Пламя во льдах

У Верховного колдуна Севера глаза синие, как вечные льды Инган-озера. В глубине их прячутся яростные молнии, волны Открытого моря, бьющиеся об острые скалы и весеннее небо, смеющееся в первых лужах.

У Верховного колдуна Севера плечи широкие и сильные, как спасительные плато в Аккутанских горах. Ещё мощнее кажутся они из-за шкуры огромного снежного волка, что их согревает.

У Верховного колдуна Севера волосы белее никогда не тающих снегов священной Ивлиг-горы. В его усах искрятся снежинки, а в бороде запутался лунный свет и спряталась улыбка. Мало кому удавалось поймать её, разглядеть в суровой складке губ.

Грозное имя носит Верховный колдун Севера — Освевр, что значит «безжалостный». Имя это подходит ему, как никакое другое. Он грозен и суров. Под его ладонью оживают льды. Его взгляд усмиряет метели. Его голосу вторят ветра.

И я люблю его.

***

Я увидела его в первый раз, когда была совсем девчонкой, лишь одиннадцать вёсен минуло мне тогда. Освевр ещё не получил своего нынешнего имени и звался Хьелле. Не были белы его волосы, а лёд в глазах только начинал застывать. Он так старался казаться суровым, но то и дело весёлая усмешка вырывалась на волю, а щёки заливал румянец.

В тот день Форни, старый Верховный колдун Севера, взял его в ученики вместе с четырьмя другими юношами и впервые привёл в Длинный дом, пред очи конунга Хравна, моего отца. Все поняли: впереди ждали большие перемены, потому что никогда раньше Форни не брал себе учеников. Много любопытных сбежалось, чтобы увидеть такое диво, послушать, что скажут, о чём поведают колдун и конунг. Было жарко, шумно и тревожно.

В тот день я случайно разглядела этой толпе Хьелле и больше не смогла его забыть.

***

Он увидел меня позже. На восьмую весну, в Ночь костров, когда на улице зажигают столько огней, что становится светло, как днём, Хьелле встретил меня в хороводе у Весеннего древа. И лёд в его глазах осветило пламя.

Он изменился. Усмешка больше не рвалась с губ. Волосы отросли — Хьелле завязывал их в хвост, — и широкая белая прядь засияла в них замёрзшей рекой. Он стал сильнее, крепче. В нём мало что осталось от того юноши, но я узнала его и не отвела глаз.

Так мы и стояли, глядя друг на друга и мешая хороводу. «Это дочь конунга!» — тревожно шептали ему друзья, ещё двое из оставшихся учеников Форни. Хьелле лишь кивнул, не отводя взгляда. Его пытались увести, но он одним движением плеча оттолкнул всех и сделал шаг ко мне. Я замерла, сердце вспорхнуло стаей птичек, а щёки заалели ярче пламени. Жаль, что охрана, приставленная отцом, не разделяла моей радости — два дюжих воина двинулись к нам, расталкивая толпу.

Хьелле взял мою руку и сказал:

— Положи мой подарок в кубок с водой, прекрасная кюн-флинна. И пусть сияют радостью твои глаза.

Охрана не успела. Хьелле исчез в толпе, оставив мне на память маленькое ледяное зёрнышко.

Я выбрала самый красивый кубок, из тех, что отец привёз из дальнего похода на Восток. Я налила в него самой чистой воды из горного источника. Зёрнышко вспыхнуло голубой искрой и растворилось. Где же моя радость, ученик Верховного колдуна? На утро в кубке расцвёл ледяной цветок, такой чистый, такой прозрачный, играющий на солнце самыми нежными оттенками голубого и синего. Я спрятала его в укромное место, чтобы не нашли любопытные глаза, чтобы неосторожные руки не сломали подарок Хьелле.

***

Говорят, мир велик и огромен. Не сидится мужчинам дома: рвутся прочь, к другим берегам, к новым землям. Ищут новых друзей и врагов, ищут добычи, ищут чего-то, не зная чего... Зовут чужие дороги, плещут призывно волны, трубит в свой рог война.

