Пленница хрустальных снов

Лилия

Последнее, что я помнила из своего мира — это тепло. Тепло солнца, пробивающееся сквозь кружево хвойных ветвей, и запах — терпкий, смолистый, пьянящий аромат хвои, нагретой за день. И еще — пронзительный, одинокий крик ястреба, режущий высокое лазурное небо. Я шла, погруженная в свои мысли, поглощенная тишиной леса. В руках — небольшая кирка и корзина. Отец, лучший травник в наших краях, просил раздобыть корень мандрагоры. Говорил, старые пещеры у подножия Седой Горы — лучшее место для таких вещей.

Я действительно забрела слишком далеко. Воздух в пещерах стал холодным и влажным, свет сзади превратился в далекое, блеклое окошко. Камни под ногами были скользкими от мха. И тогда я ее увидела — мандрагору, почти идеальный экземпляр, ее листья, похожие на темно-зеленые язычки, слабо светились в сумраке.

Я потянулась за ней, забыв об осторожности. И земля ушла из-под ног.

Это был не обвал, не грохот камней. Нет. Это было тихо и ужасающе. Пол подо мной просто растворился, словно его никогда и не было. Оказалось, я стояла не на камне, а на иллюзии, на изумительно сплетенном ковре из теней и магии, прикрывавшем бездонную яму.

Я падала. Не в пропасть, а в тишину. Такую густую, что она давила на уши. Лишь свист ветра, набирающего скорость, оглушал меня. В глазах темнело, сердце колотилось где-то в горле, бессильное и перепуганное.

Потом — удар. Но не о камень, не о что-то твердое и ломающее. Нет. Он был упругим, эластичным, словно я упала на гигантскую паутину, сплетенную из теней. Она поддалась, амортизировала, задержала мое падение на несколько мучительно-долгих секунд, а затем так же мягко опустила на холодный, шершавый камень пола.

Тишина вернулась, но теперь она была иной. Давящей. Абсолютной. Слепящая тьма обволакивала меня, лишая ориентации. Я лежала, не в силах пошевелиться, всей кожей впитывая запахи этого места: сырость, вековую плесень, влажный камень и что-то еще… чужое, металлическое, щекочущее ноздри. Запах магии и опасности.

В этой тьме зажглись глаза. Сначала одна пара. Багровые угли, пылающие на уровне моего лица. В них читалась дикая, хищная жажда. Потом — вторая. Холодные, фиалковые звезды. Они горели ровно, безжалостно, оценивающе.

От них исходил легкий шелест. Не шагов. Нет. Это был звук скольжения по камню невероятно дорогих, тяжелых тканей — бархата, шелка, расшитых серебряными нитями.

Я попыталась вскрикнуть, призвать на помощь, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Я попыталась отползти, оттолкнуться от холодного камня, но мои конечности не слушались. Они стали ватными, тяжелыми, будто все мои мускулы вдруг размякли под воздействием невидимых пут. Какая-то магия сковывала меня, оставляя лишь возможность дышать и смотреть.

— Повезло, — прозвучал голос. Низкий, бархатный, с легкой, шипящей ноткой, будто змея, пробуждающаяся от сна. Он исходил от тех, чьи глаза пылали алым. — Совсем дикарка. Свежая. Пахнет солнцем и страхом. Забавно.

— «Свежесть» не показатель качества, Кшельхер, — ответил второй голос. Он был холодным, точным, выверенным. Каждое слово было отполировано, как стальной шарик, и брошено на мраморный пол с идеальной дикцией. В нем не было ни капли эмоции. — Но структура… да. Любопытная. Пластичная. Готовый сосуд.

Два силуэта склонились надо мной, вырисовываясь из мрака. И я увидела их. Неземную, отталкивающую и завораживающую красоту. Острые, изысканные черты лиц, бледную, почти синеватую кожу, тонкие губы и длинные, заостренные уши. Тот, что назван Кшельхером, — с гривой белоснежных волос, ниспадающих на мощные плечи. На его лице играла хищная, самоуверенная ухмылка. Второй, Зейтарн, — с волосами, убранными в безупречно строгий пучок, обнажавшим высокий лоб и бесстрастные черты. Его глаза не выражали ничего, кроме холодного, аналитического интереса. Он смотрел на меня так, словно я была редким, незнакомым насекомым, которое он вот-вот препарирует.

