Плата за память

Воздух в Нижнем секторе имел вкус. Кислый, с отчетливым металлическим привкусом старой крови и перегоревшей проводки. Когда ты рождаешься на первом ярусе, ты к этому привыкаешь. Но сегодня кислорода в смеси было так мало, что перед глазами плясали черные мушки, а легкие горели при каждом вдохе.

Я висела в страховочной обвязке на высоте тридцати метров над техническим дном сектора. Подо мной в мареве тусклых желтых ламп копошились такие же техники, как я — серые тени в промасленных комбинезонах. А прямо перед моим лицом, содрогаясь от чудовищного внутреннего давления, ревел магистральный шлюз очистки воздуха.

Металл трубы диаметром в три моих обхвата стонал. Этот звук пробирал до костей, вибрировал в зубах.

— Стриж, уходи оттуда! — рявкнул в наушнике хриплый голос бригадира. — Давление в контуре зашкаливает. Клапаны не отвечают! Если рванет, от тебя даже мокрого пятна на стене не останется!

— Дайте мне еще минуту, Михалыч, — процедила я сквозь зубы, оттирая едкий пот со лба тыльной стороной перчатки. Руки дрожали от напряжения. — Диагностика врет. Датчики показывают зеленое поле, но я же слышу, как она трещит.

— Плевать на датчики! Эвакуация контура! Это приказ!

Я проигнорировала его, щелкнув тумблером на рации. Отключила связь. Мне нужна была тишина, насколько это возможно в грохочущем чреве Города.

Город — это девять слоев стали, бетона и проводов, запертых под герметичным куполом. Мы, те, кто копошится на первых трех ярусах, — его кишечник. Мы перевариваем мусор, чиним то, что сгнило, и дышим тем, что останется после того, как верхние уровни заберут себе чистый воздух. Если этот шлюз сейчас лопнет, весь жилой блок сектора С-4 захлебнется техническим углекислотой. Около двух тысяч человек. Система безопасности верхних ярусов просто перекроет наш сектор гермодверями, чтобы зараза не пошла наверх, и спишет нас как «невосполнимые эксплуатационные потери».

Я не могла этого допустить.

Я прижалась лбом к вибрирующей, обжигающе горячей стали трубы. Закрыла глаза. Вдохнула грязный воздух, заставляя сердцебиение замедлиться.

Давай. Покажи мне, где болит.

Я активировала то, что сама для себя называла «Интуитивным контуром». Это не аугментация, которые так любят в элите, и не системный имплант. Скорее, дефект моей собственной нейросети, побочный эффект того, что я родилась среди этих машин.

Реальность вокруг дрогнула и изменилась. Звуки стихли, превратившись в глухой, ритмичный гул. Темнота под закрытыми веками взорвалась геометрией. Я больше не видела трубу как кусок металла. Я видела силовые линии. Напряжение конструкции. Потоки давления, которые текли внутри нее, словно яростная подземная река.

Это всегда причиняло боль. Словно в мозг вставили раскаленную спицу. В висках застучало, а во рту отчетливо запахло медью — лопнул капилляр в носу.

Терпи. Ищи.

Системные сканеры, завязанные на общую сеть Города, уверяли, что проблема в главном клапане. Но Контур показывал другое. Я скользила внутренним взором по линиям напряжения. Вот здесь металл устал. Здесь структурная решетка еще держит удар. А вот…

Нашла.

В полуметре от главного узла, под толстым слоем въевшейся мазутной грязи, линия напряжения истончалась и распадалась на фракталы. Микротрещины. Сотни крошечных, невидимых глазу разломов, которые сплетались в паутину. Давление било именно туда, в слепую зону старых датчиков. Еще пара минут — и металл раскроется, как бумажный пакет.

Я распахнула глаза. Мир с размаху ударил по органам чувств грохотом и жаром. Из носа на губу скатилась горячая капля крови. Я смахнула ее, выхватила из поясного крепления плазменный резак и переключила его в режим точечной сварки.

— Ну давай, старушка, держись, — прошептала я, подтягиваясь на тросе ближе к аварийному участку.

Плазма вспыхнула ослепительно-синим. Я работала быстро, на одних рефлексах, вплавляя присадочный материал прямо в те места, где Контур показал мне слабину. Металл плевался искрами, раскаленные капли прожигали дыры в рукавах комбинезона, обжигая кожу, но я не обращала внимания. Мой мир сузился до синего луча и шва, который должен был стать толще и крепче.

Труба взвизгнула, словно живое существо, которому делают операцию без наркоза. Давление внутри достигло пика. Меня тряхнуло так, что страховочный трос больно впился в ребра.