Верховный колдун Севера не ходит с хирдом в походы к дальним берегам — под его ладонью весь Север. Да и отходил своё. Далеки те времена, когда гремела слава неистового колдуна-воина, повелевающего бурями и снегами, мечущего во врагов ледяные иглы, призывающего огромных снеголюдов. Только годы и старые раны смогли угомонить того, кто взял имя Форни — Древний, — когда Круг выбрал его Верховным и склонился перед ним.

Месяцы за книгами сменяются месяцами походов. Черёд учеников открыть для себя большой мир. Учиться, пробовать силу, сражаться и вернуться немного другим. Почти совсем побелела голова Хьелле, осталось лишь две тёмных пряди на висках. Он ещё бреет бороду, но всё реже. Руки его — руки воина, хоть в руках его не меч, не топор, а посох. Лёд в глазах всё крепче, всё темнее, но так же подсвечивается пламенем, когда Хьелле смотрит на меня.

Многие приходят, чтобы посвататься к Льот, дочери конунга Хравна, но никогда не будет среди них Хьелле, ученика Верховного колдуна Севера. Колдовская сила не терпит соперников — не бывает у колдунов семьи и даже друзья — это только на время.

Но я отказываю каждому, хотя и знаю это.

Усмехается отец, качает головой и хмурится мать, старший брат смеётся в голос, что однажды закончатся женихи на этом свете и не из кого станет мне выбирать себе мужа. Пусть так. Мне всё равно.

Я знаю едва ощутимое прикосновение руки Хьелле, когда он случайно оказывается рядом. Я чувствую, как он приходит в Длинный дом с Форни и приносит с собой запах хвои, книжной пыли и морозных камней. Я различаю звук его шагов среди других в толпе. Я знаю, что он видит меня, даже когда не смотрит, и ловлю незаметное движение уголков его губ — улыбку, которая не видна никому, кроме меня.

Перед сном и по утрам, я достаю ледяной цветок. Ему будто и не нужен свет — он сам по себе мерцает едва заметным светом и тихонечко звенит от прикосновений, словно это сам Хьелле желает мне спокойного сна и доброго дня.

И большего мне не надо.

***

Шло время. Не раз и не два заносило снегами дома по самые крыши. Не раз и не два возвращались с юга дикие гуси. Трижды увяли цветы и травы с того года, как Хьелле впервые увидел меня, и четвёртый раз проросли.

Сгинул во время большого посольства на остров Сол мой брат. Не вернулся отец, отправившийся мстить за сына. Говорят, была страшная битва, битва неравная. Говорят, свист стрел, грохот заклятий, треск ломающихся бортов и людские крики были слышны далеко-далеко. А потом пришла буря. Ни одного вражьего корабля не осталось, смело, стёрло волнами и ветром остров Сол — голая скала осталась от него и только.

Говорят, эту бурю призвал Хьелле. Сам он вернулся на одном из пяти наших уцелевших кораблей — израненный, в беспамятстве и без своего посоха. Не было на его голове ни одного тёмного волоса — белее только снега на вершине Ивлиг-горы.

Я была там, на пристани, когда Хьелле по сходням несли на носилках с драккара. Едва-едва смогла удержать крик, но стон не удержала: мало было терять отца и брата — кажется, боги отнимали у меня и Хьелле. Ноги подломились, но крепкая рука удержала меня.

Верховный колдун Форни стоял рядом с мной.

— Не надо, кюн-флинна Льот, не рви сердце — силы скоро вернутся к нему. Но тебе придётся его забыть — Хьелле примут в Круг.

— Нет!

— Разве ты не знаешь, упрямая кюн-флинна, — покачал головой Верховный колдун, — что ритуал вхождения в Круг лишает сердца? Он забудет тебя. Забудь и ты его, живи, выбери достойного мужа. А он не для тебя.

