Пленённый. Окрылённый

– Да ты сдурела, Еленька! – лицо воеводы Друтича покраснело от гнева. – Да как ты смеешь перечить, паскудная девка?!
– А вот так и смею!
Еленя обиженно шмыгнула носом и подбоченилась. Отец и дочь были сейчас очень похожи, ну, насколько могут быть похожи обветренный в дальних походах и дюже уважающий вишневую настойку сорокалетний мужчина и миловидная девушка, едва вступившая в пору расцвета женского очарования. Но выражение лица, складки на лбу и изгиб нахмуренных бровей были похожи, тут ничего не попишешь.
– Мало ты ее, батюшка, в детстве баловал, – ехидно заметила мать Елени. – Вот и получи – распишись!
– Ты еще тут под руку гавкаешь! – с досадой бросил воевода и снова сосредоточил суровый взгляд на младшей дочери. – Я сказал: выйдешь, значит – выйдешь!
– Не выйду! 
– Выйдешь!
– И не подумаю!
Еленька даже притопнула сапожком. Сапожки были богатые: из красного сафьяна, расшитые самоцветными каменьями, на высоком каблучке – чудо, а не сапожки. Отец привез их из последнего похода, чтобы побаловать свою любимицу. Да и кого ему было еще и баловать-то? Сын был всего один. А кроме него три дочери, три красавицы. Расцвели на ветке три майских цветочка, отцвели, да и налились золотыми яблочками. Только старшие уже укатились на дальнюю сторонушку. И осталась одна Еленька, любимица.
– Выйдешь!
– Не выйду! Так-то вы, батюшка, слово держите? – упрекнула отца Еленя. – Так-то вы свое обещание исполняете? А ведь говорили: не горюй, Еленюшка, найду я тебе молодца по сердцу, красна сокола. Не буду твое девичье сердечко неволить, к замужеству нудить. И что? Где сокол, я вас спрашиваю, а? Вместо него ворона общипанная?
– Молчать!
Лицо воеводы стало напоминать цветом вареную свеклу, так что мать Елени даже испугалась, не постигнет ли ее прямо сейчас вдовья недоля, заохала и запричитала. Воевода оглянулся вокруг недовольно.
– Я тебе дам ворону! Не сметь так о женихе говорить!
– А я говорю – общипанная ворона!
Воевода, не в силах найти контраргумент, грохнул кулаком по столу, да так, что чара с вином подскочила, и из нее выплеснулась на расшитую скатерть добрая косушка вина. Одна из служанок было дернулась, чтобы прибрать на столе да стянуть изгаженную скатерть, но осеклась под взглядом взбешенного хозяина.
– Если я скажу, ты у меня хоть за борова пойдешь!
Волица, самая молоденькая из сенных девушек Еленьки, хрюкнула в кулак, но тут же стерла смех с лица и снова верноподданически вылупилась на господ.
– И даже не подумаю! – снова топнула каблуком Еленя. – Ни за борова, ни за ворона, ни за кого! Старшую сестрицу Марушу кому отдали, а? Оборотням из Черного леса? Чтобы союз с ними заключить? Дескать, так, может, меньше на нас набегов будут делать и коров давить?
– Не суйся, девка, в высокую политику! – рявкнул воевода, пошарил взглядом по столу, выбрал пустую чарку и швырнул о пол.
Еленька, не желая отставать, азартно схватила со стола уксусник и отправила его следом под причитания матери. И продолжила обличать отца:
– А среднюю сестрицу Ларусю кому отдали? Воеводе Иверту, которому сто лет в обед? За серебряные гривны да за союзную помощь в походе? Не продешевили ли, батюшка?
– Да я тебя, сквернословка, на конюшне сейчас так самолично вожжами отмутузю, что ты на гузно седьмицу присесть не сможешь!
Воевода выскочил из-за стола и навис над хрупкой Еленькой, но та привстала на носки и едва не уткнулась носом в нос отца.
