их разговора Шербера пришла на урок в обычное время. Она сделала вид, что не слышала слов о том, что если уйдет, уроки для нее окончены, а Прэйир сделал вид, что этого не говорил — и их обоих это устроило. Он сказал ей, что с мечом пока покончено, и ей нужно тренировать свое слабое тело, и довел ее до изнеможения тренировками на ловкость и быстроту.

Но он сказал ей: «Не так отвратительно, как обычно, акрай». Сквозь зубы, сведя брови, но сказал, а это что-то да значило.

В ту ночь, засыпая уже рядом с Тэрриком, Шербера долго ворочалась, с трудом удерживаясь от вскриков. Ей было больно, тело ломило, но она знала, что это хорошая боль. Эта боль означала успех, она означала, что ее тело меняется и приспосабливается, становится выносливее и быстрее.

На следующее утро и еще несколько дней подряд Шербера едва могла поднять афатр, и Прэйир колол ее насмешками, доводя до бессильной ярости и заставляя рычать не хуже Фира и осыпать его проклятьями, правда, последнее — только про себя. Не сразу Шербера поняла, что он провоцировал ее намеренно, чтобы заставить сражаться, несмотря на боль, чтобы научить ее использовать и эту боль себе на пользу.

С каждым днем боль становилась все слабее.

С каждым днем Шербера становилась все сильнее.

С каждым днем разговоры Волеты становились все громче и ей верили все больше, и воины с трепетом втягивали ноздрями воздух, пытаясь уловить в нем соленое дыхание пока еще очень далекого Океана, и говорили о городах, Жизни и покое, как будто забыв о том, что враг еще жив и вовсе не готов сдаваться.

Им скоро напомнили.

***

В конце третьего в эту луну перехода они наткнулись на разрушенную и разграбленную зеленокожими деревню. Их встретили тишина и смерть, наполовину выгрызенные тела лошадей, вмерзшие в снег, разрубленные от паха до шеи мужчины, женщины, лежащие в луже крови прямо на пороге собственного дома. Метель еще не успела замести следы страшной бойни, которая случилась совсем недавно, и Шербера слышала, как рыдают женщины, вынося из домов тела детей с перекушенными шеями и размозженными головами.

Инифри словно решила напомнить им о том, что война еще не кончилась, и по Побережью все еще ходит враг. Даже Волета притихла и не открывала рта более, чем положено, и только прятала лицо у своего Займира на груди, жалобно всхлипывая и пытаясь эти всхлипы подавить.

Воинам удалось отыскать единственного выжившего — мальчика-подростка, которого ударили по голове и, как видно, приняли за мертвого, пока он лежал без чувств, и только поэтому не добили.

Он рассказал страшное.

Войско Тэррика опоздало всего на день. Еще вчера женщины этой деревни укладывали детей спать, пока мужчины пили вино и говорили о близкой победе, забыв о том, что нужно выставить дозор и глядеть, постоянно глядеть вокруг, в серебристую ночь, которая так обманчиво тиха в самом начале Холодов.

Зеленокожие и темволд пришли вместе. Они появились словно из ниоткуда и стерли деревню с лица земли, прежде чем пьяные мужчины успели схватиться за оружие, а женщины — убежать. Зеленокожие не щадили никого, и темволд не пытались их сдерживать, творя зверства наравне со своими цепными собаками, но потом, когда с жителями деревни было покончено, зеленые твари обернулись против своих предводителей и убили и их тоже.

Они съели все, что смогли съесть, а потом бросили то, что не уместилось в их животах, и ушли вдоль реки тем же огромным сплошным потоком, что и пришли, оставив после себя агонию и мучительную смерть.

Такова была война.

Акраяр наравне с остальными работали до самой Белой Матери, вытаскивая из домов тела одних людей и откапывая из снега других. Священный костер, разведенный посреди деревни, должен будет гореть всю ночь, принимая плоть тех, кто погиб из-за собственной беспечности. И они и раньше видели такую бессмысленную жестокость — это было в духе зеленокожих, такова была их природа, но сегодня, и это чувствовали все, это был знак богини, ее наказание за излишнюю самоуверенность и легкость, с которой они говорили о конце того, что еще не собиралось кончаться.

Шербера не знала, сколько стоит так, глядя в пляшущий огонь, и думает о том, а что смогла бы сделать она сама, оказавшись здесь, держа в руке меч, готовая защищать тех, кто не умел защищаться. Не знала, сколько стоят так другие, заворожено глядя в пламя и слушая песню снега и огня. На мгновение ей показалось, что в треске пламени и в шепоте ветра она слышит разносящиеся в воздухе предсмертные крики.

Чувствует носом запах теплой крови на снегу.

Ощущает, как по телу ползет ледяным червем, готовым впиться в шею, страх.

— Шербера. — Она вздрогнула, услышав голос, но не обернулась. — Начинается метель. Идем.

Номариам накинул на ее припорошенные снегом волосы капюшон плаща, и Шербера запахнулась плотнее, чувствуя, что ее бьет дрожь, и, кивнув, пошла за ним. Они отошли от костра и направились вниз по улице, неосознанно обходя лужи замершей крови на снегу. Удушливый запах горящих тел преследовал их, забиваясь в ноздри, но ни один не обращал внимания. Это было напоминание.

— Мы все были слишком самонадеянны, — проговорила Шербера тихо, как будто мертвые могли услышать ее и возразить. — Инифри наказала нас — мы не успели. Инифри наказала этих людей — они были беззаботны и забыли о защите и не выставили дозор. Но мы ведь победим, Номариам? — В ее голосе звучала мольба. — Мы ведь должны победить, так сказала сама Инифри.

Номариам был единственным, с кем она могла показать свою неуверенность и слабость, единственным, с кем ей по-настоящему хотелось быть слабой, покорной, податливой — и не стыдиться и не бояться этого. Если кто и мог успокоить ее тревогу сейчас, то только он. Но его следующие слова поразили ее.

— Мы все это чувствуем, Шербера, — сказал он тоже тихо, но твердо.

— Это?..

— Да. Это, — подтвердил он. — Крики. Запах. Страх. Вы не воспринимаете ее так явно, но мы, маги, уже узнали ее и дали ей имя. Сила. Чужая сила, с которой мы не встречались прежде.

Он замолчал. Шербера все сильнее куталась в плащ, но это не помогало. Номариам говорил ей, что голоса, запах и страх — это вовсе не коварство ее женского разума, что что-то действительно присутствует здесь, на этой земле.

Что-то чужое.

Что-то враждебное.

Что-то...

— Она везде, Шербера. В воздухе, которым мы дышим. В снеге, который тает под нашими ногами. В огне, на который ты смотришь. Я чувствую ее как покалывание сотни иголок на коже. Словно кто-то ощупывает нас, оглядывает, присматривается к нам. Выбирает.

— Выбирает? — еле выговорила она.

Номариам остановился, Шербера тоже. Он повернулся к ней лицом и положил руки ей на плечи, и только тогда, под защитой его сильной магии и сильных рук, она почувствовала себя немного спокойнее. Но только немного.

— Грядет время смерти, Шербера, — сказал он просто, и глаза его блеснули серебром. — Зеленокожие стекаются к Оргосарду, их влечет сюда, потому что отсюда, из этого устья две Жизни назад они и выбрались на берег. Но им не вернуться обратно в Океан, а когда они это поймут, Холода уже войдут в полную силу, и у них останется только один выход.

— Города.

— Города, — кивнул Номариам.

Перед ее мысленным взором возникла картина: зеленое дикое море, зажатое между Океаном, который никогда не принимает выброшенных на берег детей обратно, Холодами, которые убивают все, что не знает огня и не имеет крыши над головой, и объединенным войском Побережья, готовым идти до конца и сражаться до самого последнего живого воина.

— Это будет великое сражение, Шербера, — сказал Номариам, глядя куда-то сквозь нее. — Многие не выживут. Многие погибнут: воины, акрай, маги, фрейле... Мы все можем погибнуть, если так того захочет Инифри. Возможно, нам и вправду лучше переждать Холода за городскими стенами, набраться сил, дождаться оттепели.

Поэтому Тэррик и так легко отдал город изгнания темволд. Потому что он знал — потерять людей там значит уменьшить шансы на победу здесь, потому что он понимал, что та битва — лишь одна из многих, и только грядущая станет последней битвой, которая и решит исход войны.

— Тэррик не станет прятаться в городах, пока зеленокожие вырезают целые деревни, — сказала она уверенно.

— Ему не придется долго прятаться, если он умрет, — сказал он, и они оба вздрогнули, когда слово упало между ними тяжелым камнем.

Смерть. Слово, которое так часто звучит во время войны и воспринимаемое как должное, пока это не касается того, кто тебе дорог.

— Ты не можешь знать этого наверняка, — сказала она твердо, но Номариам только крепче сжал ее плечи.

— Ты знаешь, что я бы не стал говорить об этом зря, — сказал он. — Травы Олдина и магия не всесильны, Шербера, а Тэррик — не бессмертный. Это может случиться не завтра и не через несколько дней, но я хочу, чтобы ты знала. То, что мы чувствуем вокруг — эта смерть. И если она выберет его, ни ты, ни я не сможем сделать ничего.

Она вспомнила свой разговор с Прэйиром. Его обманчиво равнодушные слова о том, что она предназначена в жены Тэррику, и все они, даже Фир, просто отойдут в сторону, когда настанет время. Почти вырванное силой полупризнание о том, что он хочет ее, пусть она слаба и умерла бы в его мире, где выживают только сильные.

Но хотели они ее или нет, не имело значения. Постельных девок тоже хотят, их тоже целуют в губы, которые до этого целовали другие, с ними тоже получают наслаждение, заставляющее рычать и шептать нежности, но далеко не каждую оставляют в своей постели, когда приходит рассвет, и безумие ночи уходит прочь.

Но она не привыкла переживать и терзаться из-за того, что еще не случилось. И она не станет бегать вокруг с причитаниями и ждать.

— Как мы можем помочь ему? — спросила она Номариама.

— Эта сила сильнее меня. Сильнее всех магов войска вместе взятых, — сказал он задумчиво. — Но если мы не сможем справиться с ней, мы можем попробовать ее обмануть.

Тяжелые змеиные кольца обвили Шерберу и призрачная змея положила свою огромную плоскую голову ей на плечо. Ей показалось, что и глаза Номариама пожелтели, а зрачки стали узкими, как у создания, которым была его магия.

— Но это может убить и его, и нас с тобой, — прошипела змея ей на ухо.

О, она даже не сомневалась, что будет непросто.

Но убедить Тэррика, господина господ, фрейле восходного войска было не так-то просто. Он выслушал Номариама спокойно и не проявлял признаков гнева, но когда тот замолчал, просто поднялся и подошел к огню — как Шербера подозревала, чтобы скрыть выражение своего лица, — и молчал так долго, что они едва не решили, что ответа и вовсе не будет.

