Пленница Кощея

Тьма вилась над Черным лесом — мостом между Явью и Навью. Под ногу снова яма подвернулась, и я чуть не свалилась, да за ветку ухватиться успела. Нога загудела от боли, но делать нечего — я дальше поковыляла, вслед за тонкой фигуркой Милавы, в темный плащ укутанной. Вдруг девица остановилась и обернулась ко мне, блеснули в голубых глазах слезы, да такая боль в них стояла, что сердце мое сжалось.

— Не надо вам, нянюшка… идти со мной, — говорит, а у самой губы дрожат от страха, и пальчики от холода уже синие.

Ох, бедная моя девочка! Такая молоденькая, такая добрая, и за что же ей такая ужасная участь — в замке Кощеевом заживо схорониться?

— Как же я тебя оставлю, деточка? — проскрипела, кое как сдерживая слезы. — Неужели одну отпущу в этот проклятый лес?

При взгляде на высокие ели, которые раскинули во все стороны усыпанные крупными иглами лапы, сердце похолодело, но отступать теперь некуда.

Я оглянулась, клятвенно себе пообещав, что это в последний раз. За широким полем еще толпился народ. Мужики — кто с факелами, кто с вилами — стерегли, чтобы мы не сбежали. Из баб кто плакал украдкой, а кто провожал недобрым взглядом. Не любили меня люди, да только Милавушку то за что сгубили? Добрее нее никого во всей округе не сыскать.

— Идем, милая, — я взяла ее за руку и повела в чащу. — Я впереди, а ты позади. Если зверь какой-нибудь выпрыгнет или чудовище, так я отвлеку, а ты беги, беги без оглядки.

— Возвращайся, нянюшка, — заупрямилась Милава и даже ножкой притопнула.

— Не перечь старшим! — я тоже характер показать умела, да только с девочкой своей любимой, почти родной, раньше никогда так не разговаривала. Она вздрогнула, побледнела еще сильнее, потом опустила голову и молча пошла следом.

Так-то лучше! Пройдем по кромке леса на восток — может, и не тронет никто. А как рассвет, выберемся и… ох, не знаю, куда податься. Сестры мои все — ведуньи окрестных деревень, — давно мертвы, а кому еще пойти? Может, в каком-нибудь селе да примут — мое искусство всегда в цене, сказки да былины все послушать любят, на кусок хлеба себе заработаю. А не примут — так мне бы только Милавушку пристроить, а потом и помереть можно со спокойной душой.

Шли мы долго. Милава вскоре всхлипывать начала, да и мои старые кости заныли. Эх, по молодости кошкой дикой по лесу скакала, никто меня ни догнать, ни отыскать не мог. А теперь что — тело слабее пня трухлявого, еле ноги волочу. Впрочем, я могла бы потихоньку идти еще до рассвета, но когда луна показалась над верхушками деревьев, девочка моя присела на пенек и спрятала лицо в ладони.

Плечи ее тихо вздрагивали, золотые волосы, которые я еще утром в косу собирала, растрепались и из-под красного платочка выбились, а сарафан — нарядный, бархатный с золотой вышивкой, по подолу измазался в земле и траве.

— Идти надо, деточка, — я погладила Милаву по голове. И сама бы отдохнула, да только чем дальше уберемся от деревни, тем лучше. С наших еще станется проверить, в самом ли деле мы в чащу пошли.

— Не могу, нянюшка! — всхлипнула красавица и зарыдала уже не таясь. — Все одно — умирать мне, так здесь или дальше — какая разница?

— А ну цыц! — прикрикнула я, теряя терпение. — Рано тебе про смерть говорить. Знаю, что рано, и не перечь! Посидим немного, и дальше пойдем.

Я осторожно опустилась прямо на траву. Ноги уже ныли и даже попытки их размять не слишком помогли. Тогда я положила руки на траву и прислушалась. Над головой шептали листья, между стволами носился легкий ветер, и тишина — не могильная, а лесная, наполненная едва слышными звуками, вовсе не пугала. Вспоминались далекие годы, когда я гуляла меж деревьев и камней, когда училась у старых гусляров и сказителей. Эх, были времена, только в них и жила по-настоящему. Однако что это я в прошлое ударилась? Помирать что ли скоро? Может и скоро, но до тех пор, пока жизнь Милавушки не устрою, не дождешься, мир, буду жить!