– А и отмутузьте, батюшка! А потом сами женишку вашему объяснять будете, почему не невеста у него, а чресполосица!
Воевода задохнулся от возмущения, замахал руками на Еленьку, схватился за сердце. Тут на Еленю налетели матушка, нянюшка и сенные девки. Закружили, похватали за широкие рукава, за подол сарафана расшитый, застрекотали да и утянули из трапезной от греха подальше.
– Так и знайте, батюшка, шиш вам, а не свадьба! – продолжала кричать оттаскиваемая Еленька. – В лес сбегу, в болоте сгину, в осиннике удавлюсь, а замуж за Серебряного Луня не пойду! Хоть режьте меня, хоть с хреном ешьте! Не пойду и все!
– Пойдешь! – доносился рев, а вслед за ним грохот и стук: горяч был воевода, а кулаки были отменной силищи.
– Снова лавку расколошматит, у-у ведьмедь! – проворчала мать и от души влепила зазевавшейся Еленьке оплеуху. – Довела отца, мерзавка! А он-то тебя на руках носил, гостинцы возил… У-у змеюка!
Еленька привычно увернулась, чтобы не получить и второй оплеухи, отпихнула сенных девушек и бросилась вниз, через сени, через красное крыльцо да во двор.
– Ни за что не выйду! – вытирая рукавом слезы пополам с водой из носа, доложила девушка проходящему по двору гоголем петуху. Тот строго покосился на нее, чем-то напоминая отца. Еленька посмотрела на него и покатилась со смеха. Смех был наполовину истеричным, но разнесся по двору звонким колокольчиком. Воевода, услышав его, закатил глаза к расписному потолку, где был изображен Даждьбог, летящий вокруг земли-яйца на белом коне, приложил оберег к сердцу, с облегчением выдохнул и приказал принести с ледника кваса с хреном. Подумал и потребовал добавить наливки. Мать, услышав приказ, всплеснула руками и побежала наверх, чтобы отмерить собственной твердой рукой и присмотреть за слугами, убирающими погром.
– Как есть дурная! – покачала головой нянька, наблюдавшая за Еленькой, и кивнула сенным девушка: отбой, дескать, вешаться в осиннике девка не будет, а посему можно и не караулить.
На семейную идиллию сурово взирал бог Чур, вырезанный на обеих воротинах, и яркое солнце, весело выкатывающееся из-за густого бора.
Дорогие читатели! Эта история участвует в литмобе "". Загляните и в другие горячие истории авторов!

– … и гнездятся луни не там, где другие птицы. Долго летают, все ищут местечко поукромней, пока не найдут болото или безлюдную лощину. Там и гнездятся. Место свое охраняют строго. Никому другому не позволят приблизиться. Даже человека будут отгонять… Как начнет в лицо бросаться, пытаться острыми когтями да клювом своим крючковатым глаза выцарапать, так невольно побежишь от него. Чур нас охрани от таких страстей! 
Еленька почесала босую пятку и снова спрятала ее под лоскутное одеяло. На столе горела свеча – батюшка для своей любимицы ничего не жалел – в оконце месяц пытался подцепить звезды и нанизать их, как бусы, на острый конец. Нянюшка вышивала и продолжала сказывать.
– А охотиться лунь может и днем, и ночью, так что не скроется от него ни мышка полевая, ни заяц-русак, ни малиновка. Всех увидит, всех догонит. Летает он высоко. Крылья размахнет и парит, парит, выглядывает. Глазища у него острые, все видят. Ищет, жертву высматривает. А потом камнем вниз падет и – хвать ее когтями! И к себе в гнездо тащит…
Еленька тревожно пошмыгала носом. По полу пробежала мышка. Застыла, любопытная, сказа нянюшкиного заслушалась. На задние лапки встала, глазками бусинками водит, выслушивает, высматривает. Забавная. Еленька подумала, потом отщипнула недоеденный кусок белой булки, кинула мышке. Та, испугавшись, отбежала под лавку, но потом насмелилась, подбежала к подарку, схватила лапками и стала грызть. 