— Я пока еще в рассудке. — Об голос можно было высекать огонь. — Я не собираюсь рисковать жизнью моей акрай и моего лучшего мага ради спасения своей.

Шербера вздохнула. Она знала, что доводы будут именно такими. И она знала, что упрямство Тэррика — это не его характер, не попытка доказать кому-то, что он может превозмогать боль и не показывать этого ни движением брови, а вера, основанная на величайшем заблуждении его народа.

Фрейле до этого не болели болезнями этого мира. Они умирали от тяжелых ран, но могли пить воду из реки и есть немытые плоды, и находиться целыми днями в целительской палатке рядом с больным, выхаркивающим в тазик свои сожранные чахотницей легкие — и все знали, что их не коснется ни срамная болезнь, ни другая зараза.

Тэррик все еще не верил, что может умереть. Он болел, ему становилось то лучше, то хуже — но он не верил.

— Возвращайся к себе, маг, — сказал он Номариаму. — Ты тоже, Чербер. Началась метель. Проверять посты я сегодня не буду, это бессмысленно. Даже если зеленокожие подойдут к самой деревне, мы этого не увидим. Я останусь здесь и сохраню повязку в тепле, как и наказал Олдин. Иди.

— Я думала, Прэйир — упрямец, — пробормотала Шербера себе под нос, когда они с Номариамом вышли в метель, держась друг за друга. — Но Тэррик...

— Он поверит только тогда, когда не сможет удержать в руке афатр, — сказал ей Номариам. — Или когда свалится с коня на глазах у всей армии, и скрывать станет невозможно. И это случится уже скоро, Шербера.

Он оказался прав.

***

 В целительском доме было жарко натоплено, но дверь была открыта, чтобы ходил сквозняк. Олдин проверял повязку на голове того самого единственного выжившего в бойне мальчика — они забрали его с собой, раз уж в его деревне никого не осталось — пока одна из лекарок держала рядом таз. На глазах Шерберы мальчик побелел, потом позеленел и его вырвало. Увидев акрай, он весь залился краской и попытался сесть, но тут же снова закашлялся и исторг из себя желчь.

— Я помогу, — сказала она лекарке, и та отдала ей таз с нескрываемым вздохом облегчения.

Кроме мальчика и красивой, но очень бледной женщины, лежащей на свернутой в несколько слоев и уже пропитавшейся насквозь кровью ткани, в доме никого не было, и когда мальчик наконец откинулся на лежаке, истощенный рвотой, Шербера отвела Олдина в сторону и сказала, что Тэррик согласился.

Не потому что ему понравился план, который предложили Номариам и Шербера. А потому, что вчера, когда их застигла метель, и из нее навстречу армии выбежал отряд зеленокожих, Тэррик отдал приказ защищаться и... лишился чувств и упал с лошади прямо в снег.

Подоспевший Номариам убедил остальных в том, что фрейле сбила с лошади запущенная одним из зеленокожих палица. Его оттащили в повозку целителей, и он пролежал в беспамятстве почти всю ночь и половину следующего дня.

Шербера знала, что не сможет сомкнуть глаз от беспокойства. Когда Тэррика занесли в деревенский дом и уложили на кровать, она села с ним рядом и сидела тихо, как мышка, периодически обтирая лоб и лицо своего господина мокрой тканью, поднося ему воды, слушая его хриплое дыхание и молясь Инифри, чтобы они не опоздали.

К полуночи Тэррик пришел в себя.

— Чербер. — Голос был слабым, но ясным.

— Я здесь, господин, — тут же откликнулась она.

— Где близкие?

— Ты отослал их в другой дом, они не возвращались. Мы одни.

— Мы в Дальних землях? Мне ведь не приснилось? — осторожно спросил он после недолгого молчания.

— Вчера переправились через Оргосард, — подтвердила она.

— Зеленокожие? Что с ними?

— Твои воины убили их, господин. Мы победили.

Тэррик слушал тишину, нарушаемую треском поленьев в очаге, а потом снова говорил, задавал ей вопросы и сам же давал на них ответы, как будто молчание давило на него, как будто ему хотелось постоянно быть уверенным в том, что он не один.

— Ты знаешь, почему эти земли называются Дальними, Чербер?

— Потому что они тянутся в Даль на краю мира, — говорила она.

С его губ срывался смешок.

— Я видел ваш мир целиком, Чербер. У него нет края. Он круглый, как ягода, и висит в пустоте возле круглого солнца. И кружится вокруг него, кружится, кружится, кружится... Я видел, Чербер. Все так и было.

Он явно бредил, но Шербера спешила согласиться и приносила ему еще теплого отвара и заставляла выпить, чтобы выгнать жар из крови.

Вечером деревню снова атаковали зеленокожие, но метель кончилась, и войско легко отбило удар. Тэррик порывался встать с постели, хотел идти в бой, и только Олдин, удержав его своей нечеловеческой силой, смог его остановить.

— Если ты свалишься с лошади сейчас, никто не поверит в палицу. — Он прижал Тэррика к постели так легко, словно фрейле был не воин, а ребенок. — Тебе лучше лежать. Ты еще слаб.

— Я должен вести войско.

— Мы никуда не идем. Зеленокожих мало, воины почти отбили атаку.

— Я хочу быть там. — Его глаза блестели возбуждением и жаром, но язык заплетался, и слова становились все бессвязнее. — Я должен быть там! Что ты сделал... что ты... Целитель, ты будешь...

Глаза Тэррика закрылись на полуслове, и он вроде бы уснул, и только тогда Олдин отпустил его и отошел к огню, где сидела Шербера.

— Я подмешал в отвар успокаивающие травы. Иначе он уйдет, и мы его не удержим. Ему нужно быть на передовой, иначе он чувствует себя бесполезным. — Он оглядел ее: слипшиеся от пота волосы, тяжелые покрасневшие веки, затуманенный взгляд. — Тебе надо отдохнуть.

Но она не могла оставить его. Она была рядом, пока Тэррик не проснулся, а потом помогла своему господину сесть, опираясь о стену, и даже не бросала в его сторону возмущенные взгляды, пока он говорил с близкими, принесшими доклады о ходе боя.

Зеленокожие бежали. Деревня была отбита. Пострадавших среди восходного войска было немного: одному палицей пробило голову, и он умер, еще четверо было укушено, но без заразы их раны заживут быстро.

— И пока мои люди умирали, я сидел здесь, в тепле, и не делал того, что должен был. — Он был весь огонь боя, магия, власть. Шербера не понимала его до конца, но она понимала, что смерть все еще ходит рядом, и не намерена была отступать. — Чербер. Не смотри на меня так. Ты знаешь, это мой долг.

— Тэррик, если бы ты только позволил нам...

— Так Прэйир был прав? Ты ищешь смерти, чтобы исполнить пророчество?

Она так и застыла с открытым ртом.

— А ты не думала, что это может быть и твоя смерть? Что это твоя смерть может ходить рядом, и, попытавшись обмануть ее, Номариам отправит тебя прямиком в объятья матери мертвых?

Тэррик никогда еще не говорил с ней так: по-настоящему разъяренно, хоть и не повышая голоса, озвучивая то, о чем даже ни разу не задумывалась она.

— Я хочу, чтобы ты больше не говорила со мной об этом.

Шербера отошла к противоположной стене и встала, прислонившись к ней, так, чтобы видеть его лицо. Она знала это выражение. С таким Тэррик отдавал приказы. С таким говорил вещи, которые не обсуждались, а просто выполнялись — именно потому, что так сказал он.

Но она не забывала мысль, пришедшую к ней в тот далекий день. Она принадлежала своим мужчинам, да. Но и они принадлежали ей.

— От того, что мы не будем об этом говорить, ничего не изменится, — сказала она.

— Да, Чербер. Ничего. Я не готов на такой обмен и никогда не буду готов. Поэтому я прошу тебя перестать.

— Я — акрай, — сказала она. — В этом мое предназначение, и в этом мое отличие от обычной постельной девки, согревающей ночи пяти мужчин. Поэтому вы и связались со мной клятвой. Поэтому ты и выбрал меня.

Его глаза потемнели так, что на мгновение ей стало не по себе. Но она должна была договорить.

— Ты говоришь о своем долге, Тэррик. А это мой.

Она замолчала, злясь на себя, на его упрямство, на безрассудность, и одновременно понимая, что именно эти качества и делали из него господина, за которым шли на смерть с улыбкой на устах.

Ему было всего двадцать две Жизни, а его мир был разрушен, от его народа осталась лишь горстка людей, которых можно было пересчитать по пальцам, а теперь еще и болезнь, долгая, изматывающая, не убивающая его, но и не позволяющая исцелиться вот уже столько времени.

Но и она была не просто женщиной, знавшей вкус его губ и жар его тела.

Акраяр могли исцелять тяжелые раны своих спутников, хоть и сами потом болели и были слабы, пока не восстановится магия. Инифри дала им эту силу. Шербера владела ей. Она могла ей воспользоваться.

Она могла попытаться.

— Ты хорошо исполняешь свой долг акрай, Чербер, — заговорил Тэррик, и она была поражена тем, сколько усталости слышит в его голосе. — Ты проводишь со мной каждую ночь, потому что знаешь, что нужна мне. Мне не в чем тебя упрекнуть.

Столько всего поднялось в ее сердце при этих словах, но она промолчала, понимая, что сейчас не время и не место.

— Ты права. У нас у каждого есть долг, и чтобы я мог исполнить свой, ты должна исполнить свой. Позови Номариама.

И он бессильно откинулся на стену и закрыл глаза, показывая, что разговор окончен.

***

В пустом доме — близким приказано было не заходить сюда под страхом смерти — посредине комнаты поставили стул, и Тэррика, господина господ и ее спутника, усадили на него со связанными за спинкой руками, лицом к двери и спиной к горящему очагу.

Рубицы на Тэррике уже не было. Его смуглая, любящая солнце кожа обычно отливала золотом в тусклом свете пламени, но сегодня ее цвет казался землистым, как песок, присыпанный пеплом, а губы и вовсе стали серыми, почти исчезнув с лица и сделав его еще более непохожим на лицо людей.

Вот только Шерберу эта непохожесть не тревожила. Ее тревожило другое.

Непроницаемое выражение глаз, скрывающее сильнейшую боль. Капельки пота над верхней губой, причиной которым был вовсе не жар очага. Она заметила, как чуть заметная судорога пробежала по лицу Тэррика, и вздрогнула, чувствуя, как та же сама судорога свернула ее внутренности узлом.

Они задумали настоящее безумие. Помоги им всем Инифри.