Жестоко. Ты всё ещё прекрасно мечешь ледяные иглы, Верховный колдун Форни. Разве я хотела Хьелле для себя? Разве я мечтала о том, что может быть? Нет. До сих пор я была счастлива тем, что имею. Взгляд, голос, шаги, хвоя вперемешку с пылью и холодом — разве этого мало? Ничего ты не понял, ничего ты не знаешь, колдун. Я не заглядываю в будущее, я живу тем, что есть.

Звенит ледяной цветок, светится голубым и синим. Иногда мне кажется, что в этих переливах я вижу волны Открытого моря, я вижу пламя во льдах.

***

 Я часто брожу по лесу, ухожу в горы. Здесь щебет птиц и шум ветра в кронах, здесь шорох травы и хруст сухих веток под ногами, здесь стук копыт перепуганных косуль и дробь дятлов. Здесь нет никого. Здесь я ищу покоя.

Там, внизу, обезумевшая от горя мать, не желающая никого видеть. Там новый конунг Богге — младший брат отца. Он явился, не прошло и двух недель, с возвращения кораблей — конечно, во имя защиты земель, конечно, на помощь несчастной вдове, конечно, во благо Севера. Он привёл своих слуг, своих воинов. Он принёс свои порядки. Он сел на трон в Длинном доме, и этот дом перестал быть моим.

Широкие плечи, синий плащ. Волосы белые, как зимнее солнце. Уверенный, быстый шаг. Увы, от меня...

— Хьелле! — кричу я. — Хьелле! Подожди!

Не слышит или не хочет? Уходит прочь, пропадая среди стволов и появляясь вновь. Путаются под ногами травы, мешают бежать ветки. Сейчас он исчезнет совсем. Я не догоню его.

— Хьелле! — мой голос — боль, мой голос — предсмертный крик белой морской птицы.

Остановился.

— Хьелле больше нет, прекрасная кюн-флинна. Моё имя Освевр.

— А моё — Льот, если ты не забыл. Почему ты бежишь от меня?

— Ты ищешь другого.

В глазах его — вечные тёмно-синие льды Инган-озера. Нет в них ни боли, ни печали, ни смеха. Но там, в глубине, я вижу пламя. То самое пламя, что было в глазах Хьелле.

— Нет! — обнимаю его крепко-крепко. — Что мне имя, если ты здесь?

Поцелуи Освевра — живая вода, его объятия — гавань кораблям. Остаться бы так навсегда, но нельзя...

— Я виноват перед тобой, Льот. Не уберёг конунга.

Я прикасаюсь к свежим шрамам на его лице: один — на левой щеке, от внутреннего уголка глаза наискосок, другой рассекает правую бровь.

— Не ты. Те, кто был... Их ведь нет уже?

— Никого.

Я молчу и прижимаюсь крепче. Нет, мой Освевр, ты ни в чём не виноват.

— Что ты здесь делал?

— Мой посох разрушило заклятье. Я ищу подходящее дерево.

Мы ищем вместе. Ветка старого дуба молчит. Не откликается ядовитый тис. Ель, подругу мёртвых, мы обходим сами.

И на завтра нет подходящего дерева. И послезавтра ничего не нашли. А на третий день, когда солнце на закат повернуло, Освевр вдруг останавливается и крепко сжимает мне руку.

— Вот он!

Ясень. Молодой, гибкий, светлый. Он зовёт, он поёт, так громко, что даже я слышу его. Самый лучший посох выйдет из этого ясеня, самый сильный, самый верный.

Освевр протягивает к нему руку.

— Нет! — вырывается у меня против воли.

Освевр останавливается, едва не коснувшись коры:

— Что страшит тебя, кюн-флинна Льот?

— Ты забудешь меня. Верховный колдун Форни сказал мне, что тебя лишат сердца...

Бушует пламя в глубинах вечных синих льдов.

— Это ничего не изменит. Моя любовь к тебе, Льот, больше моего сердца. Она разлита по моему телу, по моему духу, по моей силе. Я никогда не забуду тебя, сколько бы от меня не осталось. Пока я жив, я буду любить тебя, Льот.