– А кричит как лунь, слышала? – продолжила нянюшка, осуждающе покосившись на Еленькино баловство.
– Ага, – кивнула Еленька. – Этой весной на лугу гуляла. Как раз лунь летал над лесом. Да так надрывно кричал. Голос звонкий, в воздухе далеко разносится. И прямо мне как серпом по сердцу. Нянюшка, нянюшка, а почему жениха моего Серебряным Лунем зовут, не знаешь?
Нянюшка пожевала губами, похмурилась, потом неохотно произнесла:
– Ну так ясно же. Серебряный – значит, седой. Слышала, как говорят: седой, как лунь. А серебряный звучит красивее. Старый он, видать. Да и не может колдун молодым быть.
– Как колдун? – испугалась Еленька.
– Так батюшка твой почему тебя отдает-то? Видимо, заклятие ему Лунь пообещал: на остроту стрел, на меткость, на победу. 
– Да это ясно, что не просто так отдает… – Еленька нахмурила свои соболиные брови. – А вот я этому старику на кой ляд сдалась? Что он с молодой женой делать будет? 
Нянюшка воровато оглянулась на дверь, за которой спали сенные девушки. Зашептала-запричитала.
– Ох и жалко мне тебя, ягодка моя наливная! Ох сколько я слез пролила, когда новость эту услышала. Уж не знаю, чем чародей твоего отца взял, какой черной змеей в сердце вполз…
– Ты не причитай, нянька! – сердитым шепотом осадила ее Еленька. – Коли знаешь что, то говори, а не рассусоливай!
Нянюшка придвинулась еще ближе.
– Да видишь ли, деточка, что про колдуна проклятого люди бают? Говорят, он невинных дев ищет. Кровь ему нужна для каких там кспи-ри-ментов… Тьфу! Слово-то какое проклятое, басурманское! 
– Каких еще кспириментов? – похолодела Еленька.
– Да не знаю я, малинка моя сладкая! Только боюсь, что выпьет из тебя кровь паук этот проклятый, одну кожицу оставит. 
– Да ну тебя к шуту, нянька! – побледнела Еленька.
– А еще бают… – нянюшка снова заоглядывалась. – Бают, что обескровленных девиц он заклятием в рисованных превращает. И висят у него, говорят, по стенам горницы сплошь ковры с девами. Все бледные, грустные, в глазах страх и тоска.
– Да сказки это… – неуверенно проговорила Еленька, растерянно глядя в глаза-бусинки мышки. Та продолжала есть булку, потешно шевеля усиками. Еленя маленько приободрилась и развеселилась. – Враки все! Не бывает такого.
– Может, и враки, – фальшиво-весело пропела нянюшка. – Ты спи, ягодка моя, спи. Свечку-то задуть?
– Сама задую, – насупилась Еленька.
Нянька сложила шитье, посеменила в соседнюю комнату, где спала в закутке на сундуке. Дверь скрипнула, закрываясь за ней. Мышка на полу вздрогнула, собралась было бежать, но передумала. Еленька сузила свои ярко-голубые глаза.
– Значит, девство мое подавай ему, пердуну старому? – сурово выговорила она. – А вот накуся-выкуси! Перетопчется, петух облезлый! Я буду не я, если до свадьбы венок свой девичий не отдам кому-нибудь. А что? – горячо продолжила она делиться вслух своими мыслями с норушкой. – От меня никто невинности не требует. Нету этого в договоре! Перины пуховые, шесть штук – есть! Корова тельная есть! Сундук с приданым есть! Жемчуга скатного десять низок – есть! А девства нету! И не дождется хрыч старый! Вон Маруша сдуру берегла свой веночек. И что? Оборотням отдали ее. Хорошо хоть Ларуся погулять успела. До свадьбы на стороне одного ребеночка прижила. Да таких и замуж берут охотнее. Не пустоцвет ведь! Отродясь за девство не держались, и я не буду. Просто хотелось, чтобы по сердцу милый был. И так Артын сколько уж склонял-уговаривал: приходи, дескать, на сеновал, кой-чо покажу тебе, ежели что, говорил, и лесенку у окошка подержу, ножку подстрахую. А я все отказывалась, – с сожалением шмыгнула носом Еленька. – Но вот теперь уж дурой не буду, свое урву перед свадьбой. Ишь ты какой, в скатерку меня закатать хочет да на стеночку повесить! – все больше распалялась Еленька. – Кровь мою выпить хочет, аспид! Да я сама ему кровь так попорчу, что рад не будет, что имя мое услышал!..