Шербера и Олдин переступили порог в тот самый миг, как Номариам снял с раны повязку, обнажив красный цветок лихорадки, распустившийся над ключицей Тэррика. Лепестки захватывали плечо и тянулись к грудине длинными тонкими полосами, похожими на пальцы. Отпечаток ладони матери мертвых, ее метка. Если они ничего не сделают, этот красный цветок прорастет внутрь и убьет его.

Она молилась Инифри, чтобы они не опоздали.

Шербера старалась не глядеть на Тэррика. Помогая Номариаму подготовить рану, она старалась быть просто акрай, выполняющей свой долг, и это было легче, если не натыкаться на взгляд темных глаз.

Если ты передумаешь и откажешься, я не буду винить тебя... — говорили эти глаза. — Тебе не обязательно это делать. Не обязательно. Не обязательно.

Нет, она не могла смотреть на него.

— Готово, — сказал Номариам, промокая рану сухой тканью и отступая, и Шербера по его знаку осторожно уперлась рукой в здоровое плечо Тэррика и уселась к нему на колени, крепко обхватив бедрами его бедра. Они должны быть друг к другу как можно ближе, когда он умрет. Ей придется отдать ему много магии, а это можно было сделать, только когда тела соприкасались.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча — последний шанс для обоих, последняя возможность отступить... вот только каждый знал, что не воспользуется ею и пойдет до конца.

— Мы готовы, маг. — Голос фрейле прозвучал резко, как удар кнута. — Начинай.

Олдин, незаметно оказавшийся у очага, бросил в него пучок травы, и пламя окрасилось оранжевым. В воздухе запахло болотом, сыростью и гнилью.

— Змея укусит тебя вот сюда, фрейле, — Номариам едва ли коснулся плеча Тэррика с той стороны, где была рана, но Шербера все равно вздрогнула. — У тебя начнутся судороги, а потом твое сердце остановится, и на какое-то время ты умрешь. Смерть решит, что забрала тебя, раз тебя не будет среди живых... и вот тогда мы ее обманем.

Олдин бросил еще траву, и цвет пламени сменился на ярко-желтый, а запах стал насыщенным и терпким, как неразбавленное вино.

— Тебе придется отдать ему почти всю магию, которая у тебя есть, — сказал Номариам уже Шербере. — Отдать сразу, одним сильным ударом... выпустить прямо в сердце, чтобы оно ожило и забилось снова. Времени будет мало. Тебе придется сделать это очень быстро.

— Я сделаю, — сказала она.

— Если у Шерберы не хватит магии, вы умрете оба, — напомнил Олдин. — Ну а если умрет Шербера, — добавил он спокойно, — Номариаму лучше сразу убить и себя, и меня.

Потому что, стоит им переступить порог, как Фир разорвет их на части. Потому что как только с расправой закончит карос каросе, Прэйир возьмет свой меч и разрубит каждую еще трепыхающуюся часть пополам, а потом скормит рыбам, живущим в Оргосарде, чтобы их магия и их плоть умерли вместе с ними.

И пусть они все еще рычали друг на друга, как два диких зверя: Фир и Прэйир, воины, ставшие ее мужчинами, но Шербера успела заметить, как они обменялись взглядами, полными мрачного обещания. Они всерьез были намерены исполнить угрозу. Если дело дойдет до этого, они были заодно.

— Я не предложил бы тебе этого, если бы не был уверен, что теперь ты сможешь, — сказал Номариам, положив руку ей на плечо. — Как женщина теряет каждую луну немного крови, так и ты каждый день отдавала фрейле свою магию. И как женщина, которая может родить и не умереть, потеряв столько крови, что это убило бы любого мужчину, так и ты сможешь отдать фрейле свою магию и выжить.

Олдин в третий раз бросил в огонь траву, и пламя окрасилось в цвет крови, чтобы через мгновение стать обычным. Тени спрятались в землю, полумрак сгустился вокруг, и в воздухе поплыл странный горьковатый запах. Шербера заметила, как успокаивается дыхание Тэррика, почувствовала, как расслабляется его тело, заметила, как сходит с лица землистый цвет. Ему стало лучше... пусть и ненадолго, но лучше, и ее сердце дрогнуло, когда в глазах его появился знакомый ей блеск.

— Она укусит его прямо в рану, — сказал ей Номариам, погладив по волосам, как ребенка. — Но тебе вреда не причинит, хоть и обовьется вокруг. Доверься магии, Шербера. А мы будем молиться Инифри.

Он поцеловал ее в лоб и отступил, и Олдин тоже коснулся легким поцелуем ее губ и отошел прочь, встав чуть поодаль, чтобы в случае чего тоже прийти на помощь. Шербера поерзала, усаживаясь поудобнее, и глаза Тэррика вспыхнули, скользя по ее телу, а уголок тонких губ изогнулся в усмешке.

— Если как-нибудь решишь... оживить меня таким способом, Чербер, я не буду против. Но только без связанных рук.

Его откровенный намек был таким неожиданным, что она не выдержала и рассмеялась, и тут огромная невидимая Тэррику змея обвила их своими тяжелыми кольцами и прижала друг к другу.

Сильнее. Сильнее. Сильнее, пока они почти не лишились возможности дышать и не застыли, касаясь друг друга носами и понимая каждый, что от решающего мгновения их отделяет только миг.

Шербера наклонилась и поцеловала Тэррика со всей страстью, на которую была способна, отвлекая и его, и себя от того, что должно было вот-вот случиться. Она чувствовала под руками биение его сердца, быстрое, частое, такое же, как ее, и ей почему-то казалось: случится что-то страшное, если она еще хотя бы раз не поцелует его, не поймает губами его дыхание, не разделит его с ним на двоих...

Огромная змеиная челюсть раскрылась, обдав ее едким запахом яда, и острые зубы впились Тэррику в плечо.

Он не вскрикнул, не вздрогнул, не сделал ни движения. Вскрикнула, отрываясь от его губ, Шербера, и когда змея разжала зубы, выпустив яд, и тело Тэррика задрожало от боли, ему, а не ей пришлось повторять снова и снова, ловя ее взгляд и уговаривая их обоих поверить:

— Все уже прошло, видишь? Все прошло. Я даже успею поцеловать тебя еще раз, Чербер. Это не больно, мне почти не...

Его тело напряглось под ней, став тверже камня, и судорога выгнула его дугой, заставляя застонать сквозь стиснутые зубы.

И это было больно.

Шербера обхватила лицо Тэррика руками, но судорога была слишком жестокая, и ей пришлось тут же его отпустить. Из прокушенной губы ей на рубицу брызнула кровь, но Шербера едва ли это заметила: ее саму колотило, ее дыхание тоже срывалось, и она только огромным усилием заставляла себя не отвести глаз.

— Не борись, фрейле, — голос Номариама звучал как будто издалека. — Позволь яду сделать свое дело. Позволь ему отравить тебя, ты должен перестать бороться.

На мгновение Шербера почти поддалась панике. Уже ничего нельзя было изменить, и человек, с которым она проводила ночь за ночью, мужчина, который дал ей то, о чем она и не мечтала, умирал у нее на глазах, сжимая зубы и безуспешно пытаясь вырваться из связывающих его пут.

Он умирал, потому что доверял им. Он позволил себя убить, потому что верил ей, потому что это она убедила его, что так будет лучше, потому что Номариам выдумал этот глупый план, а Олдин поддержал, и теперь она может потерять Тэррика навсегда.

Нет! — сказала она себе, стиснув зубы. — Пока я — его акрай, этого не будет!

Так же внезапно, как и начались, судороги затихли. Лицо Тэррика было белым как снег, глаза постепенно заволакивал смертный туман, дыхание становилось все тяжелее и реже. Она все-таки обхватила руками его лицо, и ей показалось, что она держит в ладонях кусок камня, безжизненный, твердый, холодный.

— Вот и все, Чербер.

Тэррик попытался ей улыбнуться, но не смог. Голос охрип и сорвался на последнем звуке, и Шербера не выдержала и уткнулась носом в шею своего господина, чтобы не видеть его тускнеющих глаз. И пусть она не могла смотреть, но не могла не касаться, и пальцы все скользили по холодным щекам, очерчивали резкие контуры челюсти, задевали короткие ресницы, обводили тонкие губы и не могли остановиться.

В ее сердце что-то трещало и лопалось, раздирая ее изнутри и пробиваясь наружу, и имени этому Шербера все еще дать не могла.

— Тэррик. — Но это имя она знала. И она повторила еще раз, так, чтобы фрейле услышал и понял, что она хотела сказать. — Тэррик, господин мой...

Он дышал все реже, и сердце билось все тише, а потом ее пальцев коснулся последний легкий выдох, и наступила тишина.

Тэррик думал, что смерть — это свет или тьма, но она оказалась тишиной.

Он провалился в эту тишину, тягучую и вязкую, как болотный туман, в тяжелую тишину, сотканную из мгновений, которые пронеслись перед его глазами одно за другим, напоминая о том, о чем он уже забыл или вовсе не помнил.

Тишина — и больше ни звука там, где должны быть кряхтение, сопение и плач новорожденного ребенка, начинающего свою долгую жизнь в этом суровом мире.

Тишина — и они, люди, собравшиеся в Детской последнего города их народа, еще не осознавали рассудком, но ребенок этот никогда не заплачет и не закряхтит, и не засопит, потому что его жизнь оборвалась, так и не начавшись.

Брат Тэррика Алларик. Его жена Дреда, в пятый раз за последний год попытавшаяся стать матерью, но после того, пятого раза сошедшая от горя с ума и запретившая своему мужу приближаться к ней под страхом смерти. Они оба погибли в день, когда на город напали зеленокожие.

Тишина — и некогда полные жизни, а теперь безлюдные улицы Стохолмия, города-сердца, еще три сотни лет назад бившегося ровно и сильно, а сейчас едва трепыхающегося в последней попытке поддержать угасающую в теле искру.

Тишина — и холодная, пылающая рассерженным серебристым светом полная луна Шира на небе, и городские улицы кажутся залитым льдом, несмотря на то, что на дворе середина Лета.

Последний город. Последний оплот. Последние дети тех, что прилетели в этот мир на большом Корабле и потерпели крушение, разбившись о Небесный Риф.

Тишина — и никакого ответа на посланный пять сотен Лет назад сигнал о помощи.

Тишина — мгновение перед горестными криками женщины, обнаружившей своего вчера еще живого и смеющегося мужа мертвым в их общей постели.

Они ложились спать и не просыпались.

Молодые мужчины и женщины, крепкие и здоровые, они просто переставали дышать и засыпали вечным сном, как и их дети, только что рожденные на свет.

Кто-то, поддавшись панике, называл это проклятием.

Что это было, если не проклятие?

Что убивало их, кто убивал?