Кшельхер протянул руку. Его длинные пальцы были унизаны массивными перстнями с рубинами, темными, как запекшаяся кровь. Он коснулся моей щеки. Его прикосновение обожгло, будто от прикосновения раскаленного металла. Я вздрогнула, но не смогла отстраниться.

— Будет тебе у нас хорошо, дикарка, — прошептал он, и в его бархатном голосе звенела сладкое, ядовитое обещание. — Скоро забудешь свой жалкий лес. Станешь матерью великого воина. Выносишь мне наследника, достойного моего дома.

Мое сердце бешено заколотилось, пытаясь вырваться из груди. От ужаса перехватило дыхание.

Зейтарн фыркнул. Звук был сухим, презрительным, словно скрип ветки по камню.
— Великого правителя и стратега, — поправил он ледяным тоном. — Если, конечно, твоя привычная порывистость не испортит всё, как это обычно бывает. Ты всегда действуешь раньше, чем думаешь, Кшельхер.

— Моя «пылкость» — это и есть сила, Зейтарн! — голос владельца алых глаз загремел, заставив воздух вибрировать. — Та самая сила, что сметает хлипкие карточные домики твоих схем!
— Мои «схемы», — холодно отрезал Зейтарн, — Это то, что веками удерживает наш Дом у власти, в то время как твой род проливает кровь в пыльных, никому не нужных тоннелях, воюя со слепыми трогглодитами.

Они спорили. Спорили прямо надо мной, лежащей ничком на холодном камне, беспомощной и перепуганной. Они говорили обо мне так, будто я была не живым существом, а вещью. Неодушевленным предметом их бесконечного, ядовитого диспута. Ужас сковал меня ледяными тисками, парализовал сильнее любой магии. Я не понимала всех слов, не знала, что такое «Дом» или «трогглодиты», но общий смысл был кристально ясен, как лед в глубине пещеры.

Я стала их добычей. И у них были на меня планы. Чудовищные, непостижимые планы.

Меня не поволокли по коридорам, не бросили в темницу. Магия снова обволокла меня, и я ощутила головокружительное смещение, словно мир провалился куда-то сквозь меня. Когда ощущение движения прекратилось, я стояла посреди комнаты.

Комната, которая ослепила своим ложным, неестественным великолепием после давящего мрака пещер. Стены были не из камня, а из живого, пульсирующего изнутри мягким фиолетовым светом кристалла. Они переливались, искрились, отражая свет причудливых светящихся грибов в вазах из черного обсидиана. Под ногами стелился густой, шелковистый ковер. В воздухе витал дурманящий, сладкий аромат ночных цветов, смешанный с все тем же металлическим запахом магии.
*****************************************************
Дорогие мои! Рада вас приветствовать в новом литмобе "Темное искушение"

Первые дни слились в один непрерывный кошмар. Я металась по комнате, ощупывая стены, ища хоть щель, хоть зазор, хоть намек на выход. Но кристаллы были гладкими и монолитными. Двери не было. Вернее, она была, но появлялась лишь тогда, когда кто-то решал войти, возникая из ниоткуда в стене и так же бесшумно исчезая. Я почти не ела, не спала, прижималась в углу, вслушиваясь в тишину, разбавленную лишь тихим, навязчивым гудением кристаллов. Надежда таяла с каждым часом, сменяясь леденящим оцепенением.

А потом они начали приходить. Порознь. Словно по некоему ужасному, молчаливому расписанию, установленному их соперничеством.

Первым появился Кшельхер. Дверь возникла беззвучно, и он вошел, заполнив собой пространство. В его руках была небольшая черная чаша, полная спелых, иссиня-черных ягод. Они пахли крепким вином, грозами и чем-то дурманящим.

— Кушай, дикарка, — сказал он, усаживаясь на резной табурет из темного дерева без всякого приглашения. Его багровый взгляд скользнул по мне. — Тебе нужны силы. Настоящие силы. Чтобы выносить моего сына. Он будет сильным, как ураган. Сметет всех на своем пути.

Я молчала, сжимая в кулаке край своего нового, струящегося платья, не в силах отвести от него взгляд. Мой страх, казалось, лишь разжигал его. Он ухмыльнулся, широко и самоуверенно.

— Не бойся. Зейтарн сулит тебе скучное будущее в пыльной библиотеке, рядом со своим бледным, хилым наследником. Я же дам тебе вкусить настоящую силу, настоящую власть! Мои воины будут петь песни о том, кто родится из тебя. Они будут славить его имя и имя его матери!