Я уже собиралась подняться, когда услышала вдалеке гул. Он нарастал, и вскоре я поняла — приближаются всадники. А с другой стороны трава едва шуршала под звериными лапами. Ой, не к добру это!

— Поднимайся, Милавушка, скорее, — позабыв о немочах, я вскочила с земли и потянула девицу за руку.

Она уперлась и вцепилась другой рукой в корягу.

— Не пойду никуда, сил больше нет! Тут помру! — кричала она.

Я от злости только зубами скрипнула. Всегда ведь покладистая барышня была, что же теперь случилось?

— Вставай, бежать надо! — я еще раз дернула Милаву, но куда там — моих сил едва хватало, чтобы на ногах держаться, не в мои годы девок на горбу таскать. Тьфу ты!

Вдруг за кустами раздался протяжный вой. Мы разом вздрогнули и обернулись. За листьями мелькнули ярко-красные глаза — узкие, как щелочки — и на поляну медленно, даже царственно выступил волк.

Огромная зверюга, в холке мне до плеча, шагала неторопливо. Знала, зараза, что никуда-то мы от нее не денемся. Милава обмерла от испуга и вжалась в трухлявый пенек, а я шарила по складкам юбки, пытаясь найти тайком прихваченное из терема огниво. Да где же оно, неужто выронила?

Волчища меж тем оскалилась, присела и лапы напряглась, будто к прыжку готовилась. Я подалась вперед, загораживая телом Милаву, и расставила руки.

— Беги! — крикнула я, но не услышала за спиной ни единого шороха. Зазря что ли пропаду?

Волчица медлила. Я вгляделась в красные глаза и оскалилась зверюге в ответ. Она ощетинилась, вздыбилась черная шерсть на загривке, а из горла разнесся рык — замогильный какой-то. У меня сердце в пятки рухнуло, но бежать нельзя. Если кинется — то я первой буду, пусть хоть Милава спасется.

— Стой, Марья! — вдруг раздался из-за спины зычный мужской голос.

Волчица тут же выпрямилась и поглядела куда-то мне за спину. Неужто голос человеческий поняла? Марья, значит.

Вслед за волчицей и я обернулась. И испугалась сильнее прежнего. Позади на огромном черном коне сидел Кощей, а за ним два всадника — на таких же вороных лошадях, в кольчугах и шлемах одинаковых. Ни разу я царя Нави, колдуна из Черного леса не видела, но сразу поняла, что он перед нами сейчас. Бледный, как мертвяк, черные волосы в длинную косу собраны и перехвачены обручем серебряным, скулы острые, губы тонкие поджал недовольно и разглядывает нас. В раскосых глазах зеленый огонь плещется.

На меня колдун лишь мельком глянул, а Милаву изучил внимательно. Еще бы — есть, на что взглянуть. Девица молодая, румяная. Была до вчерашнего дня. Глаза огромные синие, фигурка ладная и губы как роза алая.

— Девушку заберите, а… ее, — колдун кивнул в мою сторону, скривившись, — проводите к границе леса.

Что?! Ага, сейчас же, так я и оставила Милавушку в твоих руках загребущих!

Я выступила вперед, подбоченилась и вздернула подбородок. Хоть ростом мала, да силы как у воробья, зато старость меня не сгорбила, распрямиться я еще могла, хоть кости и .

— Я с Милавой пойду и точка! Негоже девице одной да с незнакомыми мужиками по лесу шастать!

В глазах Кощея полыхнуло раздражение.

— Не лезьте, почтенная, не в ваше дело. Не место вам тут, — сквозь зубы процедил он, даже не глядя в мою сторону.

— Еще как место! Пока Милавушка тут, и я тут останусь. Хочешь — убивай, но по своей воле ни на шаг от нее не отойду!

Мы с колдуном встретились взглядами. Если раньше сердце хотя бы в пятках билось, то теперь и вовсе затихло испуганной птичкой. Колдун смотрел холодно, с любопытством, как на редкую нежить какую-то. А вдруг и правда убьет?