Может, и вправду, бог?

Ведь существовала же здесь магия, которой за столько лет они так и не смогли овладеть.

Ведь существовала же здесь телегония, движущая сила эволюции этого мира, позволяющая женщине одного вида вынашивать детей другого.

Поэтому они брали в жены только девственниц. Женщина, познавшая мужчину, уже несла в себе его семя, и дети, рожденные ей от их народа, не были только их детьми, но и детьми того, первого мужчины, а значит, не были чисты по крови и не были людьми.

— Тэррик!

Тишина выпустила его из своих объятий, испуганно шарахнувшись прочь. Он стоял посреди пустого города, и земля под ногами дрожала и разбивалась на куски, а небо над головой стало зловеще-алым и опускалось все ниже, грозя его раздавить.

Вокруг лежали тела его друзей и братьев: Алларик, Дунсданн, малыш Бьяркен, скорчившийся в последней судороге лихорадки, превратившей его лицо в черную маску, много, очень много тел тех, кого он помнил, знал и даже любил...

— Тэррик!

Он знал этот голос. Это была Инифри, издевающаяся, глумящаяся над их усилиями богиня, создавшая этот мир и от скуки решившая наказать его жестокой войной.

Она звала его, чтобы убить. Она пришла за ним, как пришла за другими, и сейчас он умрет.

Удар в грудь — и его отбросило навзничь на расколотые каменные плиты, и боль была такая, что он закричал. Огромное нечеловеческое лицо с глазами, бесцветными, раскаленными добела, яростными и одновременно холодно-безразличными, нависло над ним, и темные губы матери мертвых растянула улыбка, в которой сверкнула тьма.

— Тэррик. Ты последний из них. Я нашла тебя. Ты мой.

Белая рука — только кости и никакой плоти, — прижала его к земле, и богиня нависла над ним, раскрывая темный рот, чтобы поглотить, как поглотила других...

...Он открыл глаза, тяжело дыша и с сердцем, колотящимся от дикого страха.

Он последний. Она нашла его. Она пришла за ним. Она...

— Господин?

Шербера, чье имя он так и не научился произносить правильно, последняя из тех двенадцати, что должны были стать надеждой его мира, и женщина, рядом с которой он становился самим собой, сидела у огня и штопала его рубицу своими новыми ловкими руками. Услышав его хриплое частое дыхание, она тут же оторвала взгляд от шитья и поднялась, и спокойная радость на ее лице заставила его сердце замедлить бег, а страх — отступить.

— Ты пришел в себя. Принести тебе воды?

— Да, — сказал Тэррик на языке своего народа, но она поняла и, кивнув, направилась к лавке, на которой стоял кувшин.

Он не расспрашивал ее о том, как все прошло, и вообще почти не говорил — был еще слаб, хоть эта слабость и не была больше слабостью лихорадки и раны. Шербера напоила его, проверила повязку, а потом вернулась к огню и к шитью. Лихорадка спала, сказала она. Они заплатили цену смерти, и она отступила от Тэррика и скрылась во тьме, хоть и бродила вокруг войска широкими кругами, не желая уйти совсем.

Но такова была война.

Кто-то всегда умирает на войне.

Кто-то всегда умирает.

— Я останусь до утра, — сказала Шербера. — Отдыхай, Тэррик. Тебе нужно набираться сил.

Ее присутствие, к которому он так привык за последние долгие ночи и дни, безмятежность, с которой она штопала его рубицу у огня, мягкий голос, имевший такую безусловную и безграничную власть над преследующими его тенями, укрыли его, и Тэррик снова уснул.

***

Она думала, что будет тяжелее, но все получилось совсем легко. Номариам был прав, и Фиру, и даже Прэйиру пришлось признать это, когда из дома Тэррика Шербера вышла на своих ногах, правда, опираясь на старшего из мужчин, но сама, и даже сумела добраться до постели в доме акраяр, прежде чем силы ее окончательно покинули.

Выздоровление Тэррика не было поразительным и быстрым, но оно было — шаг за шагом, день за днем он возвращался к жизни, и лихорадка больше не мучила его, превращая ночи в бессонный кошмар. Шербера по-прежнему оставалась с ним каждую ночь, но теперь ее магия помогала ему. Рана затягивалась. Ладонь Инифри на его плече светлела и бледнела.

К моменту, как они доберутся до Берега, она должна была исчезнуть.

Через несколько дней после первой метели налетела вторая, и войску пришлось какое-то время пробираться по снегам пешком. Шербера шла вместе с остальными, вдыхая тяжелый запах водорости от реки, вдоль русла которой они двигались, и пытаясь различить в речном запахе другой, соленый и терпкий, как слеза.

Они возвращались домой.

Не позволяя себе снова забыться надеждой и беззаботностью, уже однажды наказанными Инифри, воины вглядывались в снежную пустыню и держали наготове оружие, но ноздри их трепетали, отыскивая в витающем вокруг аромате реки аромат Океана.

Они возвращались домой.

— Волета, тебе лучше сесть в повозку, — сказал Займир, останавливаясь рядом с бредущими цепочкой акраяр, но его акрай только покачала головой.

— В повозке душно и я не чувствую запах. А я хочу чувствовать. — Она глубоко вдохнула. — Рыба! Тина! Гнилые черви! Разве это не прекрасно?

Займир, дитя пустыни и камней, смотрел на свою беременную акрай так, словно она лишилась разума, оглядывался на других, замечая в их глазах то же безумное выражение... и сдавался, хоть еще мгновение назад был готов схватить Волету и запихнуть ее в повозку силой.

— Мы идем к Берегу, — сказала Шербера Олдину вечером, когда, закончив дела в целительском доме, подошла сказать ему, что уходит.

Он казался таким ошеломленным, глядя на ее светящееся воодушевлением лицо, что она не удержалась, обвила его шею руками и поцеловала его в губы на глазах у изумленных лекарок, смеясь, сама не зная, отчего.

— Мы идем к Берегу, Олдин!..

Шербера не знала дома на берегу, но она знала магию Берега, и теперь узнавала ее, это тончайшее переплетение сил воздуха, воды, огня и Инифри знает, чего еще, окутывающее тело и заставляющее кипеть кровь.

Она даже что-то напевала, когда вошла в дом фрейле. Тэррик воззрился на нее так, словно у нее вдруг выросла вторая голова, а когда Шербера, пританцовывая, приблизилась и поцеловала его, одарил ее широкой улыбкой.

— Я не узнаю тебя, Чербер.

— Я сама себя не узнаю, — сказала она, осторожно отодвигая воротник его рубицы в сторону, чтобы взглянуть на повязку.

Тэррик поймал ее руку.

— Все заживает. — Его глаза изучали ее. — И я могу поклясться, что все еще чувствую в себе твою магию. Она все еще там, несмотря на столько дней.

— Наверное, это потому что она все еще в тебе, — сказала она. Снова засмеялась, удивляя его и себя. — Я не хотела, чтобы ты умер совсем, так что, наверное, отдала тебе слишком много. Теперь ты — мой должник.

Тэррик отпустил ее руку, и Шербера, не удержавшись, погладила его по шее. Кожа была теплая, и прикосновение действовало на нее, как всегда, обжигающе, но дело было не в том.

Она сама хотела его.

Ее сердце. Не только ее тело. В тот день, слыша его неожиданно откровенные слова — Номариам сказал ей потом, что так на разум Тэррика подействовали травы, — и потом, глядя в глаза, которые умирали, но пытались уверить ее в том, что все будет хорошо, видя обращенную к ней улыбку на посеревших от боли губах, она осознала ее.

Любовь, какой она должна была быть. Чувство, которое не прогрызало в ее сердце дыры, дерево, под сенью которого она могла укрыться от невзгод, доверие и привязанность к человеку, который всегда был с ней честен до конца.

— И я признаю этот долг, — сказал он, привлекая ее к себе. — Я не могу отдать тебе магию, но, может, ты примешь что-нибудь другое взамен?

Шербера не успела ответить: распахнулась дверь, и на пороге появился один из мальчишек-близких с вином и водой. Увидев акрай в объятьях господина, он заблеял и попятился, но Тэррик взмахом руки остановил его.

— Оставь то, с чем пришел, Лагрес. — Мальчишка замер, повинуясь приказу, закивал, снова двинулся вперед. — И напомни остальным, чтобы не увлекались вином. Эльфарру вчера тошнило так, что слышало все войско. Вы — мои близкие, но я всегда могу это изменить.

Голос звучал спокойно, но Шербера чувствовала быстрое биение сердца под своей ладонью и знала, что это спокойствие не более чем маска. Она чуть сжала пальцы, собирая ткань рубицы в горсть, и издала еле слышный смешок, когда Тэррик опалил ее взглядом, который обещал... много.

— Да, господин. — Мальчишка пытался быть быстрым, что было весьма трудно, учитывая заплетающиеся под пристальным взглядом Тэррика ноги. Шербере даже стало его жалко. — Передам, господин.

Дверь захлопнулась, оставив их одних, и Тэррик посмотрел в ее лицо сверху вниз и сказал то, чего она ожидала от него меньше всего:

— Тебе не обязательно оставаться со мной каждую ночь.

Настроение ее тут же омрачилось, но он еще не закончил:

— Я не хочу, чтобы ты приходила только потому, что мне нужна твоя магия.

— Она уже не нужна тебе. Не так много, как раньше. — Шербера нахмурилась. — Зачем ты говоришь мне то, что мы оба знаем, господин?

— Затем, что, если хочешь, ты можешь уйти, — сказал он, глядя ей в глаза.

— Я это знаю, — сказала она, и это была правда.

— Но я хочу, чтобы ты осталась.

— Я это знаю, — сказала она еще одну правду, и по губам Тэррика скользнула усмешка.

— Если ты все знаешь, снимай одежду, и побыстрее.

Он отступил, оглядываясь на стоящую у стены кровать, и Шерберу обдало жаром, когда она поняла, что он задумал.

Она стянула с ног сапоги и отставила их в сторону. Потом неторопливо расстегнула крючки теплой верхней рубицы и сняла ее, бросив на шкуру под ногами. Тэррик стоял неподвижно перед ней, но его взгляд следил за каждым ее движением. Снова крючки, — и на пол полетела нижняя легкая рубица, а следом и сараби, обнажая ее тело, покрытое сотней шрамов.

Но Тэррик будто не замечал их. Взгляд скользил по ней почти ощутимым прикосновением, и Шербера почувствовала, как все ярче и ярче разгорается в ней огонь, который мог зажечь в ней только он.

— Подойди, Чербер. — И в его глазах этот огонь горел тоже. — Я не могу больше просто смотреть.