Он говорил громко, его голос гулко отзывался от кристальных стен, и у меня было стойкое ощущение, что он говорит не только для меня. Он бросал вызов. Обращался к невидимому сопернику, который, как он, должно быть, знал, тоже слушает.

На следующий день, словно по часам, пришел Зейтарн. Он появился бесшумно, уже стоя посреди комнаты, изучая свиток с пульсирующими рунами, парящий в воздухе перед ним. В его руках была тонкая, ажурная миска из матового серебра, от которой поднимался легкий, дымчатый пар. От нее пахло мятой, полынью и холодным, выверенным металлом.

— Это укрепит твой дух и очистит кровь от поверхностной скверны, — заявил он, не глядя на меня, ставя миску на низкий столик из слоновой кости. Его холодные фиалковые глаза на мгновение остановились на мне, сузились. — Не слушай сладкие, примитивные речи Кшельхера. Его род исторически известен своей необузданностью и недостатком интеллекта. Его «ураган», — он произнес это слово с ледяным презрением, — Сметает все на своем пути, не разбирая, где союзник, а где враг. Ты хочешь, чтобы твой ребенок был безмозглым орудием разрушения?

Он не ждал ответа. Его взгляд был взглядом ученого, наблюдающего за реакцией подопытного организма на новый препарат.

— Ты будешь матерью архитектора. Творца. Того, кто выстроит новую, идеальную эру для нашего народа. И для этого нужен не грубый хаос, а порядок. Ясность. Чистота. Дисциплина. Всего того, в чем так катастрофически нуждается мой оппонент.

Они приходили снова и снова. Их визиты стали ритуалом, отмеряющим время в моей новой жизни. Кшельхер — с дарами, будоражащими кровь, с громкими историями о подвигах, с горящими глазами и щедрыми, ничего не значащими обещаниями защиты. Зейтарн — со своими зельями, с бесстрастными, логичными доводами, с убийственным презрением к «варварским» и «неэффективным» методам соперника.

Их колкости друг о друге были отточены, как эльфийские клинки, и ядовиты, как слюна темного паука.

Я была полем их битвы. Аудиторией для их проповедей. Зеркалом, в котором каждый жаждал увидеть подтверждение своей правоты и ущербность оппонента. И поначалу всепоглощающий ужас постепенно начал обрастать странным, холодным, кристальным налетом. Налетом понимания.

Я была ничем для них. Сосудом. Инкубатором. Вещью.

Но именно это и делало меня по-настоящему невидимой. Они смотрели сквозь меня, видя лишь отражение собственного тщеславия и ненавистную тень друг друга.

И в гулкой, натянутой тишине, что оставалась после их уходов, я начала прислушиваться. Не только к словам, но и к тому, что скрывалось между ними. К той лютой, непримиримой ненависти, что была крепче самой закаленной стали. К тому слепому, самовлюбленному тщеславию, что делало их более беспомощными, чем летучая мышь в свете дня.

И вот однажды они пришли ко мне вместе. Их совместный визит заставил мое сердце упасть куда-то в пятки и забиться там, как перепуганной птице.

Зейтарн вошел первым. Высокий, до неприличия худой, его черная кожа отливала синевой, как крыло ворона. Длинные белые волосы были убраны в строгий пучок, обнажая острые, нереально совершенные черты лица. Его магические одежды были темны и строги, лишь на плече сверкала аграфом-пауком из сапфиров. Он был воплощением холодного, расчетливого интеллекта.

Вслед за ним, как тень и одновременно как его полная противоположность, плыл Кшельхер. Он был ниже, но шире в плечах, движенья его были плавными, грациозными и смертельно опасными, как у большого кота. Его белые волосы ниспадали водопадом на плечи, а в ушах и на пальцах сверкало золото и рубины, цвета крови и власти. Его доспехи из закаленного хитина были искусно вырезаны, облегая мускулистое тело.

— Дикарка, — голос Зейтарна был похож на скольжение стали по льду. Он никогда не называл меня по имени. — Ты, кажется, привыкла к нашему гостеприимству.

Кшельхер усмехнулся, низко, бархатно. Его взгляд скользнул по мне, обжигающе медленный.
— Не пугай её, Зейтарн. Цветок нельзя держать в вечном холоде. Ему нужно… тепло.

Я молчала, сжимая складки платья влажными от пота ладонями.