Еленька было уже опустила ноги на пол, собираясь чуть ли не сейчас идти к Артыну, брать его за грудки и требовать от него показать обещанное, но тут дверь скрипнула, и в комнату заглянула заспанная сенная девка.
– Чтой-то вы не спите, госпожа? С кем разговариваете?
Мышку, вспугнутая, дала стрекоча.
– Ни с кем, – буркнула надутая Еленя.
– Али кваску принести испить холодненького? – зевая, предложила сенная девка и огородила рот обережным знаком.
– Не хочу кваса, – Еленька сердито дунула на свечку. – Знаю, что хочу. И я не я буду, ежели своего не получу.

– Еленька, не опозорь! – строго выговорил дочери воевода, ворочая головой на бычьей шее. Он хотел сердиться, но у него не получалось. 
Сегодня Еленька была посговорчивей, отца решила не гневать попусту. «А то еще посадит под замок, – подумала она. – А мне до свадьбы надо еще от девства избавиться». Не то чтобы Еленя так уж поверила нянюшке. Мало ли та ей сказок в жизни рассказала, но может, лучше подстраховаться? С молодой жизнью расставаться и ковриком становиться страшно не хотелось.
– Не опозорю, батюшка! – твердо сказала Еленя, поправляя на голове нарядный, расшитый жаркими узорами кокошник.
Гости не заставили себя ждать.
– Здравствуйте, гостьюшки дорогие! – закланялась-запричитала мать, сходя с красного крыльца.
Воевода молча облобызал у гостеприимно распахнутых ворот идущего впереди седобородого воина в красном плаще. Они от души похлопали друг друга по плечам и спинам здоровенными ручищами – аж гул по двору пошел.
– А вот и дочка моя младшая, яблочко золотое! – с угрозой прищурившись на дочь, сказал воевода, показывая на Еленьку, смотрящую во все глаза.
Еленя поклонилась и получила ответный поклон воина и его свиты.
– Примите, Еленира Мечиславовна, подарки от жениха вашего, Серебряного Луня, – сказал воин и сделал знак слугам стаскивать с телеги сундук.
Сундук раскрыли и стали показывать подарки. Богатые ткани: аксамит пунцовый, алтабас золотой, мех куний и лисий, украшения дорогие: серьги адамантовые, бусы из алатыря, серьги с яхонтом и искряком. Еленька старалась не показывать удовольствия от получения подарков, но пару сережек запомнила. «Как только сундучок в горницу отнесут, враз примерю!» – решила она.
– Спасибо вам, Белогор Ведиславович, – смиренно сказала Еленька и поклонилась в пояс. 
«Старый-то какой!» – с тоской думала она, глядя на брата своего будущего жениха. 
– И еще дар вам, Еленира Мечиславовна, – степенно произнес воин и кивнул на стоящую, смиренно опустив голову, троицу. Еленька вытаращила глаза.
Мужчин было трое: двое среднего возраста и один молодой, сразу невольно приковавший Еленькин взгляд. Еленька дала бы ему лет двадцать пять – тридцать. Парень был высок и силен. В разрезе рубахи было видно, как перекатываются под кожей мускулы. Еленька с трудом оторвала взгляд от его мощных рук и столкнулась со взглядом мужчины, строгим и внимательным. «Ох какие глаза!» – подумала про себя Еленька, и по спине у нее пробежали мурашки.