— Сами скоро в мои владения отойдете, — выдохнул вдруг Кощей и взгляд отвел.

Милава охнула за моей спиной, а я ей только рукой махнула. Вот уж не новости — свою кончину я уж месяц как чую — близко она.

— Но до того момента я с Милавой останусь! — продолжала я стоять на своем.

Кощей зубы сжал так, что казалось, скулы кожу на лице сейчас прорвут, прошипел какое-то ругательство и только рукой махнул.

— Как звать вас? — спросил он, глядя на нас с Милавой обеих.

— Это Милава Ильинична, дочь купеческая, — представила я девицу как подобает.

Она же, побледневшая, взгляд в землю устремила и дыхнуть боялась. Будь моя воля, я бы тоже лучше под землю провалилась, чем с Кощеем беседы вести. Страшно так, что колени трясутся, благо под юбкой того не видать. Но надо долг свой выполнить. Своего счастья в жизни не нашла, так хоть девицу не загубить, ее будущее устроить. Пусть бы и с Кощеем. А что? Он ведь и не стар совсем — на вид больше двадцати семи годочков и не дашь.

— Про девицу я уже знаю. Вас то, почтенная, как величать? — усмехнулся Кощей, пока его всадники приближались к нам.

— Ядвига Еремеевна, — нехотя ответила я. Сила имени велика, и называть своего мне до последнего не хотелось. Но раз уж пришлось, то попробую я кое-что вызнать.

Но ничего сказать не успела — всадник на огромном коне подхватил меня легко, как пушинку, и впереди себя усадил, будто барышню какую. Я даже испугаться не успела, а мы уже по лесу мчались, и деревья расступались перед конем Кощея. Волчица неотступно трусила позади, и на этот раз под ее лапами не шуршала ни одна травинка.

Лес и теперь гудел дружелюбно. Нет в нем злобы, нет и печали — только спокойствие какое-то неживое, и оттого в его чащу смотреть страшнее, чем в пасть чудовища. И что-то теперь с нами будет? Может, пощадит Кощей? Хотел бы убить — там, на поляне бы все и закончилось. А может, мы ему для ритуала кровавого нужны? Хотя чего гадать. Сейчас живы — уже хорошо.

Я поглядела на Милаву — ее другой всадник вез. Побледнела, бедняжка, и только пальцами теребила кончик косы. Глупая девка, волосы же испортишь, истончишь, и какому мужику ты такая нужна потом будешь?

Ехали недолго. Еще не рассвело, а уж замок показался. На высоком холме, с каменными стенами и башнями, которые вздымались в самое небо. Я про такие только в книжках читала, да и то давно уж это было. Писали умные люди, что в таких каменных хоромах благородные лорды и рыцари жили. Пировали, воевали, женились и умирали. А потом их наследники — по новой. Да только в этом замке, наверное, хозяин уже тысячу лет один и тот же.

Кованые ворота распахнулись, опустился мост через широкий ров. Когда конь по нему проходил, я, чтобы вниз не глядеть, даже зажмурилась. Самой смерти не боялась, а вот высоты — до одури. Даже на высокие крылечки забираться страшно, все кажется — сейчас свалюсь.

Как только въехали на широкий двор, воин меня сразу вниз спустил, да так резко, что я едва на ногах удержалась.

— Поаккуратнее! Не мешок репы волочишь, — проворчала я, потирая затекшую поясницу. Старовата я уже для таких скачек.

Следом и Милаву на землю спустили. Я тут же бросилась к ней. Девочка моя немного ожила, порозовела и с любопытством вокруг оглядывалась. А посмотреть есть на что.

Справа и слева большой сад, почти такой же дикий, как лес. Только тропки в нем широкие — не иначе, часто по ним кто-то ходит. И в глубине, за деревьями, вода журчит. Неужели озерцо или ручеек какой?

Луна на деревья льет белый свет, и листья в темноте будто серебряные. Красиво, но холод по спине бежит от эдакого вида.

— Добро пожаловать, сударыни. Будьте пока моими гостьями.