Я целую его шрамы, ловлю кожей его дыхание, отдаюсь его рукам. Поцелуи Освевра — кипящая лава, ласки его — волны летнего моря, сам он — зимний шторм, безудержный и неостановимый.

Вместо стен — лесные деревья, вместо крыши — ветви ясеня, вместо ложа — трава и синий плащ. Ясень поёт и звенит над нашими головами. Он слушает, он впитывает каждый вздох, каждый стон, самый тихий шёпот.

На моём плече серебрится след от поцелуя. На груди Освевра, как ожог, след от моей ладони, как заклятье, как договор — он навсегда для меня, а я для него.

Срублен ясень, сказаны слова и нет пути назад.

***

Тихая песня ледяного цветка — вот и всё, что мне осталось. Больше не было даже мимолётной радости увидеть Освевра рядом с Верховным колдуном Форни. Новый конунг не считался ни с богами, ни с Кругом. Одним только вёльвам-предсказательницам верил, одних только их слушал. И слышал то, что хотел. А хотел он власти.

Я держалась за эту песню пока длился траур. Я держалась, когда всё вокруг менялось до неузнаваемости, когда рядом не осталось ни одного знакомого лица. Даже тогда, когда я поняла, что моя мать, кюна Эльвёр, помешалась от горя. И когда она, не смотря на всю охрану, на запертые двери, сбежала и уплыла в море, каким-то невозможным образом украв лодку, я, сжав до боли в руках кубок с ледяным цветком и орошая его слезами, держалась, я боролась.

Но однажды цветок замолчал.

В то утро конунг Богге объявил, что я выхожу замуж.

Он крепко вцепился в трон Длинного дома. А я ему мешала. Рождённый мной сын имел бы больше прав стать конунгом, чем Богге. И это приводило дядюшку в ярость. Убить меня он не мог — проклятие крови легло бы тогда на всё его потомство. А вот унизить...

Трижды херсир Бруси сватался ко мне. Трижды я отказывала ему. Дважды отец подтверждал мой отказ, потому что презирал его за трусость, за слабость и неоправданную жестокость. А конунг Богги дал согласие на брак. Сын от такого союза сильным соперником не станет: или здоровья не хватит, или поддержки — за таким ничтожеством, как его отец, не пойдёт ни одно уважающее себя семейство.

Но даже это не могло бы сломить меня, если бы не маленькая лужица возле самого красивого кубка, привезённого моим отцом откуда-то с Востока. Долго думать было не надо: или Освевр мёртв, или он разлюбил меня.

***

— Забери моё сердце, Верховный колдун Форни! Я не хочу больше ничего чувствовать.

Я прошла через ледяной лес, поднялась по каменной лестнице из пятисот семи ступеней. Моя мольба заставила зачарованные двери Башни Круга открыться. Я хотела только одного...

— Ты просишь невозможного, кюн-флинна. В тебе нет нужной для этого силы. Ты умрёшь.

— Я всё равно умру. Если ты даже не попытаешься, я брошусь со скалы в море или сойду с ума, как моя мать. Сжалься, о Форни!

Я упала на колени, я так умоляла, так просила, что даже не заметила, что Форни изменился с нашей последней встречи. Его одежды были просты, исчез ярко-синий кристалл с навершия посоха, а ворон, что держал его прежде, сидел, нахохлившись.

— Я больше не Верховный, кюн-флинна Льот.

— Но ты ведь можешь? Ты знаешь, как?

Форни дрогнул, задумался.

— Подожди здесь. Я должен подумать.

Я долго сидела одна. От мёрзлых камней онемели колени, руки побелели, так крепко я их сжимала. Но я ничего не замечала. Всё это было лишь мелочами, по сравнению с той ледяной глыбой, что давила на моё сердце.

Форни вернулся и принёс с собой запах книжной пыли и хвои. Глыба стала ещё тяжелее.

— Встань, Льот. Я сделаю, что ты просишь.

И снова ступени. Но я их больше не считала.

Гулкий зал на самом верху башни. Стол из цельного куска тёмно-синего льда Инган-озера. Я ложусь на него. Холод иголками впивается в моё тело, но не больнее, чем давит глыба на моём сердце.