Она приблизилась без малейшего смущения и встала рядом, и его рука коснулась и обвела сначала одну грудь с темным соском, потом вторую, а потом скользнула к шее, и Тэррик притянул ее к себе для поцелуя. Они еще не делили постель со дня, как он пришел в себя, хоть и спали вместе, и сейчас, отвечая на этот долгий поцелуй, Шербера вдруг осознала, что скучала по этим губам, по требовательному, не допускающему возражений прикосновению языка, по всегда теплой, словно нагретой солнцем, коже.

Шаг назад, еще шаг — и Тэррик остановился, упершись в кровать, и отпустил Шерберу, чтобы она могла снять одежду и с него. Ее теперь уже ловкие пальцы быстро справились с крючками его рубицы — гораздо быстрее, чем сам Тэррик справился с ее косой, расплетая ее, как делал всегда, когда они были вместе.

И все это время он целовал ее.

Наконец они оба были обнажены. Тэррик опустился на кровать, прислоняясь спиной к стене, и Шербера обхватила его рукой за шею, забираясь сверху и устраиваясь на его бедрах. Он уже был твердым и застонал, когда она обхватила его плоть ладонью и сжала, — не потому что хотела возбудить его еще больше, а потому что ей нравилось прикасаться к этой части его тела, оживающей под ее рукой, откликающейся на самое легкое ее прикосновение, делающей Тэррика, господина господ, беззащитным перед ней, слабой женщиной и его акрай.

— Чербер, — не выдержал он уже скоро, и в голосе его смешались смех и страсть. — Ты решила за что-то меня наказать?

Но она сама уже была такой горячей, чтобы это было почти больно. Помогая себе рукой, Шербера опустилась на него, принимая так глубоко, как только могла, и их общий стон прозвучал в тишине дома одновременно.

Пламенные волосы закрыли ее лицо мягкой волной, и Тэррик ухватил их в горсть и потянул назад, заставляя Шерберу откинуться, когда сам подался вперед, чтобы коснуться губами ее нежной шеи.

Пальцы ее вцепились в его здоровое плечо, и легкий вскрик сорвался с губ, когда, еще больше отклонив ее назад, Тэррик добрался до ее груди и втянул в рот болезненно ноющий сосок. Но она не могла оставаться неподвижной, просто принимая ласки; ее тело требовало, просило, приказывало унять болезненную истому внизу живота, и вскоре Шербера уже извивалась под терзающими ее грудь губами, и стонала так, что в другое время, услышав себя, умерла бы от стыда.

— Тэррик! — вырвалось у нее наконец, и она, а отличие от него, не смеялась. — Ты решил меня за что-то наказать?

Он тут же отстранился и посмотрел на нее. Его глаза говорили ей сейчас много больше, чем слова, и то, что она видела в них, заставляло ее кровь кипеть гораздо сильнее, чем самые смелые ласки.

— Чербер. — Он погладил ее по щеке и снова потянул ее за волосы, вынуждая отклониться назад. — Оживи меня.

Тэррик потянулся и ухватил ее сосок зубами, всасывая его в рот неистово и без нежности, его пальцы впились в ее бедра, помогая найти ритм, и Шербера уже через мгновение потеряла способность мыслить и могла только вскрикивать, задыхаясь от наслаждения, пока каждый толчок приближал ее к краю.

И вот уже она застонала и сжалась вокруг него, и упала ему на грудь, и Тэррик обхватил ее рукой и прижал ее к себе, шепча слова любви на языке, который в ее мире уже никто не знал.

Его пальцы гладили ее лицо, путались в волосах, пока она пыталась отдышаться, а потом Тэррик повернул голову, чтобы поцеловать ее в лоб, и Шербера закрыла глаза, чувствуя, как все внутри снова начинает наливаться жидким огнем.

Он осторожно уложил ее на спину и подхватил под бедра, чуть приподняв, чтобы войти как можно глубже... и вскоре уже было так трудно не запускать пальцы в его волосы, не подаваться навстречу нетерпеливым толчкам, выгибаясь на постели и понимая, что даже если сейчас сюда ворвется сотня зеленокожих, ни он, ни она уже не смогут остановиться, пока не доведут дело до конца.

Ее тело покрывали бисеринки пота, глаза не видели ничего, кроме его лица, и дыхание срывалось с губ так резко и тяжело, что это было похоже на агонию. Освобождение настигло их одновременно, подхватило волной, заставило цепляться друг за друга, выкрикивая имена и борясь за дыхание в попытке не утонуть.

Какое-то время тишину заполнял только треск огня в очаге. Тэррик положил свою темноволосую голову Шербере на плечо, а руку на живот, и она повернула голову, чтобы посмотреть в его лицо. Оно было задумчивым.

— О чем ты думаешь, Тэррик, господин мой? — спросила она тихо.

— Я думаю о городе, который когда-то оставил, — ответил он, — и в который теперь возвращаюсь.

— Там погибли твои друзья?

— Братья. Друзья. Все, кого я знал.

— Имя твоего брата было похоже на твое, — сказала она, лаская его щеку кончиками пальцев, и он удивленно посмотрел на нее, не понимая, откуда она это знает.

Но Шербера знала.

В миг, когда Тэррик мертвый сидел перед ней на стуле, к которому его привязали, в миг, когда она, собравшись с силами, отдала ему всю магию, что откликнулась на ее призыв, она ясно и четко увидела его прошлое... и не только.

Шербера не помнила всего, что показала ей магия, но того, что она запомнила, уже было достаточно. То, что он рассказывал ей, было правдой. Железная лодка, прилетевшая со звезды. Залитые ненастоящим светом дома с высокими потолками. Женщины, рожающие мертвых детей, и они, двенадцать девочек, которые должны были родить им живых, если бы не началась война.

Она положила руку поверх руки Тэррика, лежащей у нее на животе, и подумала о том, что говорила ей и другим Волета.

Неужели это был бы выход? Ребенок, который сделает ее не акрай, но просто женщиной, беременной от ее мужчины... Или спасение было в мече, который сделает ее больше воином, нежели акрай? Шербера надеялась, Инифри подскажет ей путь. Она видела его в тишине, которая едва не отняла у нее Тэррика, и знала, что вспомнит, когда придет время.

Наутро ветер переменился, и в воздухе появился соленый вкус Океана.

Еще через несколько дней восходное войско подошло к Побережью, где стояли первые города.

Их там ждали.

Никто не помнил имени, данного городу его строителями, а те, кто населял его сейчас называли его просто — Иссу, дом, и разве нашелся бы кто-то в этом мире, кто запретил бы им его так называть?

Шербера видела такие города по всему Побережью. Стены, возведенные из каменных плит в два, а то и три человеческих роста высотой, серые каменные дома с высокими потолками — люди, которые жили здесь и тоже называли это место домом, наверняка были настоящие исполины, и они тоже вымерли, их тоже смыла с берега жизни океанская волна.

Тэррик сказал ей, что даже в книгах фрейле нет ничего об этом народе. Он появился раньше, расцвел раньше и исчез раньше, чем сюда прибыл их Корабль.

Город встречал восходное войско водоростью и рыпью. Люди вытекли рекой через распахнутые ворота, желтоглазые маги в длинных переливающихся чешуей накидках поклонились фрейле до земли и пригласили воинов войти и разделить с ними и трапезу и жертву Инифри — троих пленников, которых держали живыми и хорошо кормили в ожидании именно этого дня.

Восходное войско не приносило людских жертв, но Тэррик уважал и чтил традиции всех народов, населяющих сушу, и, обменявшись со старшим города, наместником Харзасом, церемониальными объятьями, принял дар.

Шербера никогда не бывала в городах желтоглазого народа, но ей не понравилось. Немногочисленные дети, бледнокожие, с пальцами, меж которых она с неясным чувством в сердце разглядела самые настоящие перепонки, были слишком тихи и спокойны, и слишком настойчиво пытались заглянуть ей в лицо своими желтыми глазами с полосками узких, как у ящериц, зрачков. Женщины, тонкие, бледные, лениво оглядывающие их из-под тяжелых век, носили украшения из крошечных живых крабов, вцепившихся клешнями в мочки их ушей. Одна из женщин попросила разрешения потрогать заплетенные в косы волосы Шерберы, и ей с трудом удалось скрыть неожиданное отвращение.

Их собрали на площади возле жертвенного столба — Шербера тоже видела такое в первый раз, — к которому загодя привязали троих пленников. Каждый стоял на высоком, в половину человеческого роста камне, каждому на шею была накинута веревка, руки были связаны за спиной. Их глаза были пусты — глаза уставших от плена и побоев людей, думающих только о том, что сегодня, наконец, их мука закончится.

Харзас воздел руки и провозгласил жертву по славу Инифри и в честь будущей победы. По его знаку перед пленниками встало трое воинов, и когда Тэррик чуть заметно кивнул, разрешая начинать, каждый из воинов быстро и ловко сделал свое дело.

Афатр взрезал живот первого пленника. Внутренности и кровь хлынули наружу, обрызгав и камень, и воина, нанесшего удар, и толпа возликовала, принимая первую жертву.

Второй воин чуть отступил, прицеливаясь, и огромный походный молот мутрал взметнулся ввысь и ударил второго пленника в лицо под дружный вопль. Пленник крякнул и повис на веревке; длинная судорога агонии прошила его тело насквозь. С кровавой маски, в которую превратилось лицо предателя, закапала кровь. Воин для верности нанес второй удар, и хруст костей заставил Шерберу передернуться.

Третий воин ногой отпихнул камень в сторону, и последний пленник повис в петле, извиваясь всем тело и громко хрипя. Его лицо сначала стало красным, потом налилось чернотой, посинело, но жизнь все не уходила из тела, и агония длилась и длилась, и длилась, пока по знаку Тэррика кто-то из воинов милосердно не вонзил афатр в сердце пленника и не прекратил эту пытку.

— Во славу Инифри! — провозгласил Харзас, воздев руки, и нестройный хор голосов поддержал его. — Во славу матери мертвых, да сохранит она нас живыми!

Возвращаясь с остальными в дом, выделенный наместником для акраяр, Шербера едва заставляла себя двигать ногами. Во рту стоял терпкий вкус крови, зрение туманилось, старый шрам на шее вдруг заныл, напомнив о себе.

Она сама когда-то висела вот так же над пропастью и сучила ногами, пытаясь отвоевать жизнь. Она знала, каково это — боль, настолько острая, что тело от нее немеет, мука, настолько сильная, что заполняет собой весь мир, ожидание смерти, которое длится дольше всей прожитой жизни...

Шербера за две Жизни успела повидать жестокостей войны. Тэррик не запрещал воинам мстить, и она не раз слышала истошные крики поджариваемых на огне темволд и чувствовала запах их плоти, видела изувеченные тела и проходила мимо тех, кто еще был жив и умолял о пощаде, но еще никогда не ощущала того, что ощутила сейчас.