Я вздрогнула, услышав голос Кощея. Вежливо говорит, как положено, но с какою-то мертвой тоской. И зачем ему девицы? По глазам ведь видно, что не тронула его сердце Милавушкина красота.

— Благодарствуем, — проворчала я в ответ, потому что девонька моя совсем онемела от удивления.

Вслед за Кощеем мы направились к воротам. По мановению его руки огромные створки сами распахнулись, и я опасливо шагнула внутрь, в темноту. Милаву вела за руку, а она шла, как куколка покорная. Ну ничего. Отдохнем, может, накормят чем-нибудь, тогда и будем думать, что дальше делать. А пока не опасно тут — я знаю.

Думала, что из каменных стен холодом и плесенью повеет, но колдун в ладоши хлопнул и зажглись свечи. Много, очень много огней, все не сосчитать. И под потолком в огромной люстре, и вдоль стен, над лестницей, которая убегала куда-то в темноту следующего коридора. Красота!

Где-то слева скрипнула дверь, и к нам выбежали две девицы в просторных белых рубахах до колен. Тонкие, улыбчивые и похожие как родные сестрички. Косы длинные, светлые, станы гибкие. Были бы красавицы, да только рты у обеих большие, лягушачьи, и глаза навыкат, как у рыбин.

— Это Навка и Мавка, — кивнул на девиц Кощей. — Будут вам служить. Все, что нужно, у них просите.

Бросил и ушел, на нас даже не обернулся. Ну гостеприимство! Хам невоспитанный, медведь пещерный! А еще колдун, тоже мне.

— Вы с дороги устали, пойдемте! — зазвенела одна из девиц — кажется, Навка, — и махнула нам рукой.

Милава отпрянула, но я удержала ее за локоток. Негоже в гостях от господской милости отказываться. Хоть она и мерзостная. Сама бы этим девицам глаза повыкалывала, да других девок в замке, наверное, нет.

Нас провели в просторные покои. Две светлые комнаты с большими окнами соединялись неприметной дверкой. В одной меня хотели поселить, а в другой — Милаву.

Пока я осматривала ткани иноземные, пышные ковры, мебель из дорого дерева, которое, думала, и не увижу то за остаток жизни, Милавушка на перины пуховые села и притихла. А вскоре всхлипывать начала. Девки тут же засуетились. Одна наряды ей показывает, золотом расшитые, вторая яблочки в меду подносит, а красавица моя на дорогие подарки и не смотрит.

— Ну что ты, милая. Слава матушке-заре, мы пока еще живы, — я с трудом взобралась на высокое ложе и примостилась рядом с Милавой.

— Убьет нас Кощей, а не убьет так в темнице сгноит, — причитала она и всхлипывала.

— Ну, полно тебе, красавица, — я принялась гладить Милавушку по спине. — Может, отпустит? Не нужны мы ему, как пить дать — не нужны!

— А зачем же он тогда град на поля нагнал? Не спроста ведь, — всхлипнула Милава и спрятала лицо в ладошки.

— Ох не знаю… он ли это?

Кое как уложила Милавушку спать, а сама рядом, на софе пристроилась. Мало для меня такое лежбище, кости старые болят, да оставить свою родную девочку я никак не могу. Думала, хоть она остаток ночи выспится, но неспокойно она лежала, все ворочалась и всхлипывала, а как забрезжил рассвет, откинула одеяло пуховое и села.

— Кушать хочется, нянюшка, — тихо сказала она.

Ну слава силам земным и небесным! Если аппетит есть, значит оправилась, пообвыклась.

Я тут же с софы вскочила, спину разогнула и кликнула девок. Один раз звала, второй, но никто-то меня не услышал. Ну Кощей, кто ж так молодых девиц привечает? Ладно, сама в кладовые спущусь и найду чего-нибудь. Есть ведь тут кладовые?

— Подожди немного, милая, — проворковала я, а сама уж у двери стояла.

Думала, остановит меня Милава, но нет, отпустила — тоже знак хороший, что одна в этом замке посидеть не боится. Сладим как-нибудь с бедой, справимся.