— Закрой глаза, кюн-флинна, — говорит мне Форни.

Закрываю и слушаю его голос. Ровный, усыпляющий. Голос отражается от стен и кажется, будто он не один. То ли песня, то ли молитва, то ли заклинание. Стол теперь словно морские волны — мягко укачивает, несёт прочь от берега, от боли. Я чувствую запах морозных камней, книжной пыли и хвои. И жар. Жар от руки. Голос звучит где-то поодаль, не рядом. А жар — вот он, здесь. Он не обжигает. Он греет, он излечивает.

 Мне кажется, или я так хочу верить в это, будто не Форни, а Освевр протянул руку к моему сердцу. Я чувствую, как плавится лёд, как сердце подаётся вперёд, вверх. И наступают пустота и тишина. Как же сильно ты шумело, моё бедное сердце...

Не было больше страха и притупилась боль. И всё же, в одном ты был неправ, бывший Верховный колдун Севера Форни. Я не забыла. А моя любовь... «Моя любовь к тебе больше сердца,» — сказал Освевр, и теперь я поняла, о чём именно он говорил.

Наверное, я зря потревожила тебя, колдун. Ничего не изменилось.

***

Конунг Богге не дал мне выдержать траур по матери.

— Тело моей драгоценной невестки не было найдено. Давай же считать, племянница, что твоя мать жива, — в его жёлтых глазах не так уж старательно пряталась насмешка. Он не знал, что я знаю: позапрошлой ночью к берегу прибило лодку с аккуратно сложенными вёслами. Только моей матери в ней не было, ни живой, ни мёртвой. Так что да, можно продолжать верить. Это ведь так удобно, дядюшка.

Не было у меня свадебного наряда: не для кого вышивать было да и некогда — торопился конунг Богге от меня избавиться. Женщины, что наряжать меня пришли, платье из моих поновее выбрали. Украшений навесили — весь сундучок мой выгребли и ещё женихом присланные добавили. Косу плели — нитями золотыми опутали, бусины драгоценные нанизали. Покрывало белое — херсира Бруси подарок — из дальних стран привезённое — тончайшее, легчайшее, полупрозрачное — обручем кованным на голове закрепили. Поясом расшитым талию затянули. Не вздохнуть, не шевельнуться.

Гостей собралось много, а довольных мало. Лиц из-под покрывала не разглядеть, но радостных возгласов и не слышно почти. Шёпот да ропот, плевки да вздохи: жених не хорош и невеста в трауре. Сам конунг Богге вёл меня к алтарю — такая честь! И я слышала, как от злости скрипят его зубы. Чувствовала, как он в ярости сжимал мою руку.

Херсир Бруси у алтаря отвёл покрывало от моего лица и отшатнулся в испуге. Что он ожидал увидеть? Слёзы? Радость? Страх?

Жрец, и в обычное время унылый, сейчас и вовсе сник. Когда он связывал нам руки белым полотном, его собственные дрожали. Как и руки жениха.

— Твои ладони как лёд, прекрасная Льот, — глупо оскалился Бруси. Я ничего не ответила.

Жрец затянул свою молитву. Нудно, гнусаво. По толпе прошёлся ропот: «Верховный колдун! Верховный колдун!» Краем глаза я заметила, как нахмурился дядюшка. И услышала тихий звон. Так пел молодой ясень, который стал посохом.

Освевр. Он стоял у меня за спиной. Было бы у меня сердце, разорвалось бы сейчас от боли и радости. Но получилось иначе.

Жрец выл-бубнил. Я не слушала его — песня посоха заслонила меня от всего. Я слышала в ней звон ясеня и стук своего собственного сердца. Пустота внутри меня заполнялась белым светом, тёплым и ярким. Этот свет откликался, он вторил посоху.