На какое-то мгновение ей захотелось спасти этого пленника. Схватиться за меч, срезать веревку, позволить этому бьющемуся в судорогах смерти предателю сделать еще глоток живительного воздуха и спастись.

Акраяр дружно взялись рассказывать Волете о жертвоприношении — хвала Инифри, та послушалась своего господина и не пошла посмотреть, — и Шербера почувствовала, что еще немного — и просто задохнется в доме, полном голосов и людей. Накинув теплый кофз на плечи, она вышла наружу.

Здесь голосов было не меньше.

В честь прибытия войска на площади раздавали вино и жаренную на открытом огне рыпь с пряностями, горели костры, слышались пронзительные звуки дудуковых свирелей, туда-сюда перемещались люди. Много людей, много мужчин, много женщин, готовых им услужить. Желтоглазые женщины разрядились в пух и прах; их переливающиеся разными цветами одежды обнажали тонкие бледные тела, будто не чувствующие промозглого ветра, голоса были ласковы и мягки, губы улыбались. Шербера увидела несколько из них в объятьях воинов восходного войска и отвернулась, сама не зная, почему.

Хотя нет, она знала.

Прэйир по-прежнему учил ее обращаться с мечом, если было время и позволяла погода, но ни разу не попросил ее остаться с ним — ни разу, хотя знал, что она перестала проводить с Тэрриком каждую ночь и стала снова жить с акраяр.

Шербера не собиралась упрощать ему задачу. Она даже была готова смириться с тем, что он, пусть и из чистого упрямства, найдет себе подругу в войске или развлечется с одной из этих женщин...

Нет. Она убьет его, если увидит с другой. И Фира тоже.

Тэррик сегодня был в доме наместника и женщин туда не пускали — еще одна странная традиция этого желтоглазого народа, которую следовало уважать, — и Шербера была рада этому, как никогда. Она слышала и о других традициях. В некоторых городах фрейле предлагали девственниц города на ночь, и наутро демонстрировали доказательства соития всему городу. Считалось, что семя фрейле укрепляет род. Эта традиция почти ушла в прошлое, ведь фрейле было все меньше, но кто знал, что чтут жители городов в той части Побережья, где ящерицы стали так разумны, что начали считать себя людьми?

С приближением к Океану становилось все теплее, и здесь, в городе, еще даже не лег снег. Шербера развязала завязки кофза, позволяя прохладному ветерку обдувать тело, и все-таки огляделась, остановившись у стены дома на краю площади, откуда шло тепло, доносились смех, стук кувшинов о столы и мужские и женские голоса, рассказывающие друг другу истории о войне.

В окнах были видны воины, но говорили они не так, как люди восходного войска, и не сразу Шербера припомнила, что одна из акрай упоминала об отряде откуда-то с севера, который прибыл сюда почти одновременно с ними. Горстка воинов, готовых идти с восходным войском, около сотни человек — но исход решающей битвы мог зависеть именно от них.

На счету был каждый, способный сражаться.

— Шербера, вот ты где. — Номариам поймал ее за руку посреди толпы через мгновение после того, как она почувствовала его присутствие поблизости, его глаза неодобрительно оглядели ее с ног до головы. — Сегодня тебе лучше не ходить одной. Даже в такой одежде. Здесь слишком много чужаков. Идем к нам.

Номариам провел ее под огромный навес на другой стороне площади, где за квадратными столами сидели воины и маги, на открытом огне жарилось мясо, а желтоглазые музыканты играли на дудуковых свирелях залихватские мелодии. За столом сидели Фир и Олдин, чьи глаза блестели в свете факелов, и лицо, чуть раскрасневшееся от теплого воздуха, казалось таким нежным, что многие женщины и даже мужчины без стеснения пожирали его взглядом.

Чужие мужчины. Пришедшие с севера мужчины, которые не знали, что он принадлежит ей.

Желтоглазые женщины разносили еду и напитки, принимая в уплату денежные кольца — они были в ходу на всем Побережье, хоть и сильно обесценились в дни войны. Все воины знали, что плата символическая. Каждый понимал, что настоящей платой будет победа, но каждый делал вид, что не замечает штопку на нарядной одежде, грусть, прорывающуюся сквозь улыбки и смех, и отчаянную тоску в глазах женщин, многие из которых еще две Жизни назад проводили на войну своих мужчин, а теперь вынуждены привечать чужих.

Шербера наклонилась, чтобы поцеловать Фира, и он ухватил ее за косы, заставив улыбнуться.

— Я почти ожидал, что ты наденешь платье, — сказал, заметив, что под плащом она в походной рубице. — Забыл, когда видел тебя не в мужской одежде.

Шербера и в самом деле постоянно носила сараби и рубицу, и они все прекрасно понимали, почему, хоть и молчали, делая вид, что не замечают.

Если придется сражаться, так будет гораздо удобнее. Тэррик запретил ей носить меч открыто, чтобы не вызывать недовольства ни акраяр, ни воинов, и тренировались они с Прэйиром по-прежнему за пределами лагеря, но Шербера знала — чувствовала, что уже после первой битвы, в которой она поучаствует, как воин, все изменится.

— Я надену платье, когда мы будем праздновать победу в войне, — сказала она ему, и тут же кто-то поодаль подхватил, словно услышав эти негромкие слова:

— За будущую победу! Во славу Инифри!

Шербера уселась напротив Фира, между Олдином и Номариамом. Они заговорили о дороге, об Океане, о войне, но не касались ни выздоровления Тэррика, ни сегодняшней жертвы. За последнее Шербера была благодарна.

На столе появилось жареное мясо, лепешки, сыр, травяной напиток для укрепления сил, и неожиданно она поняла, что голодна и хочет пить. Но ни один из ее мужчин не притронулся к вину, хотя кушанье попробовали и даже попросили еще сыра, который оказался на редкость вкусным, несмотря на то, что дающих это молоко коров явно кормили водоростью.

— Никогда не видел таких глаз, — заметил Олдин, когда принесшая сыр женщина отошла. — Здесь явно замешаны ящерицы, или я ничего в этом не понимаю. Наверняка и кожа у них холоднее...

Шербера передернулась.

Люди постоянно приходили и уходили. Из дальнего угла донесся смех, и, оглянувшись, Шербера увидела желтоглазую женщину, сидящую на коленях у бородатого воина. Верхняя часть ее одеяния была снята и тело было обнажено до пояса, и воин и его друзья гладили ее грудь, довольно ухмыляясь друг другу.

— Ведет себя, как постельная девка, — пробормотала она, отпивая воды и отворачиваясь.

Женщина с хохотом выкрикнула:

— А воины восходного войска не промах! — и тут же застонала, видимо, от какого-то очень откровенного прикосновения.

Шербере показалось, что здесь сразу стало как-то больше людей и меньше воздуха. Похоже, ближе к ночи все празднество превратится в настоящую оргию. Похоже, уже к концу Цветения эти женщины, если не будут благоразумны, нарожают от воинов восходного войска детей.

— Пойдемте отсюда, — сказал Номариам, поднимаясь и увлекая ее за собой, и другие ее мужчины тоже поднялись. — Ты с нами, Шербера? Прэйир найдет нас.

— Да, — сказала она. Прэйир? Он тоже намерен провести вечер с ними?

Они положили на стол кольца за еду и питье и выбрались из-за стола, провожаемые взглядами. Никто из воинов окликнуть их не рискнул, но Шербера все равно старалась не поднимать лица и не встречаться ни с кем взглядом.

— Где тебя носила Инифри? — заворчал Фир, глаза которого видели лучше, чем у остальных, и Шербера увидела Прэйира, пробирающегося к ним через толпу желающих войти под навес.

— Наш целитель, оказывается, очень известен в отряде, который сюда прибыл. — Судя по голосу и лицу, Прэйир был разозлен. Об каменные крепко сжатые челюсти можно было высекать искры, и Шербера готова была отдать руку на отсечение, чтобы узнать, что стало причиной такой злости, но следующие слова уже все разъяснили: — Надеюсь, мне больше не придется иметь дело с твоими любовниками, полукровка. Разбирайся сам.

Он махнул рукой куда-то за спину, и по телу Шерберы пробежали мурашки, когда она увидела высокого статного воина, выступившего на свет.

Было еще только начало ночи, но Номариам уже чувствовал себя усталым. Вокруг была магия — столько магии, сколько он едва ли видел за всю свою жизнь, а поскольку он был змеемагом, а значит, имел с этой ящеричной магией родство, то ощущал ее сильнее, чем остальные.

Магия шептала. От этого шепота болела голова, немели пальцы и на языке появлялся неприятный привкус, но Номариам заставлял себя слушать.

Магия говорила с ним.

Она рассказывала ему.

Она открывала ему свои секреты, неторопливо, не спеша, как открывает свое тело любовнику женщина, решившая впервые провести с ним ночь, и Номариам знал, что он, как этот самый любовник, должен быть терпелив, чтобы ее не спугнуть.

Воин, бывший когда-то другом Олдина, был красив, этого было не отнять. Черные, как крыло ворона, волосы, гордое лицо, широкие плечи, ясный взгляд светлых глаз. Даже Шербера разглядывала его с интересом, и только когда Олдин заговорил, легко и звонко, как обычно, словно опомнилась и отвела взор.

— Велавир. Наши пути пересеклись снова.

— Олдин, — ответил воин голосом резким, как крик сокола. — Я и мои друзья хотим разделить с вами сегодняшний праздник. Инифри будет рада, если воины двух воинств выпьют чашу доброго вина в ее славу.

И прежде чем остальные успели что-то сказать, Номариам услышал все такой же спокойный и легкий голос Олдина:

— Благодарю тебя, воин. Мы принимаем приглашение.

Они все-таки вернулись под навес. Составив вместе два стола, расселись за ними и выпили за встречу и за будущую победу терпкого красного вина, поданного расторопными желтоглазыми девушками. Номариам снова отказался — вино туманило голову, а ему нужна была ясность ума, пока он расплетал сети этой магии.

Призови, призови, призови... Шепот становился все яснее, и образы, клубящиеся вокруг, сгущались, обретая очертания змей с огромными клобуками. Магия не сдавалась сразу, она играла с ним, водила его за нос и убегала, стоило ему повернуть голову и попробовать поймать ее уголком глаз.

Но он умел ждать.

Места даже за двумя столами было не много. Номариам уселся напротив остальных спутников Шерберы, с закатниками, а сама Шербера забралась на колени к Фиру, обвила руками его шею и положила голову на плечо. Она казалась маленькой и беззащитной в его руках... вот только эта беззащитность была обманчивой. Пару дней назад Прэйир, стиснув зубы и неохотно, как всегда, когда дело касалось Шерберы, но признался им, что она стала сильнее и уже не роняет меч после первого удара. И упрямо приходит к нему за уроком каждый день, какой бы уставшей ни была.