— Мы пришли предложить тебе величайшую честь, — продолжил Зейтарн, приближаясь. Его длинные, тонкие пальцы провели по воздуху, и кристалл на стене вспыхнул ярче, откликаясь на его прикосновение. — Ты станешь колыбелью для нового начала. Для наследника одного из наших Домов.

Мир сузился до точек их светящихся глаз. У меня перехватило дыхание.

— Мы не смогли прийти к соглашению, чей Дом более достоин этого дара, — Кшельхер подошел с другой стороны, отрезая мне путь к отступлению. — Наши прорицатели и маги сошлись в одном. Твоя поверхностная кровь, дикарка, странным образом чиста и пластична. Она идеально примет семя дроу и даст сильное, живучее потомство. Оно не будет вырожденным.

«Потомство». «Семя». Они говорили об этом как о селекции скота.

— Но чье именно? — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо.

Зейтарн улыбнулся. Это было страшнее любой угрозы.
— Остроумный вопрос. Мы нашли… решение, обоюдное. Мы оба дадим тебе свою силу, свою сущность. А могущественная магия решит сама, чье семя окажется сильнее, чей наследник родится в этом теле. Это будет испытание. Пари. На самое ценное, что есть у нас.

У меня закружилась голова. Они не просто хотели использовать мое тело. Они превращали сам акт зачатия, саму мою сущность в поле битвы для своего мужского тщеславия, в ставку в своей бесконечной игре за власть.

Кшельхер протянул руку, и его пальцы коснулись моей щеки. Прикосновение было обжигающе горячим.
— Не бойся, Лилия, — он впервые назвал меня по имени, и от этого по спине побежали мурашки. — Ты будешь окружена заботой. Ты станешь самой драгоценной жемчужиной в наших сокровищницах. Матерью будущего правителя.

Его слова были сладки, но в глазах я читала лишь голод. Голод победы. Они не спрашивали моего согласия. Оно не имело значения.

Они заставили меня лечь на ложе из шелков и мехов. Встали по обе стороны, и воздух затрещал от сконцентрированной магии. Зейтарн воздел руки, и вокруг нас вспыхнули руны, холодные и синие, как полярное сияние. Кшельхер произнес что-то на своем шипящем языке, и от его рук потянулись струйки багрового дыма.

Я чувствовала, как магия впивается в меня, пронизывает насквозь. Это не было больно. Это было… всепоглощающе. Я чувствовала леденящий холод Зейтарна, пожирающий мою волю, превращающий меня в идеальный, стерильный сосуд для его гениальной, бездушной крови. И я чувствовала обжигающий жар Кшельхера, жаждущий поглотить, заполнить собой все вокруг, утвердить свое право силой и страстью.

Две силы столкнулись во мне, боролись, сплетались в невыносимом противоречии. Кристаллы в стенах запели, завыли на разных нотах, их свет мерцал, переходя от фиолетового к кроваво-красному и обратно.

Я зажмурилась, пытаясь сбежать в себя, но и там настигали их сущности. Холодный, безжалостный разум одного и огненная, разрушительная воля другого.

И тогда, в самый пик этой бури, сквозь боль и унижение, ко мне прорвалось иное чувство. Миг абсолютной, животной ясности.

Они оба вложили в меня частичку себя. Частичку своей силы.

Вихрь стих. Руны погасли. Дым рассеялся. Я лежала, обессиленная, дрожащая, чувствуя внутри странное, двойное жжение — лед и пламя, сплетенные воедино.

Они смотрели друг на друга, и в воздухе висела тихая, звенящая ненависть. Пари было заключено. Игра началась.

— Отдыхай, дикарка, — бросил Зейтарн, разворачиваясь к выходу. Его лицо было маской. — Тебе понадобятся силы.

Кшельхер задержался на мгновение. Его взгляд упал на мой еще плоский живот, и в его багровых глазах на миг мелькнуло нечто неуловимое. Не триумф, не ненависть. Нечто почти… нежное.

Но это мгновение прошло. Он повернулся и скрылся в темноте за дверью.

Я осталась одна. В моей роскошной тюрьме. В тишине, нарушаемой лишь тихим, навязчивым гудением кристаллов. Я медленно поднесла руку к животу. Ничего нельзя было почувствовать. Ничего, кроме чужой, чудовищной силы, пустившей во мне корни.