– А это еще кто? – спросил отец Елени.
– Так яремники это, пленники. В дар невесте от Серебряного Луня. В последнем сражении в полон взяли. Вот этот молодец высокого рода будет.
Пленный красавец бросил взгляд на воина, но ничего не сказал и только тряхнул волосами, которые тяжелыми потоками скользнули по белой рубахе. «Ишь какой гордый!» – с уважением подумала Еленька. 
– Из кремничей, видать, – кивнул воевода. – Волос-то какой темный.
Сам воевода, как и все жители селенья, были светловолосыми. Светличами, как их звали соседи.
– Отведите рабов в мой терем! – приказала Еленька, почувствовавшая себя важной птицей. – И накормите как следует.
В упоении наблюдающие за спектаклем сенные девушки бросили лузгать семечки и засуетились, потянули рабов в дом. Слуги, кряхтя, схватились за сундук и понесли в Еленькины покои. Глупый обычай – привозить подарки в дом невесты: все равно же через несколько дней Еленьке ехать к жениху, и тогда придется тягать сундук назад. И еще целый воз Еленькиного добра. Не говоря уже о телушке. Но обычай есть обычай.
– Извольте в баньку с дороги, гости дорогие! – позвал прибывших воевода, и те, согласно кивая головами и степенно оглаживая бороды, отправились вслед за хозяином.
А после баньки в трапезной будет пир горой, знала Еленька. Женщин туда на этот раз звать не будут. Кроме матери Еленьки, которая будет обходить гостей с чаркой вина.
А Еленька и не расстроилась. Что ей там делать? Слушать мужицкие байки про то, как они на кабанов охотились? Или как они в прошлом году заливные луга за Харутью-рекой у древличей отбили? Еленя пошла в свой терем копаться в сундуках.
Что ж, скупым Серебряного Луня никто бы не назвал. Подарки он Еленьке прислал знатные, такие князю принять лестно. Еленька перемерила все бусы, серьги и перстни по очереди, потом пошла смотреть свои живые подарки.
Мужчины, которые уже успели к этому времени сходить в баньку и потрапезничать, сидели в сенях. Один из них – с небольшой рыжиной в волосах, любезничал вовсю с Волицей. Та хихикала и закрывалась рукавом от смущения. «Балагур!» – отметила про себя Еленя и важно выступила вперед. Яремники встали и поклонились новой хозяйке. Тот, которого отметила про себя Еленя, поклонился словно нехотя.
– И какая же мне от вас польза? – как будто размышляя вслух, поинтересовалась Еленя, специально не глядя на заинтересовавшего ее красавца.
– Дозвольте слово молвить, барышня ласковая, – поклонился рыжеволосый балагур, с ухмылкой глядя на Еленьку.
– Дозволяю, – вальяжно кивнула Еленька. – Молви.
– Звать меня Творимир. Был я горшечником в нашей деревне. А как стал князь войско набирать, дай, думаю, удачу свою попытаю, пойду на войну.
– Вот и сходил, – усмехнулся второй яремник, полуседой пожилой мужчина. Заметив, как нахмурилась на его вольность Еленька, он поклонился и представился: – Радогастом меня кличут, Еленира Мечиславовна. Шорником я был. А на войну пошел, потому что дом у меня погорел. Коровенка тоже угорела. Хозяйство надо было заново подымать, вот жена меня и погнала. И то я ей говорил: перетерпи, погодь, все наладим. Но нет ведь! Ей все сразу вынь да положь! Вот пусть одна теперь и повертится, узнает, как без мужика-то дом тянуть.
И яремник низко поклонился, словно извиняясь за свои жалобы.
– Ладно, – сказала Еленька. – Не дармоеды вы, и то хорошо. Волица! Пойди их к делу покамест приставь. И горшечник, и шорник нам пригодятся. А нет, так схожую работу какую им найди.