Быстро я нашла маленькую лесенку, которая вела вниз и вниз. За каждым поворотом вздрагивала, боялась кости иль черепа увидеть, да ничего такого не встретила, факелы мне весь пусть освещали — чисто тут было, только в уголках паутинка собралась, но то добрый знак. Пауки — твари честные, в плохих домах не живут.

Спустилась в подвалы, до крыши забитые снедью разной. Тут и мясо копченое, и варенья-соленья, и рыбка сушеная, и мешки с солью — богатство невиданное. В бочках закрытых, верно, вина дорогие иль еще какой напиток драгоценный хранится, но мне он сейчас без надобности.

Выгребла я из кадки фруктов сушеных, ножичком, здесь же найденным, отрезала солонинки. Еще бы хлеба раздобыть, да травок заварить. Может, в кухне нужное сыщется?

Уж назад повернула, к лестнице, как услышала, что в дальнем углу, в темноте, кто-то будто бы причмокнул.

Любопытно мне стало, что там делается. Я прокралась дальше, к темному углу, и заметила, что одна из бочек открыта, а над ней чудовище невиданное стоит. Тварь маленькая, да видать ловкая, тощая и жилистая, с кожей серебром сверкающей, тонкими ножками в пол уперлась, длиннющими пальцами черпак держит и из него попивает.

— Ты еще что? — прошептала я. Думала, не услышит тварь.

Повернулось чудо, взметнулись волосы длинные, черные, сверкнули алые глаза — большие, как блюдца — и зубы острые, как у рыб морских.

Я отпрянула, снедь на пол посыпалась. Хотела бежать, да не успела: тварь меня за подол схватила, ткань треснула, но не порвалась. Дернула она меня вперед, я так кубарем и полетела, о край кадки споткнулась, да и ухнула в нее с головой. Вынырнуть хотела, да цепкие пальцы мне в плечи впились и ко дну придавили. Вдохнуть хотелось — страсть, но я держалась. Рвалась, да куда мне, старой, против нежити?

В нос ударило хмельное, грудь зажгло, будто плиту раскаленную на меня положили. Рот сам собой открылся, кончину мою приближая. Вдруг исчезла тяжесть, я подняться хотела, да не смогла — руки не слушались. Только и хватил сил, что услышать Кощеев голос.

— А ну стоять!

Ну вот и смерть моя — давно я ее чуяла.

Распахнув глаза, увидела я высокий потолок, яркими цветами расписанный. И вдохнула так легко-легко, будто в лесу оказалась в рассветный час. Неужто правы были монахи в Царьграде, которые сказывали, будто на небе есть один бог, который все создал и тех, кто по его заветам живет, этот Всеотец в своих чертогах после смерти привечает?

Опустила взгляд и Кощея заметила. Тьфу ты, нежить! Точно это не дивный Рай, раз он тут отирается.

Мавка — или Навка, кто их разберет — бросилась меня полотенцем отирать, близняшка ее стакан воды поднесла. За воду я как за спасение схватилась, осушила до дна хрустальный бокал на резной ножке, а колдун все смотрел, будто диво какое увидел.

— И куда я, скажи на милость, Милавушку свою привела? — тут же рассердилась я. — Нежить по подвалам шастает, честных людей загубить хочет, а я родненькую свою одну оставила. Где она? Отвечай, колдун!

Кощей все молчал, да и я осеклась. Негоже на хозяина дома вот так кричать-то, да и голос мой — но будто не мой. Молодой какой-то, крикливый, как у сороки, которая в первый раз на крыло встала.

— Не гневитесь, Ядвига Еремеевна, виноват, — Кощей голову опустил, будто и в самом деле вину за собой чуял. — Тварь та поймана и наказана будет со всей строгостью, а других тут не водится — голову даю на отсечение.

Ответ колдуна меня успокоил немного, да кто его знает, а ну как лжет? Заметив мой взгляд недоверчивый, он усмехнулся и одной из девиц рукой махнул.

— Вы не бойтесь только… — начал он, да затих.