— В упрямстве вы не уступаете друг другу, воин, — заметил тогда Олдин, и Прэйир оскалился, а Фир рассмеялся и хлопнул его по плечу, заметив, что целитель прав.

Но Прэйир лишь признал то, что они и так знали. В ночи, когда Шербера оставалась с ним, Номариам чувствовал это — новую силу, наполняющую ее тело, уверенность, помогающую руке оставаться твердой, мягкость, в которой больше не прятался страх перед другими людьми.

Позволив Шербере учиться владению мечом, Тэррик дал ей возможность обрести опору — не в своих мужчинах, хотя каждый из них, даже Прэйир, отказывающийся признать, что у него есть сердце, отдал бы за нее жизнь, — а в самой себе. Неудивительно, что она его полюбила. Неудивительно, что и она была готова отдать за фрейле жизнь.

Закатники относились к акраяр, как к живым магическим сосудам, не более. Они неодобрительно переглянулись, глядя на акрай, сидящую на коленях у своего господина за столом, где должны были сидеть только мужчины. Велавир и вовсе бросил взгляд на Шерберу лишь однажды: когда Олдин сказал ему, кто она. Все остальное время он говорил только с мужчинами.

Они завели разговор о том, как шла война на другом краю Побережья. Закатное войско согнало зеленокожих в одно огромное стадо и вытеснило их с Небесного Рифа, но тварей было слишком много, чтобы разделаться с ними, и чем ближе было устье Оргосарда, тем больше. В одном из сражений часть войска, захваченная радостью мнимой близкой победы, не подчинилась прямому приказу фрейле и атаковала большой отряд зеленокожих в надежде, что те бросятся в бегство. Контратака была резкой и смертоносной. Прежде чем она захлебнулась, зеленокожие успели добраться до фрейле, убить его самого, близких и нескольких акраяр, попавших под их острые зубы.

Новый ведущий решил мстить и отдал приказ преследовать зеленокожих, пока хватит сил. Оставшиеся в живых близкие фрейле были за то, чтобы идти к Берегу и ждать у устья Оргосарда восходное и южное войско, как и было ранее оговорено.

В армии назревало недовольство, и отряд Велавира, снявшись с лагеря ночью, ушел, чтобы не участвовать в бою своих со своими. Так они и попали сюда.

— Вы поселились в городе? — спросил Олдин, и закатники удивили их, сказав, что решили раскинуть палатки за стенами и спать там.

Не только в восходном войске людям было не по себе от взглядов желтых глаз. Даже прелести готовых на все женщин не могли заглушить смутного чувства отвращения — первобытного, темного недоверия к существам, чья кровь была холодна, а глаза — похожи на змеиные.

— И не только глаза, — сказал Велавир, засмеявшись прямо в лицо подавшей ему напиток женщине, и Номариам увидел, как Шербера вздрогнула и крепче прижалась к Фиру. Это заметили и Олдин, сразу же протянувший руку, чтобы успокаивающе коснуться ее плеча, и нахмурившийся Прэйир, хоть последний тут же и сделал вид, что ему до глупых страхов его акрай нет дела.

— Здесь много магов, — сказал один из закатников негромко, чтобы слышали только сидящие за столом. — Каждый третий, если не каждый второй. Даже женщины. Даже подростки. Нашим магам это не нравится. Надеюсь, фрейле не задержится здесь надолго.

— Мы все надеемся, — сказал Фир, глядя на женщин, ловко собирающих со столов пустые чаши и остатки еды. Отблески пламени играли на их телах, и можно было поклясться, что на бледной коже переливаются причудливые узоры, как у настоящих змей.

— Осторожнее, — заметил Номариам, когда и другие мужчины уставились на эти узоры, как завороженные. — Змеедевы могут зачаровать своими телами.

— Только не меня, — сказал Фир, усмехаясь и легко отводя взгляд.

Его акрай была его избранной. Любовные чары не действовали на того, кого уже связала истинная связь.

Кто-то за другим столом завел разговор о мечах, фрейле и городах. Вино делало свое дело, и спорщики разошлись на не шутку, и вскоре из-за криков уже было невозможно разобрать, кто о чем говорит. Прэйир знаком предложил им выйти из-под навеса на площадь, где тоже было шумно и пахло вином и потом от разгоряченных тел, но хотя бы можно было услышать друг друга.

— Как они могут танцевать здесь? — спросила Шербера, кивком головы указывая на стоящий в середине площади жертвенный столб и камни, вокруг которых кружился хоровод людей и нелюдей. — Я все еще слышу хрип того предателя. И в землю еще даже не впиталась кровь.

— Кровь! Кровь во имя Инифри! — подхватили рядом, и Номариаму и остальным стало не по себе от того, что послышалось в этих пьяных голосах, бессмысленно повторивших то, что было выкрикнуто в толпе.

— Нам лучше уйти отсюда, — сказал он, взяв Шерберу за руку и притягивая ближе к себе. Местные маги явно чувствовали прозелень его чар; он заметил косые взгляды, направленные чуть поверх его головы, но на этот раз не стал скрываться и позволил магии проявить себя, разинув змеиную пасть и зашипев прямо в их желтоглазые лица.

Призови, призови, призови... снова запела магия вокруг Номариама, и теперь у змей, шипящих и извивающихся во тьме, появились длинные раздвоенные языки. Он чувствовал, что разгадка совсем близко.

Они попрощались. Номариам увидел, как сжались челюсти славного воина Велавира, когда Олдин отвернулся, даже не посмотрев на него на прощание. Взгляд, которым тот одарил Шерберу, был полон ревности и ненависти, и Номариам сказал себе, что обязательно приглядит за этим отвергнутым любовником и его друзьями. На всякий случай.

— Не знаю, как вы, а я сегодня не сомкну глаз, — заметил Прэйир, когда они направились прочь от площади вдоль одной из убегающих к городским воротам улиц. — И лучше бы в бою этим ящерицам не попадаться мне на пути. Не уверен, кого я зарублю с большим удовольствием: зеленокожего или одного из этих холоднолапых.

— Они не враги нам. Они просто другие, — сказал Номариам, и Шербера повернула к нему голову и спросила, замедлив шаг и глядя блестящими в темноте глазами ему в глаза:

— Ты веришь им?

— Спрашивать змеемага, верит ли он ящерицам, это как спрашивать рыбу, верит ли она воде, — заметил Прэйир, но она не слушала его и смотрела только на Номариама.

— Я бы не позволил фрейле пробыть здесь ни мгновением дольше, если бы чувствовал опасность, — сказал он ей чистую правду.

Призови, призови, призови... Змеи, кружащие вокруг, наконец, обрели окончательные очертания, и взмыли в небо, превращаясь в существ, которых он видел только в снах.

Огромные зубы. Огромные желтые глаза. Крылья размахом с дом. Когти, такие, что ими можно обхватить корову.

— Драконы, — сказал Номариам, останавливаясь, и остальные тоже остановились посреди безлюдной улочки и повторили за ним следом слово, которое на Побережье не слышали вот уже десятки Жизней. — Вот они кто на самом деле. Дракономаги. Вот почему моя магия чувствует родство, хоть и не признает их магию за свою. Это город заклинателей драконов. Теперь я уверен, что не ошибся.

— Проклятье Инифри, — процедил сквозь зубы Фир, оглядываясь вокруг, словно ожидая, что из переулка прямо сейчас на них вылетит огромный ящер, — но ведь этих тварей нельзя приручить. Они дикие и не подчиняются людям...

— А ты видишь среди этих ящериц людей? — почти перебил его Прэйир, тоже оглядываясь и неосознанно хватаясь за рукоятку афатра, но тут же отпуская ее. — Этот фрейле знал, и пусть меня поразит молния, если я не прав. Потому мы и пошли вдоль Оргосарда, а не по пути, которым убегали с Берега. Все фрейле знали, что здесь есть этот город. И знали, что за маги в нем живут.

Никто не стал спорить. Фрейле всегда знали больше, видели на шаг вперед, помнили то, что не помнили другие. Тэррик наверняка знал.

— В наших краях считалось, что драконы вымерли, — сказал Олдин, и Шербера кивнула, подтверждая его слова.

— Их не видели уже много десятков Жизней, — сказала она уверенно. — Я знаю о них только из книг фрейле.

— Если драконы будут с нами, мы сможем атаковать зеленокожих с воздуха, — сказал Фир, но теперь в его голосе прозвучало сомнение. — Но эти создания огромны и охотятся на лету, и изрыгают пламя. Вы видели хотя бы что-то похожее, пока мы шли сюда?

Они каждый подумали об одном и том же. Бескрайняя степь, покрытая пожухлой травой и снегом. Невозмутимый Оргосард, несущий воды к Океану. Город, стоящий на холме, с которого видны пустые поля и все та же бескрайняя степь.

— Они призовут их, — сказал Номариам уверенно, и магия вокруг согласно зашептала: да-а, да-а, призови нас, призови, призови... — Они призовут их, и эта сила подчинится им и придет, чтобы сражаться вместе с нами против зеленокожих и против той силы, что все еще ходит вокруг и ждет. И пламя этих драконов выжжет землю, по которой ступали зеленокожие, до самого ее сердца, чтобы навсегда стереть с Побережья их следы.

К концу третьего дня Шербере стало казаться, что этих желтоглазых людей она знала всегда. К концу пятого, когда Харзас, принеся в жертву еще троих пленников — акраяр не пошли на это жертвоприношение, — объявил о том, что город готов призвать драконов, даже Прэйир перестал хвататься за меч каждый раз, как кто-то из желтоглазых оказывался слишком близко.

Они были чужаками, они были другими и отличными от них... но кто был не чужаком среди восходников, собранных по всем Дальним землям, или среди закатников, пришедших из бескрайних степей, или среди южан, приручавших диких рыболюдей и дававших им человеческие имена?

Они все были друг для друга чужими в этом мире двух лун.

И только враг у них был един.

Накануне дня призыва маги города целую ночь молились Инифри в большом доме без крыши. Шербера слышала их заунывное пение сквозь открытые окна, и оно казалось ей тоскливым и одновременно тревожным, и навевало такие же тоскливые и тревожные мысли, о которых она постаралась поскорее забыть.

Тэррика, господина господ, начали готовить к ритуалу уже с раннего утра. Пришедшие маги помогли ему обрядиться в длинные одежды из кожи ящериц, разрисовали лоб и щеки узорами из переливающихся, как рыбья чешуя, красок, дали в руки посох с оглавием в виде змеи с раздутым капюшоном и разверстой пастью. Шербера улыбнулась про себя, заметив выражение лица своего господина, когда выяснилось, что придется надеть огромный убор из человеческой кожи и костей в виде головы дракона. Но замешательство длилось всего мгновение. Потом Тэррик невозмутимо кивнул и принял убор.