И тихого, едва рожденного шепота инстинкта, который говорил мне, что теперь я не просто пленница. Я — приз. Я — поле битвы и у меня под сердцем растет семя величайшего раздора в истории этих проклятых пещер.
*********************************************************************
Дорогие мои. Хочу познакомить вас с одним из участников нашего литмоба 

Дорогие мои, давайте познакомимся с нашими героями....

Лилия

Зейтарн

Кшельхер

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к отзвукам их уходу. Стук каблуков Зейтарна по хрустальному полу — отрывистый, точный, как удар кинжала. И почти бесшумное скольжение Кшельхера, чьи шаги поглощала сама тьма. Дверь за ними не захлопнулась, а просто перестала существовать, снова став частью резной стены. Я была одна. Снова.

Тишина после магической бури была оглушительной. Воздух все еще вибрировал, пах озоном и расплавленным металлом. Я вдохнула глубоко, и спазм прошел по моему телу — судорожная дрожь, которую я сдерживала, пока они были здесь.

Я медленно подняла руки перед лицом, они тряслись. На запястьях краснели легкие следы — от моих же пальцев, впившихся в кожу, чтобы не закричать, не заплакать, не выдать тот ужас, что сковал меня изнутри.

«Сосуд. Арена. Колыбель».

Их слова эхом отдавались в черепе, раскаленными иглами вонзаясь в сознание. Я сжала веки, пытаясь выкинуть прочь память об их взглядах — холодном, оценивающем взвешивании Зейтарна и пожирающем, жаждущем обладания взгляде Кшельхера. Они видели не меня. Они видели землю, удобренную для посева.

Но что-то внутри уже начало меняться. Первый шок прошел, уступая место странному, леденящему спокойствию. Яд отчаяния кристаллизовался, превращаясь во что-то твердое и острое. Холодное семя мести.

Я не хотела этого. Ни их внимания, их «чести», их проклятого наследника. Я хотела солнца. Я хотела слышать шелест листьев, а не зловещий гул кристаллов. Я хотела запаха дождя и земли, а не этого удушливого аромата ночных цветов и магии.

Повернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладный шелк подушки. И замерла.

Стена напротив… светилась.

Не равномерным фиолетовым светом, как обычно. Ритмичными, едва уловимыми всполохами. Они синхронизировались с ударами моего сердца. Ударилось сердце — кристалл ответил слабой голубоватой вспышкой там, где его касалась тень от вазы. Еще удар — еще всполох, уже в другом месте, чуть ярче.

Я задержала дыхание. Свет замер, затаился. Я выдохнула — и по стене пробежала слабая, дрожащая волна сияния, точно кто-то провел невидимой рукой по шершавой поверхности кристалла.

Сердце ушло в пятки. Это были они, их магия. Их сущность, вплетенная в меня, теперь резонировала с этими проклятыми камнями. Зейтарн говорил, что кристаллы — основа могущества его Дома. Они хранили энергию, усиливали чары. А теперь… теперь они откликались на хаос внутри меня.

Я медленно поднялась и подошла к стене. Рука сама потянулась прикоснуться к шершавой, прохладной поверхности. В момент, прежде чем пальцы коснулись камня, я почувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев, странный ток, идущий из глубины живота.

Я дотронулась, мир взорвался тишиной.

Не звуковой, а внутренней. Словно все мои страхи, вся боль, весь ужас были на мгновение поглощены, втянуты кристаллом. И в ответ из него хлынуло… ощущение. Не образ, не слово. Чистое, безразличное ощущение древней, неумолимой силы. Силы, которой было абсолютно все равно, кто к ней прикасается — дроу, эльфийка, раб или паук. Она просто была. Существовала. Молчаливая, колоссальная, бесконечно старая.

Я отдёрнула руку, как от огня. Свет в кристалле погас, вернувшись к своему обычному, ровному свечению.

Я отступила назад, к ложу, и села, не чувствуя под собой ног.

Они думали, что вложили в меня лишь свое семя. Семя раздора. Но они впустили меня в самый источник своей силы. И источник… отозвался.

В горле пересохло. Мысли неслись, сталкиваясь, опережая друг друга.

— Хорошо, — прошептала я так тихо, что это было похоже на шелест шелка. Голос звучал чужим, спокойным, почти твердым. — Хорошо. Вы хотите игры? Вы получите ее.

Я не знала, что во мне растет. Чье семя взяло верх. Это уже не имело значения. Потому что это был мой ребенок.