Мавка ко мне портрет поднесла в тяжелой золотой раме. Я такого богатства не видела отродясь, потому на золотые вензельки загляделась и не сразу на лицо-то посмотрела. А взглянув, поняла — не портрет передо мной, а зеркало. Да только в нем не моя кожа морщинистая отражается, а девица молодая, годочков восемнадцать, может, и есть.

Угловатая, загорелая и худая, на мальчишку больше похожа — кожа да кости. Глаза колдовские зеленые выпучила, губки приоткрыла и глядит. И волосы теребит руками — рыжие, медные, вьются до самого пояса и по кровати разметались. Мои же… волосы, да только уж лет пятнадцать прошло с тех пор, как в них первая седина завелась.

— Это… что же? — я глянула на Кощея, потом обратно на отражение. — Это как же?!

Вдруг страх и смех охватили меня одновременно, а потом и злость на колдуна негодного.

— А ну волшебствуй обратно! Это как же так — я, что ли, ровесница Милавушки теперь?!

Кощей улыбнулся скупо, но лишь головой покачал.

— Не могу. Утопли вы в вине, на молодильных яблоках с живой и мертвой водой настоянном. Против такого колдовства даже я бессилен.

— Придумай что-нибудь, окаянный! Не век же мне так ходить?!

Подошел колдун, надо мной наклонился и руки свои холодные мне на плечи положил. В глаза мне уставился, да так внимательно, что холодок могильный по коже побежал.

— Умерла ты, Ядвига, но жить продолжишь. Так вышло, и никто того уже не переменит.

— Я теперь, что ли, нежить? — засмеялась, а у самой ком в горле встал. Не может быть того!

Посмотрела на колдуна недоверчиво, и он кивнул, слова мои подтверждая.

Я уж во второй раз возмутиться хотела, да дверь вдруг распахнулась, вбежала Милава и к кровати бросилась.

— Нянюшка! — завидев меня, на полдороге застыла и наклонилась, щурясь недоверчиво. — Нянюшка, ты ли?

— Я, девонька моя, твоя нянюшка, — улыбнулась и руки расставила.

Милава подбежала, крепко обняла меня и в плечо уткнулась. Кощей сверкнул глазами зелеными недовольно, девкам кивнул, одной из них сказал что-то тихо и вышел.

Я Милаву по золотым волосам гладила, шептала что-то, а сама все думала, как же теперь быть? Неужто я из этого колдовского леса Навьего не выберусь никогда?

Наконец, успокоилась моя девочка, рядом со мной легла, но руку мою не отпускала.

— Расскажи сказку, нянюшка, — попросила она тихо, а у самой голосок еще дрожал.

— Ну слушай, — я снова по волосам гладким, как шелка иноземные, провела, и глаза прикрыла.

— Жила в царстве иноземном царевна прекрасная. Очи у нее были синие, как озеро, и волосы черные, как перья ворона. Мила она была и ласкова, умна и добра, да только вот беда: никак не могла сыскать она себе жениха.

Милава всхлипнула последний раз, еще сильнее ко мне прижалась и дыхание затаила. Раньше мы часто так лежали: я говорила что-нибудь, она сопела под боком, но давно те времена прошли. А тут подиж ты, сказку ей подавай.

— Глядел царь-отец, как дочь его любимая без нежности и ласки страдает, и решил созвать со всех царств-государств молодцев добрых, чтобы те за руку ее состязались. Думал, может приглянется дочери кто-нибудь, растопит сердце ее холодное, любви не знавшее. Собрались со всех земель витязи один другого краше и князья молодые. И пришел один с тонким станом, в иноземные одежды закутанный, а лицо его было маской скрыто. Состязался он в стрельбе из лука, и в битве на мечах, и не было ему равных. Отгадывал загадки мудреные, слагал песни дивные, и голос его звучал как шепот листьев на ветру, как журчание ручья и рокот грома. Так и эдак он красовался перед царевной, но она ни на него, ни на других молодцев не смотрела. Все глядела в даль задумчиво, и улыбка не трогала ее лицо. Скоро закончились состязания, и царь-отец устроил пир горой. Пошел он звать дочку свою, чтобы к гостям из терема спустилась, а ее уж нет. Поднял он всех воинов, всех князей, и сказал: кто дочь мою любимую сыщет, тому она в жены и достанется. И пустились витязи в путь-дорогу на разные концы земли…

Милавушка засопела, но рукав рубашки моей из пальцев не выпустила. Ну, раз спит, то и мне вздремнуть можно, а сказка никуда не убежит — завтра доскажу. Стоило мне глаза прикрыть, как усталость навалилась такая, что страшно стало, вдруг я в самом деле померла и на тело мое доски тяжелые опустились, но сон быстро развеял жуткое видение.