— Я надену на голову череп лошади и буду есть живую рыпь, если это поможет нам обрести союзников-дракономагов, — сказал он Шербере и остальным еще вчера, во время трапезы.

Номариам, вокруг которого клубился видимый даже для немагов зеленоватый дым, Олдин, от которого пахло грозой особенно сильно в эти дни, спокойный и собранный, как шестилапый фатхар перед прыжком, Фир, убийственно-расслабленный Прэйир — все они вот уже пятый день подряд собирались в доме фрейле и обсуждали то, что слышали и видели на улицах. Шербера тоже бывала здесь в эти вечера; сидела на шкуре рядом с очагом, заплетала волосы в косы и слушала, что говорят ее мужчины.

— Нам нужны эти маги. Нам нужна эта сила. — Тэррик словно не выговаривал, а вырубал слова. — Теперь, когда южное войско исчезло, а закатное расколото, нам придется надеяться только на себя. И если для этого мне придется принять чужую магию, я это сделаю.

— Есть еще северяне, — напомнил Номариам.

— Да, и мы должны будем встретиться с ними уже на Берегу, — кивнул ему Тэррик. — Но я думаю о худшем. Сейчас, когда последняя битва близко, мы не можем себе позволить лишней надежды. И лишней гордости.

— Не очень-то я доверяю этим ящерицам, — выразил Прэйир то, что чувствовали они все.

— Как и я, — признался Тэррик. — Как не доверяет нам Харзас, который завтра отдаст в мои руки власть над драконами, которую прежде имел только он. Но этот маг — далеко не глупец. Он понимает, что сейчас мы нужны друг другу, что по отдельности нам в этой войне не победить. Он знает не хуже меня, что мы должны объединиться.

Я разделяю вас, чтобы соединить...

Далекие слова матери мертвых так ясно прозвучали в голове Шерберы, что она испуганно вздрогнула. Дракономаги пойдут с ними, отряд закатников идет с ними, но южан нет, а остальная часть закатного войска, похоже, увлеклась местью и погибла.

Хватит ли им сил, чтобы выстоять против орды зеленокожих, что встретит их на Берегу уже совсем скоро? Не расколется ли на части снова их войско где-нибудь на пути к городам, не разбежится ли в разные стороны, крича от страха при виде врага?

Нет, она не могла позволить себе даже думать о таком.

Но все же думала, ворочаясь ночью и слушая заунывное пение магов и чувствуя в груди тупую тяжесть неизвестности.

...Они вышли на площадь, когда небо озарилось первыми лучами солнца: десять дюжин мужчин и женщин с раскрашенными лицами и в длинных развевающихся по ветру одеждах, готовых петь песню призыва холодному дню. Тэррик и Харзас возглавляли шествие, шагая торжественно, медленно, величественно; за ними семенили маги, окуривающие их, себя и тех, кто шел сзади, пахучим сладким дымом.

Дым был розовым. Поднимаясь над головами, он становился фиолетовым, потом желтел, закручивался в спираль и растворялся в ясном небе без следа.

Процессия тоже начала закручиваться в спираль. Харзас и его люди шли размеренно, старательно делая вид, что не замечают оцепления, в которое взяло площадь восходное войско, расставленное ровным кареем — прямоугольником, каждая из сторон которого была обращена к площади лицом. Афатры блестели темным блеском, отражая восход, взгляды были так же темны и полны решимости. Каросы каросе и славные воины — и их неподвижная, угрюмая и могучая сила, хоть и не была магической, но заставляла с собой считаться.

Шербера стояла в первом ряду рядом с Номариамом, сразу за оцеплением. Ее волосы были заплетены в сотню мелких косичек, глаза — подведены черной краской, под кофзом было надето нарядное платье — все то же, что сделали сегодня женщины-маги города Иссу в честь призыва и женщины восходного и закатного войска — в знак уважения к традициям союзного народа.

— Рожденные пламенем, — запели желтоглазые женщины, когда процессия образовала широкий круг, и их голоса тоже поднимались над головами и растворялись в небе. — Рожденные пламенем, сотканные из света, дети камней и воздуха, пернатые змеи, сильные и великие. Перья и чешуя, огонь и яд, страдания и смерть.

— Песня имен, — проговорил Номариам, и Шербера бросила на него косой взгляд.

Песня призыва.

Песня власти.

Песня истинных имен, назвав которые, можно было обрести власть над существом, что их носило. Вот только имена не просто давали власть, они несли себе силу, и если силы у мага окажется мало, она может его просто убить. Шербера слышала о таком. Маги, сожженные заживо, разорванные на части, затянутые под землю, маги, умирающие в страшных мучениях, исторгая свои внутренности через рот, нос и уши — все они были слишком самонадеянны, когда брались за призыв, и поплатились за это жизнью.

— Крылатые змеи, — пели женщины все громче, и воздух вокруг становился все теплее и тек стремительнее, закручиваясь вихрем, пробирающим насквозь, — огонь и яд, жизнь и смерть. Огненные дети. Неприкосновенные.

Магия окутывала их своим горячим покрывалом все плотнее. Шерберу начала бить дрожь, волосы на ее теле встали дыбом, но не успела она прошептать и слова, как ладонь Номариама обхватила ее ладонь, а его голос, как всегда, спокойный и вселяющий в нее уверенность, назвал ее имя, будто вплетая его в эту песню:

— Шербера, — и почти тут же один из магов дал процессии сигнал остановиться.

Харзас и Тэррик остались стоять в центре образованной вокруг них спирали, лицом друг к другу, величественные даже с разрисованными телами и лицами. Сухой теплый ветер трепал полы их длинных одежд и бросал дым прямо в глаза, но и фрейле, и маг стояли неподвижно и будто даже не дыша.

Женщины пели все громче и настойчивее, почти выкрикивали имена, наполняя ими все нагревающийся воздух.

— Дети пепла и тьмы! Рожденные камнем и огнем!

С новой силой повеяло теплом, но теперь Шербера почувствовала его не кожей, но где-то внутри — пламя костра, очаг, к которому протягиваешь руки, вернувшись с холода, — и это тепло все росло и росло, пока не превратилось в жар, охвативший все ее существо до кончиков пальцев, которые крепко сжимал Номариам. Но, похоже, это тепло чувствовали не все. Воины, стоящие в оцеплении, были спокойны; зеваки, облепившие крыши и окна домов, толкающиеся и пытающиеся заглянуть поверх голов, не выказывали страха, хоть и настороженно молчали, вглядываясь в происходящее.

— Рожденные пламенем! — завывали женщины, подняв раскрасневшиеся лица к небу. — Неприкосновенные!

И вот уже Шербере стало нестерпимо жарко в ее одежде, она чувствовала, как стекает по коже пот, как высыхает во рту слюна, как краснеет и начинает вспучиваться пузырями кожа.

— Крылатые ящеры! — женщины уже не пели, а кричали от боли, корчились, словно сжигаемые изнутри пламенем, выгибались, протягивая к небу руки с чернеющей от жара кожей. — Дети огня! Дети огня! Дети огня!

И с последними словами все вокруг вспыхнуло.

Шербера почувствовала, как и внутри нее полыхнул огонь — искра в костре, раскаленный уголек, расплавленный камень, стекающий с огненной горы вниз. Пламя охватило всех, стоящих в спирали, набросилось на Тэррика и Харзаса, поглотив их, и взметнулось ярким столбом высотой в сотню людей в бездонное голубое небо, чтобы через мгновение разбиться о землю, оставив фрейле и мага стоящими друг напротив друга.

Невредимыми. Неподвижными. Опаленными.

— Дети огня! — закричали в последний раз женщины и упали на колени на каменные плиты, сотрясаясь от кашля и выдыхая темный дым.

А потом они услышали.

Это было похоже на удары афатра об афатр. Размеренный каменный звон, свист воздуха, сила, равной которой восходное войско еще не знало, магия, которую ощутили кожей даже те из них, кто был к ней совершенно глух.

— Драконы! — пронесся по площади восторженный гул желтоглазых людей, и все головы в едином движении задрались к небу. — Драконы Иссу!

А потом они увидели.

Кожистые крылья, рассекающие воздух. Вытянутые морды с гребнями, идущими от носа и между глаз на шею, — словно продолжение длинных гибких оранжево-красных тел. Огромные, как дом, эти существа были порождением пламени, и на глазах Шерберы один из драконов изрыгнул длинную струю огня, словно приветствуя призвавших его магов.

Если бы что-то пошло не так, этот миг мог бы стать для города последним.

Драконов становилось все больше; они кружили над городом, издавая резкий гортанный рык и испуская пламя, пока их не стало двенадцать — ровно столько, сказал Харзас еще два дня назад, пережило вымирание и было готово идти с ними на войну. Самый большой из них пролетел совсем низко, рассекая крыльями воздух и едва не задевая ими крыши домов. Желтоглазые люди снова радостно воздели руки и закричали, и теперь даже восходное войско присоединилось к этому кличу.

Один за другим одиннадцать драконов повторили полет своего предводителя, склонив головы и оглядывая стоящих внизу людей огромными оранжевыми глазами с длинной черной полоской зрачка. Один за другим они проносились над городом и, хлопая огромными крыльями, улетали прочь.

Женщины все еще кашляли и испускали дым, но теперь, когда драконы были призваны, маги-мужчины бросились к ним на помощь, протягивая наполненные водой меха.

Шербера нашла взглядом Тэррика, все так же стоящего рука об руку с Харзасом. Его лицо в черных пятнах могло бы показаться смешным, если бы она сама не видела, как прошло сквозь них — и не сожгло — магическое пламя.

— Неприкосновенные готовы идти с нами, — торжественно объявил Харзас, когда удалось установить хоть какое-то подобие тишины. — Они будут кормиться поблизости и ждать нашего знака, чтобы отправиться в путь. Ты, фрейле, опаленный пламенем, теперь сможешь повести их, как господин, и они будут подчиняться тебе, как господину! И в честь этого великого события сегодня мы хотим...

— Восходное войско высоко ценит твою помощь, маг Харзас! — Тэррик вздернул голову, его голос зазвучал сильно и ясно, пронесся над площадью и коснулся каждого из них, легко перекрывая голос мага. — Ты принял нас здесь, ты дал нам кров и пищу, твои женщины и мужчины были добры к нам. Но мы достаточно отдохнули за эти дни, и настало время двигаться вперед. Пока умирают жители Побережья, наши сердца не могут предаваться веселью. Мы выступаем завтра. Это мое слово как фрейле и как опаленного пламенем.

И Шербера услышала, как откуда-то издали, но слышимо и различимо, донесся до них уже знакомый драконий клич.