Я закрыла глаза, и на внутренней стороне век заплясали световые пятна — отголоски могущества, спавшего у меня под сердцем.

Золотая клетка внезапно обрела новое измерение. Ее прутья были все так же прочны. Но теперь я знала, что они отлиты не из золота, а из тщеславия и жадности двух могущественных дураков.

А против такого металла всегда найдется свой кислотный шепот.

Первая ночь моего нового заточения подходила к концу. Я не спала. Я прислушивалась. К тишине. К себе. К едва уловимому гулу кристаллов, что теперь звучал как колыбельная или как боевой марш.

И ждала. Ждала, когда придет первый из них. Чтобы посмотреть в его глаза и начать свою партию в этой игре.

Следующие несколько дней были похожи на жизнь внутри драгоценного пузыря, медленно тонущего в смоле. Время потеряло привычный ход, его отметками стали лишь сменявшие друг друга слуги — безликие, молчаливые дроу в темных одеждах, приносившие еду, убирающие покои, меняющие цветы в вазах. Они не смотрели на меня, не отвечали на вопросы. Они были лишь продолжением мебели, частью иллюзии.

Я ела без аппетита, пила воду, заставляя себя глотать каждый кусок, каждый глоток. Мое тело было больше не моим. Оно стало крепостью, арсеналом, и его нужно было содержать в порядке. Я спала урывками, просыпаясь от странных снов, в которых лед и пламя сплетались в причудливые узоры, а кристаллы пели на языке, который я почти что понимала.

И я ждала. Каждый звук за стеной, каждое движение света заставляло сердце замирать. Кто придет первым? Расчетливый Зейтарн? Или страстный Кшельхер?

Дверь возникла из ниоткуда, и в проеме возникла мощная, уверенная фигура Кшельхера. Он нес с собой не просто свое присутствие, а целую ауру — запах кожи, дорогого вина, темной магии и непоколебимой уверенности.

— Лилия, — его голос прокатился по комнате, теплый и властный, заглушая тихую песнь кристаллов. — Я пришел убедиться, что с тобой хорошо обращаются. Что наш… драгоценный груз в безопасности.

Он подошел ко мне, его глаза скользнули по моему лицу, по телу, оценивающе, жадно. Я сидела в кресле у стены, стараясь дышать ровно, изображая покорную усталость. Опустила взгляд, позволив плечам ссутулиться — поза напуганной, сломленной птицы.

— Меня… содержат хорошо, господин, — прошептала я, заставив голос дрогнуть.

Кшельхер усмехнулся, довольный. Он протянул руку, и его пальцы, сильные и горячие, подняли мой подбородок, заставляя посмотреть на него.
— «Господин»? Для тебя, носительница моего наследника, я — Кшельхер. Запомни это. Ты теперь часть моего Дома. Моей силы.

Его пальцы обожгли кожу. Внутри что-то екнуло — не страх, а яростное, мгновенное отторжение. Моего наследника. Он уже был уверен. Уверен до глупости.

— Я… боюсь, — сказала я, снова опуская глаза, играя в его игру. Игру слабой женщины.

Его захват на моем подбородке ослаб, стал почти ласковым.
— Чего ты боишься, цветок? Никто не посмеет причинить тебе вред.

— Не меня… — я сделала паузу, выдерживая момент, позволяя страху на моем лице выглядеть абсолютно реальным. — Его. Зейтарна. Он… он смотрит на меня так, словно я уже мертва. Словно я лишь скорлупа, которую разобьют и выбросят, когда… когда все свершится.

Я рискнула. Грандиозный риск. Но я помнила его взгляд в ту ночь. Нежность? Или просто удовлетворение от удачной покупки?

Кшельхер замер, его лицо окаменело, в глазах вспыхнул настоящий, дикий огонь. Не по отношению ко мне, а по отношению к сопернику.

— Зейтарн, — он произнес имя с таким презрением, что воздух, казалось, зашипел. — Холодный, бесчувственный механизм. Он не способен понять ценность жизни, ценность крови, пульсирующей в жилах. Он видит лишь ресурсы и вероятности.

Он начал медленно прохаживаться по комнате, его энергия заполнила все пространство.
— Он не посмеет тронуть тебя. Пока я жив, ты под моей защитой. Его магия это пыль по сравнению с огнем моего рода. Его наследник? — Кшельхер фыркнул. — Слабое, бледное подобие. Сила моего семени сожжет его хладнокровную уверенность. Ты носишь воина, Лилия. Правителя. И я буду охранять тебя, как величайшее сокровище.