Волица чуть скраснела, но послушно повела за собой яремников.
– А вы что расселись, рты раззявили? – прикрикнула на других девушек Еленька. – Али дел мало? Али мое приданое все пошили?
Девушки бросились врассыпную: добра была Еленька, но горяча, не меньше батюшки своего. И упряма была, как вол: что в ее русоволосую головенку встревало, то назад оттуда не вываливалось. 
Еленька осталась наедине с последним пленником. Теперь она повернулась к нему, словно впервые обратив на него внимание. Мужчина возвышался над ней, и девушке невольно приходилось смотреть снизу вверх. Темно-серые глаза древлича смотрели на Еленьку внимательно и блестели, как турмалин.
– А тебя как звать-величать? – солидно изрекла Еленька, стараясь не выдать своего смущения.
– Зовите меня Огнедар, милостивая госпожа, – сказал древлич.
Его голос с хриплыми нотками словно провел когтистой рукой по животу Еленьки. Ох ты ж, Чур меня охрани, вздрогнула Еленька. 
– Что за имя такое? – стараясь говорить сурово, спросила она. – Не княжеское, не воеводино.
– То имя, что мне при рождении нарекли, умерло, – пояснил Огнедар. – И сам я умер. А родился новый человек. Да и не пристало, чтобы яремника, как княжича, звали.
Княжич! Еленька едва не ахнула. Ей княжича в рабы отдали! Хитер старый Лунь, подольститься хочет. Небось, уже коврик для нее приготовил. Думает, обмякнет Еленька, на дары польстится и сама ему тепленькая в руки дастся. Ан не бывать этому! Она без боя ни капельки крови своей не отдаст. А на другое старый хрыч пусть даже и губу свою отвислую не раскатывает!
– Что ж мне с тобой делать, Огнедар? – вслух потужила Еленька. – Княжича, чай, к грязной рабской работе не приставишь. Ты делать-то что умеешь?
– Да сызмальства только тем и занимался, что ратничал. Из лука могу на лету лебедя подстрелить. С рогатиной на медведя ходить умею. Ну и в бою мечом тоже махать горазд.
– Что ж ты себя-то не защитил, коль так машешь им здорово? – брякнула Еленька и покраснела: не всяко лыко в строку, не всяко слово к месту. Негоже такое было говорить: воинская удача не всегда лицом поворачивается, иногда и гузно свое показывает.
Глаза пленника сверкнули, словно оправдывая имя, которое он себе измыслил.
– Прости, Огнедар, – нехотя повинилась Еленька. – Нехорошее я сказала. Но скажешь – не воротишь, отрубишь – не приставишь. Прости мне глупое мое слово.
– Прощаю, – Огнедар склонил голову перед Еленькой. – А не защитил я себя, потому что у супротивника моего был меч заговоренный, самим Серебряным Лунем зачарованный. Он мой булат враз перерубил.
– А что, Огнедар… – Еленька помялась, но все же задала мучающий ее вопрос: – Он, ну, Лунь этот, старик ведь уже?
– Так его же недаром Серебряным, то есть седым прозвали, – пожал плечами Огнедар. – Только сила чародейская вся при нем, на убыль не идет. Напротив, чем старее чародей, тем мощней его силы.
– Понятно, – вздохнула Еленька: и зачем тогда этот гриб сморщенный ее в жены берет? Точно ее кровь на зелья пустить хочет. И осталось бедной Еленьке пожить всего несколько дней: вот пока батюшка пировать будет да ее сговаривать. Ну, и пока ехать ей к жениху ненавистному. А тогда и времени терять ей попусту нечего! Но надо сначала с этим княжичем разобраться.
– А к какой работе меня приставить, вы, Еленира Мечиславовна, не беспокойтесь, – словно угадав мысли девушки, сказал Огнедар.
– Это почему еще?