Тем временем, ухмылка моего жениха сменилась беспокойством. Он вздрогнул и попытался разжать руки. Ничего не вышло — жрец завязал их на совесть. Бруси задёргался. Пел посох, свет разгорался ярче. Из-под полотна просочился дым, и оно вдруг вспыхнуло и осыпалось пеплом — свету больше не хватало места внутри и на моих ладонях расцвёл белый огонь

Бруси вопил. Его руки горели. Слуги бросились ему на помощь. Тщетно. Всполох — и нет больше херсира Бруси. Жрец сбежал ещё раньше — отчего-то его не коснулось пламя.

Я обернулась. В глазах Освевра полыхали вечные синие льды. Посох пел, а в навершии его сиял ярко-синий кристалл Верховного колдуна Севера. В самой его середине я увидела сердце. Моё сердце.

С шорохом упали с моей шеи и рук украшения, рассыпались, раскатились. Развеялось покрывало лёгкой метелью. Тесный обруч ожил и сполз на землю гибкой змейкой. Распутались золотые нити, расплелась коса. Белый огонь побежал от ладоней вверх по рукам, разбежался по платью, по волосам. Я вся была пламя.

— Это ты? — спросила я Освевра.

— Нет, Льот. Это ты сама, — он улыбался той улыбкой, что видна только мне одной.

***

Не надо было конунгу Богге меня трогать. Не надо.

Не надо было его воинам разгонять ярлов и херсиров как бродячих собак. Не надо было лучникам стрелять в толпу гостей и любопытных. У людей быстро заканчивается терпение, когда опасность угрожает им самим.

И погибших у острова Сол проклятьями вспоминать не надо было. Многим уже стало понятно, почему только ярл Богге не отправил своих людей в последний поход конунга Хравна.

Не надо было слушать льстивые шепотки вёльв. Что же это за предсказательницы, раз не увидели такого исхода?

Кричать, чтобы уничтожили это колдовское отродье, не надо было. И уж точно не стоило метать свой топор в моего Освевра.

Херсир Бруси отделался легко. Дядюшке так не повезло.

***

— Почему ледяной цветок перестал петь и исчез? Я подумала, что ты погиб или разлюбил меня.

— Его время просто вышло, моя Льот. Он растаял, чтобы я мог подарить тебе другой.

Венок из ледяных цветов на моих волосах. Они тихонько звенят и искрятся на солнце. В них ярко-голубые всполохи и глубокие синие переливы. Они не растают и не завянут никогда.

Белый огонь и ледяные стрелы не щадили только врагов. Верных людей и тех, кто стал на защиту, не нашу, Севера, они не тронули. Спаслись и те, кто вовремя сложил оружие и сдался. А предатели и перебежчики получили своё.

Мы ушли. Отныне мне не было места в Длинном доме, кто бы не сидел на его троне. Меня ждала Башня Круга.

Мы ушли и не видели, как к берегу причалил чужой корабль с белыми парусами. Как по сходням сошёл небольшой отряд воинов, смуглых и темноглазых, одетых так, как одеваются на далёком Юге. Как следом за ними на берег ступила кюна Эльвёр, моя мать. Она была в полном рассудке, живая и здоровая. Эльвёр вела за руку мальчика, такого же огненно-рыжего, как она сама и её погибший сын, только глаза его были тёмными. Следом шла молодая женщина, красивая и печальная, такая же смуглая и темноглазая, как воины.

— Это ваш конунг, — сказала кюна Эльвёр, — мальчик — сын отингира и внук Хравна.

И ярлы и херсиры его приняли. Во всяком случае, пока.

***

Нет больше кюн-флинны Льот. Теперь я Льот-Хвитбранна, Белый Огонь.

В моих глазах тёмно-зелёные воды зимнего моря. Мои волосы белее снегов на вершине Ивлиг-горы. Лисьим хвостом, лесным пожаром горит в них одна широкая прядь.

На моих ладонях танцует белый огонь. В моих волосах поёт венок из ледяных цветов. Моё сердце забрал Верховный колдун Севера.

И он любит меня.

***
Это не просто картинка, а дверь-проводник в мир любви, такой разной, такой странной, такой трогательной, такой забавной, такой...
Жмите и вперёд - на свидание с любовью)