Он говорил громко, уверенно, обращаясь не только ко мне, но и к стенам, к самому воздуху, словно бросая вызов невидимому Зейтарну. Его тщеславие было огромным, шумным, уязвимым. И я увидела первую ниточку. Ту, за которую можно было дернуть.

— Он… он говорил, что его магия древнее, — робко вставила я, подливая масла в огонь. — Что кристаллы слушаются только его волю.

Кшельхер резко обернулся. Его лицо исказила гримаса гнева.
— Он лжет! Эти пещеры помнят силу моего Дома, когда его предки ползали в пыли! Кристаллы? Они реагируют на силу! На страсть! На жизнь! А не на сухие расчеты старого скряги!

Он подошел к стене и с силой ударил по ней ладонью. Кристалл под его рукой вспыхнул не фиолетовым, а глубоким, гневным алым светом, который погас лишь через несколько секунд.

Я затаила дыхание. Он не контролировал это. Он просто… чувствовал и кристаллы отвечали. Так же, как отвечали мне.

— Не бойся его, Лилия, — сказал Кшельхер, уже немного остыв. Он снова подошел ко мне, и в его глазах появилось то самое выражение, которое я заметила тогда. Нежность? Собственничество? Сложно было сказать. — Ты под моей защитой. Запомни это. Ты выносишь моего сына. И ничто не помешает ему занять положенное ему место.

Он повернулся и ушел, оставив после себя запах дыма и вина, а также витающую в воздухе ярость и обещания.

Дверь исчезла.

Я выдохнула, руки снова дрожали, но теперь не от страха, а от адреналина. Это сработало, я тронула струну его гордости, и он зазвучал, как расстроенная лютня, выдавая все свои тайные страхи и ненависть.

Он был силен. Но предсказуем. Как раскаленная лава — мощная, но текущая по заранее известному руслу. Теперь мне нужно было дождаться второго акта. Холодного и расчетливого Зейтарна и сыграть для него совершенно другую мелодию.

Я подошла к тому месту, где Кшельхер ударил по стене. Прикоснулась ладонью к кристаллу. Он был теплым и в его глубине еще пульсировали остатки багрового света.

— Спасибо, — прошептала я ему, не понимая, благодарю ли я кристалл, свою собственную хитрость или слепую ярость Кшельхера.
*******************************************************************
Дорогие мои! Хочу познакомить вас с одним из участников нашего литмоба

Ожидание Зейтарна было иным. Оно висело в воздухе не грозовой тучей, как после визита Кшельхера, а тонкой, невидимой паутиной. Я почти физически чувствовала его взгляд на себе, холодный и аналитический, даже когда его не было в комнате. Он давал мне время. Время осознать свое положение, время проникнуться страхом.

Он появился беззвучно. Не было ни скрипа двери, ни предупреждающих шагов. Просто в один момент я почувствовала ледяное присутствие за спиной и обернулась. Он стоял посреди комнаты, изучая свиток с какими-то сложными чертежами, которые парили в воздухе перед ним. Казалось, он пришел не ко мне, а просто сменил локацию для своих исследований.

— Дикарка, — произнес он, не отрывая глаз от схем. Его голос был ровным, лишенным всякой эмоции, как струя ледяной воды. — Состояние твоего организма удовлетворительно. Матрица жизненных показателей стабильна.

Это было все. Ни вопросов, ни ложной заботы, констатация факта.

Я сидела, склонив голову над вышивкой — бессмысленным занятием, которое я нашла в одном из ящиков. Иголка в моих пальцах не дрожала. Я сделала ее своим щитом. Простота, покорность, тупость.

— Меня… навестил Кшельхер, — сказала я тихо, вкладывая в голос подобранную заранее смесь страха и подобострастия.

Зейтарн не поднял глаз. Его длинные пальцы пошевелились, и одна из схем увеличилась, испещряясь новыми рунами.
— Это ожидаемо. Его порывистость и потребность демонстрировать мнимую силу известны. Надеюсь, он не напугал тебя своими бессмысленными театральными жестами?

«Мнимую силу». Семя. Я ухватилась за него.

— Он… говорил, что его наследник будет сильнее. Что его огонь сожжет… — я искусно запнулась, будто боясь даже произнести это.