Накануне
— Бежим, нянюшка, костер уже разожгли! — крикнула Милава.

Я дверь в дом прикрыла, да запирать не стала, и поспешила за ней. По небу уже звезды рассыпались, луна ласково с неба глядела, и шум стоял такой, будто день белый на дворе. Девки в круг стояли возле большого дерева, колосками и игрушками деревянными украшенного. Парни норовили к дереву подобраться, снять с него что-нибудь и бежать пускались. Девицы визжали, догоняли, отбирали пропажу и возвращали обратно на ветви.

— Скорее! — Милава меня за руку потянула дальше по улице. Я едва поспевала за ней, кости старые болели сегодня — эх, не к добру это. На Ивана Купала все силы природы оживают и не бояться людям явиться, как бы не случилось чего.

Между домами Федьки горшечника и Еремея охотника устроили молодые настоящий завал. Стащили лавки, мешки с репой, ветки и пни, и дорогу перегородили. Девки из-за лавок выглядывали, хохотали так, что птицы то и дело поднимались с ветвей. Эх, охальницы! Когда-то и я такой была, да куда уж мне с молодым соперничать?

— Ой, Купаленка,
Ночка маленька.
А я не спала,
Золоты ключи брала,
Зарю размыкала,
Росу отпускала, — запела Милава звонким голоском.

— Роса медовая,
Трава шелковая.
Месяц увидал
Ни слова не сказал.
Солнце увидало —
Росу подобрало, — донеслось из-за веток и мешков ей в ответ.

Девки выскочили из-за преграды своей, помогли Милавушке перебраться, а потом и меня переправили. Настасья могучая чуть ли не на руках вынесла. Эх, хороша девка, много у нее будет детей, и муж не забалует, да на Милавушку как-то уж больно зло глядит.

Побежали мы дальше, на поляну широкую. Там полыхал уже большой костер, тьму ночную разгоняя. Плясали вокруг него молодые и старые, зелеными колосками в воздухе махали. Поодаль девки с парнями в ручеек играли и считали: какая пара десятой будет, те сегодня и сосватаются.

Милава вбежала в хоровод, и меня за собой потянула. Подхватили меня под локти с двух сторон и по кругу закружили, я едва успевала ногами перебирать да кряхтеть. Эх ноги мои старые. По молодости до самого Царьграда дошла, а теперь и через порог ступать больно! Ой, не к добру суставы выворачивает.

— Прыгай, Милава! — голос молодецкий разнесся над костром, девочка моя побежала, сарафан голубой, белыми нитками расшитый, взметнулся чуть не до колен, открывая ножки крепкие.

Разбежалась моя голубка и через огонь перемахнула. Все закричали, в ладоши захлопали, но вдруг с неба грохот раздался, да такой страшный, что аж сердце в пятки провалилось. Все замолчали, я глаза на небо подняла, прищурилась, и вижу: туча черная по небу ползет, да так быстро, будто кто-то ее толкает.

Дождь с неба полил, девки завизжали, огонь зашипел недовольно. Я Милавушку за руку схватила да бросилась к ближайшему крылечку. Там уже парни наши стояли, нас туда и втащили в четыре руки. Как только мы от ливня укрылись, град с неба посыпался, да огромный такой, больше куриного яйца. Ветер налетел холодный, зябко стало. Голубка моя ко мне прижалась, а я — к ней, чтобы теплее стало.

Град все шел и шел, землю белым крупным зерном устлало. Ой, нехорошо.

Долго мы стояли, и лишь к полуночи ветер стих. Земля осталась белая, ни травинки под градом не видать. Вдалеке уже бабы причитали, мужики ругались тихо и небу грозили кулаком.