Я положила последний шов, перекрывая главную артерию микроразлома, и ударила по панели ручного сброса давления на соседнем контуре, переводя поток.

Секунда. Две.

Вибрация начала стихать. Резкий, болезненный визг металла сменился тяжелым, ровным гудением. Стрелка манометра, покрытого сеткой царапин, неохотно поползла в зеленую зону.

Я откинулась назад, повиснув на ремнях, и выключила резак. Руки тряслись от отката после использования Контура и бешеного выброса адреналина. В легкие наконец-то хлынул воздух. Грязный, но его хотя бы можно было вдыхать, не боясь порвать альвеолы.

С трудом подняв руку, я включила рацию. — Михалыч. Отбой тревоги. Я залатала слепую зону у третьего узла. Давление в норме.

В наушнике повисла тяжелая пауза, а затем раздался тяжелый вздох: — Ты сумасшедшая, Стриж. Тебя когда-нибудь размажет по этим шахтам, и мне придется писать отчет. Спускайся.

Я усмехнулась, отцепляя основной карабин и нажимая кнопку лебедки. Тросы мягко понесли меня вниз, к решетчатому полу сектора. Но улыбка быстро сползла с лица.

Мой старенький наручный терминал — дешевая пластиковая пластина, вживленная в браслет — коротко и мерзко пискнул. Экран мигнул красным.

Я поднесла запястье к глазам.

«Внимание, технический сотрудник Стриж В. Идентификатор: 77-4B-Нижний. Зафиксировано нестандартное вмешательство в алгоритм починки систем жизнеобеспечения. Игнорирование показаний датчиков. Нарушение субординации (отключение канала связи). Штраф: 50 кредитов. Повторное нарушение приведет к снижению пищевого пайка».

Я глухо выругалась, сжимая кулак так, что пластик терминала жалобно скрипнул.

Пятьдесят кредитов. Это недельная норма нормальной воды. Не той бурой жижи, что течет из кранов в наших блоках, а очищенной, с третьего яруса. Я спасла Городу целый жилой блок, а Система наказала меня за то, что я не следовала инструкции. В этом весь Нижний сектор. Инициатива здесь — это сбой. А сбои нужно устранять.

Мои ботинки коснулись металлического настила. Вокруг суетились техники, техники-дроны собирали инструменты. Михалыч, грузный мужчина с седой щетиной и кибернетическим протезом вместо левой руки, шел ко мне, явно готовясь выдать порцию отборного мата за самодеятельность.

Но он не успел.

Низкий, вибрирующий гул разорвал привычный шум сектора. Это был не звук заводских машин. Это был звук, которого здесь почти никогда не слышали. Звук работающего магнитоплана центральной шахты. Лифта, который вел на Верхние ярусы.

Все, кто находился в этот момент на платформе, замерли. В Нижнем секторе появление транспорта сверху всегда означало только одно — проблемы. Мы все синхронно повернули головы к массивным створкам шлюза, отделяющего наш технический колодец от центрального ствола Города.

Створки разошлись абсолютно бесшумно — еще один признак того, что механизмы там, наверху, обслуживаются иначе. Из шахты ударил резкий, стерильно-белый свет, от которого мои отвыкшие глаза немедленно заслезились.

На платформу шагнули трое. Двое — тяжеловооруженные операторы Надзора в глухих черных шлемах. А впереди шел он.

Офицер контроля.

Его форма была идеальной. Ни пылинки, ни капли мазута. Синтетическая ткань, поглощающая свет, сидела на нем как вторая кожа. На шее тускло блестел металлический воротник — физический носитель шестого Допуска. Элита. Те, кто прошел Протокол Подъема и выжил, превратившись в нечто большее, чем просто человек.

Офицер остановился, сканируя толпу грязных, замерших техников взглядом, в котором не было ни отвращения, ни высокомерия. В нем была только холодная, вычислительная пустота.

Я стояла в десяти шагах от него. Мазут стекал по моей щеке, смешиваясь с подсохшей кровью из носа. Я не могла сделать ни вдоха. Мое сердце, только что успокоившееся после работы на высоте, снова забилось как сумасшедшее, ударяясь о ребра.

Он повернул голову. Свет ламп упал на его лицо. Жесткая линия челюсти, знакомый излом бровей, шрам над левым виском, который он получил, когда мы детьми дрались за порцию белковой пасты в распределителе.

Это был мой брат.

Тот, кто четыре года назад ушел в терминал инициации, пообещав вытащить меня из этого ржавого ада.

— Артем... — имя сорвалось с моих губ жалким, сиплым выдохом.

Он посмотрел прямо на меня. Его зрачки на секунду сузились, фокусируясь, как объективы камер.

И он не узнал меня.