Наконец-то Зейтарн оторвал взгляд от свитков. Его глаза уставились на меня, и я почувствовала, как холод проходит по коже. Это был взгляд хирурга, видящего лишь анатомию, а не человека.
— Сожжет? — он повторил с легкой, ядовитой усмешкой. — Примитивная метафора, достойная его уровня. Сила это структура. Порядок. Гармония. Его «огонь» — это вспышка плесени в темноте, которая гаснет, не оставив ничего, кроме запаха гари.

Он сделал шаг ко мне, и его тень упала на меня, неся с собой леденящее безразличие.
— Ребенок, которого ты носишь, будет воплощением совершенства. Продуктом тщательнейших расчетов и многовековой селекции. Его магический потенциал предопределен. Его право на власть неоспоримо. В отличие от порывистого выброса эмоций, который пытается произвести на свет Кшельхер.

Он говорил не со мной. Он читал лекцию неодушевленному предмету. Мне это было на руку.

— Но… он сказал, что кристаллы отвечают на его страсть, — продолжала я, играя в глупую и напуганную посредницу. — Он ударил по стене, и она… загорелась красным.

Зейтарн замер. В его холодных глазах мелькнуло нечто — не гнев, а скорее… научный интерес, смешанный с презрением.
— Кристаллы, — произнес он с ударением на каждом слоге, — Это не домашние животные, чтобы отзываться на грубую силу. Они — совершенные резонаторы, накопители. Они отвечают на порядок. На чистую, структурированную волю. То, что он принял за ответ, это всего лишь хаотичный выброс энергии, сродни тому, как грибница светится под ногой идиота. Он не управляет ими. Он их оскверняет.

Он подошел к той самой стене, которую касался Кшельхер. Его тонкие пальцы, не касаясь поверхности, провели в воздухе сложную последовательность. Кристаллы под его руками отозвались ровным, глубоким, фиолетовым сиянием, которое выстроилось в идеальные геометрические узоры, медленно пульсирующие в такт его беззвучному счету.

Это была не просто демонстрация. Это был урок. Урок превосходства.

— Его притязания смехотворны, — холодно заключил Зейтарн, поворачиваясь ко мне. — Его «наследник», если таковой и родится, будет ущербным. Мутантом, неспособным удержать в себе магию, которую он так жаждет. Он сгорит изнутри, это не предсказание. Это математическая вероятность, равная девяноста семи процентам.

Он смотрел на меня, и я понимала, что он ждет реакции. Страха? Благоговения? Я опустила глаза, делая вид, что потрясена его уверенностью и его магией.

— Я… я понимаю, господин, — прошептала я. — Ваша сила… она такая… ясная.

В его взгляде промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он кивнул, как учитель туго соображающему ученику.
— Запомни это. Ты сосуд для будущего архитектора реальности. Не позволяй примитивным инстинктам и грубым угрозам вводить тебя в заблуждение. Твоя безопасность гарантирована моей волей и моим расчетом. Ничто не угрожает тебе, пока ты полезна.

«Пока ты полезна». Ключевая фраза. Честная, леденящая и абсолютно предсказуемая.

Он повернулся, чтобы уйти, его свитки свернулись и исчезли в складках одежды.
— Отдыхай. И не трать силы на беспокойство. Исход предопределен.

Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя ощущение стерильной пустоты и запах остывшего металла.

Я осталась сидеть, игла замерла в моих пальцах. Два визита. Два разных яда.

Кшельхер предлагал защиту, основанную на жажде обладания и огненной ярости. Он видел в ребенке свое продолжение, свою победу.

Зейтарн предлагал безопасность, основанную на холодной логике и расчете. Он видел в ребенке идеальный продукт, доказательство своего превосходства.

Оба были слепы. Оба видели лишь свое отражение в моем животе.

Я медленно поднялась и подошла к стене. К той самой, что отвечала и на ярость Кшельхера, и на холодный порядок Зейтарна.

Я прикоснулась к ней ладонью, не пытаясь ничего вызвать, просто прикоснулась.

И в ответ кристаллы замерцали. Не фиолетовым светом порядка и не алым светом ярости. А мягким, глубоким, почти что живым сиянием, в котором угадывались оба оттенка, сплетаясь во что-то третье. Что-то новое.

— Они оба ошибаются, — прошептала я тихо, так, чтобы слышали только я и кристаллы.