– Так раз я ничего, кроме ратного дела, не умею, ваш жених меня к вам стражем приставил. «Будешь, – говорит, – оберегателем для моей нареченной невесты. Глаз с нее не спускай! Блюди пуще души своей!»
Вот те раз! Попала, как кур в ощип!
– А это… Огнедар, – осторожно поинтересовалась Еленька. – Что блюсти-то тебя жених мой подрядил?
– Так жизнь вашу, Еленира Мечиславовна! – отозвался пленник. – Клятву с меня магическую взял, чтобы я от вас не отходил, от любой напасти защищал, в обиду не давал.
– А-а! Ну это можно, – чуть расслабилась Еленька. – Так уж и быть, блюди, раз поклялся. – она махнула на своего свеженарисовавшегося телохранителя шелковым платочком. – Ты покамест отдыхай тут, обвыкайся. Жди, когда я тебя к себе позову. Вот позову, ты и начнешь блюсти. 
И она выпорхнула во двор. Да, надо брать ноги в руки, насупившись, решила Еленька. Времени в обрез, а тут еще этот блюдун на ее голову свалился! Как же ей с таким репьем от веночка своего избавляться? А время поджимало.

Артын обнаружился на заднем дворе, где вместе с другими стражниками весело гоготал над какой-то шуткой. Еленька тут же позавидовала и закипела в душе: «Весело ему, ироду, а то, что меня в жертву батюшка принести хочет, это ему хоть бы хны!»
– Артын Всеславович! Подьте-ка сюды! – холодно приказала Еленька своему ухажеру.
Тот весело оскалился, подмигнул дружкам, поклонился, небрежно откинул на плечи темно-русые волосы и пошел вслед за Еленькой по тропинке между амбарами, овином и другими постройками. Хозяйство у воеводы Друтича было знатное. Одних стад было как пальцев на правой руке, а сел в подчинении и того поболе. 
Тропинка привела их к баньке, что стояла у самой речки в отдалении от других построек. В баньке жил банник, да такой злющий, что даже сам воевода его побаивался. То камнем из каменки выстрелит, то кипятком ошпарит, короче, беда, а не банник. Как только ни задабривали нечисть зеленобородую! Новый веник и водичку чистую ему завсегда после мытья в бадейке оставляли, а если гости были, то и хлебушка ему краюху клали. Но все было без толку. А когда паскудный банник из-за полка лапу высунул да за ногу кума воеводиного цапнул – да так, что того только через час смогли квасом отпоить, так заикался – тут уж воевода осерчал и приказал новую баню ставить, в другом месте. А старую баньку забросили. Уж советовали воеводе старую-то подпалить, но тот остерегался. А вдруг банник выживет: ведь чего нечисти-то сделается? И тогда еще пуще озлится? Или в новую переберется? И толку тогда?
Так что банька стояла заброшенная в зарослях малины и черемухи, смотрела исподлобья на редко проходящих мимо нее людей и хмурилась. Даже гадать в ней никто не осмеливался, так боялись нечистика.
Зато для свиданий место это годилось лучше любого другого. В начале весны черемуха дурманила приторно-сладким запахом, а потом живущий в ней соловей начинал сводить с ума своими трелями. А летом и того краше: пока ждешь дорогого человека, можно и малинку общипать. Однако сейчас Еленька выбрала это место не из-за его романтичности, а из чисто утилитарных целей: никто их там с Артыном не мог подслушать.
– Зачем звали, Еленира Мечиславовна? – сощурившись на девушку, поинтересовался Артын. Он привалился богатырским плечом к углу баньки. Банька крякнула, но сдюжила.
– Значит, Еленира да еще и Мечиславовна? –  чуть с угрозой спросила Еленька, глядя, как ее визави грызет сорванную травинку.  – А ведь неделю назад Еленюшкой была. Или забыл, как под окошком ходил, как слова разные шептал? 
Артын вздохнул. Выплюнул травинку. Потянулся и сорвал новую.
– Шептал. Ходил, – нехотя признался он. – Ну так вы тогда свободной были, Еленира Мечиславовна, а теперь вы невеста.
– И что? – удивилась Еленька. – Я же тебе жениться не предлагаю.
– А что вы предлагаете?
Еленька смутилась. Вот как этому тугодуму намекнуть-то на то самое?
– Артынушка! – ласково завела Еленька. – А помнишь, как ты меня называл?
– Помню, Еленира Мечиславовна!
Тьфу ты! Вот остолоп! Еленька погасила гневный пламень во взоре и продолжила обольщать бывшего ухажера:
– А сейчас чего же так не зовешь?
– Да как я могу, Еленира Мечиславовна? Когда вы почти жена чужая.
– Тебя-то это каким боком касается? – не выдержала Еленька. – От тебя убудет меня приласкать? А еще клялся-божился мне кой-чего показать! И?
Артын едва не поперхнулся травой. Заплевался, закашлялся.
– Чур меня! Вы как хотите, Еленира Мечиславовна, но я играть с огнем не желаю!
– Да каким огнем, Артын?
– Да с таким! Вас кто замуж-то за себя берет? Чародей! Сам Серебряный Лунь!
– Так не тебя берет! А меня!
– Так об том и речь! А ежели он узнает, что я вас пару раз прижал… – Артын втянул голову в плечи, испуганно оглянулся и понизил голос, – у овина. 
– Один раз у овина, – начала загибать пальцы Еленька. – Другой раз у курятника. Третий раз…
– Потише, Еленира Мечиславовна! – еще пуще заоглядывался Артын. – Прощения прошу за прежние вольности…
– Да какие вольности? – вскричала раздосадованная Еленька. – Ну облапил пару разков. И один раз поцело…
– Тише, умоляю! – зашипел трагическим голосом Артын. – А вдруг услышит?
– Да кто?
– Кто-кто! Жених ваш, Лунь этот Серебряный. Как бы он меня не… Нет уж! Дудки! Вы как хотите, Еленира Мечиславовна, но я на енто не согласный!
– На что на енто? 
– А мало ли что чародей со мной сделает?
– Да ничего не сделает!
– Да откуда вы знаете?
– Заячья ты душа, Артын! 
– И ничуть не заячья! То ж чародей! Вот пусть бы даже кузнец Велигор меня на бой вызвал – и пошел бы! А он одним пальцем подкову согнуть может. Но чародей – нет! Чур меня, Чур!
Еленька смотрела на Артына с обидой, гневом и презрением. Хорош ухажер! Не мужик, а баба! 
– А вот если ты меня сейчас не обнимешь и не приласкаешь, Артын, – решилась Еленька на отчаянный шаг, – тогда точно Серебряному Луню скажу, что ты полюбовником моим был. И он так сделает, что у тебя все то, что ты мне показать грозился, отсохнет.
Артын аж с лица спал. 
– За что губите, Еленира Мечиславовна? – жалобно прошептал он и нервно зажевал травинкой во рту.
– Выбирай, Артын! Или ты сейчас же… ну то, что ты там обещался, сделаешь, или я чародею нажалуюсь.
Артын смотрел на Еленьку, нахмурившись, что-то явно прикидывая в голове. Потом, видимо, выбрал из двух зол меньшее, потому что выплюнул всю травяную жвачку и решительно произнес:
– Не-а, не буду! Чародей-то поймет, что вы девушка нетронутая, и не поверит никакому навету. А то что облапил там или даже поцеловал…
У Еленьки от гнева сами собой пальцы сложились в кулак. Она уже стала было примериваться, по какой части физии сподручней дать Артыну, когда вдруг откуда-то раздался глухой замогильный голос:
– Все вижу. Все знаю. За то что тискал и целовал мою невесту, Артын, не встанет у тебя теперь целых пять лет. 
– А-а! – дурным голосом завопил Артын, схватился правой рукой за подвергшийся страшному прогнозу орган и чесанул прямиком через малинник куда подальше от Еленьки и страшного места.