— Как же… посевы. Репа, цветочки наши, все пропало, — всхлипнула Милава.

Я обняла ее еще крепче и по волосам погладила, да у самой на душе кошка черная скребла: как же мы теперь зимовать будем?

— Это все она! Колдовка! — крикнула Настасья и на нас указала.

Я цыкнула на нее, чтобы языком понапрасну не чесала, да ее слова и другие подхватили.

— Отдадим ее царю Нави, Кощею. Авось и смилуется над нами, — порешили мужики и за вилы похватались.

Нечего было делать, пришлось Милавушку за руку брать и к границе леса идти. А Настасья тут же к Еремею прижалась, будто страшно ей было. Охотник молодой ее по плечу погладил, но с тоской вслед Милавушке смотрел. Вот же змея подколодная эта Настасья! Кабы все хорошо было, Еремей уже сегодня бы к моей голубке посватался, да теперь что уж поделаешь?

***

Проснулась я от того, что Милавушка меня за плечо тормошила.

— Просыпайся, нянюшка! Мавка говорит, тебя царь Кощей зовет!

Я вскочила тут же, да так легко это получилось, что аж чуть не упала, силу не рассчитав. Посмотрела на свои худые ноги, на пальцы тонкие, и вспомнила, что давеча со мной приключилось. Неужто и впрямь помолодела?

Повела рукой, ногой, плечами пожала, и ни боли, ни тяжести не почувствовала. Волосы медные свои погладила, они волнами завились и заструились между пальцев.

Девка лупастая поднесла мне сарафан зеленый, расшитый золотом. Я спорить не стала, оделась и вслед за ней к выходу из комнаты направилась.

— Нянюшка! — голосок Милавы еще дрожал, она подбежала ко мне и за руку взяла. — Когда вернешься, доскажешь про царевну?

Я голубку свою по головке погладила и кивнула. Улыбнулась ласково, ее подбодряя, а у самой сердце как зверь бешеный в груди билось. Что же от меня Кощею надо? Ведь не по нраву ему было, что я теперь вроде как нежить и в лесу остаться должна: по глазам его я это видела и забыть уж не могла.

Провела меня Мавка по широким коридорам каменным, которые я вчера в темноте и не разглядела. Весели на стенах гобелены заморские, на которых витязи и девицы прекрасные были вышиты. И царства другие с диковинными зверями и домами, и даже дно морское с замком из разноцветных камешков. Я идти стала медленнее, на диво чудное любуясь.

Ткань синяя переливалась, каждый камешек морского дворца блестел, будто драгоценный. Хотелось поближе все рассмотреть, но Мавка меня за руку дальше потянула, через широкую лестницу наверх провела и возле широкой дубовой двери поставила. Молча на ручку указала, но сама не открыла.

Сердце в пятки от ужаса ушло и там затаилось, да делать нечего — надо идти. Дернула на себя тяжелую створку, она отворилась неподатливо. Всем весом навалиться пришлось, чтобы хоть щелочку отворить. Ну Кощей, ну гостеприимство. Тоже мне, царь!

В светлой комнате, по размеру на бальный зал похожей, никого не было. Только пыль плясала в ярких полуденных лучах, вдоль стен бесчисленные полки стояли, и на всех — книги снизу доверху. При виде такого дива я ахнула. Огляделась еще раз, заметила в углу клетку, линялой тряпкой накрытую, у окна — стол тяжелый со множеством свитков, пером длинным и чернилами. Никто на меня не нападал, никто не угрожал, а раз Мавка меня сюда притащила, значит и царь скоро явится.

Чтобы время скоротать, подошла к шкафу и одну из книг с полки вытянула. Пахнуло кожей, древний фолиант руку оттянул. Я его на пол положила и раскрыла, от любопытства замирая. А увидев буквы, еще сильнее диву далась: на греческом языке книга оказалась! Говорить на нем меня купцы учили, когда я вместе с ними по рекам и болотам шла на ладье в Царьград, а как читать тамошний колдун рассказывал, его монахом все называли.

— Сказания об эллинском городе Афины, — читала я медленно, нараспев, очень уж мне нравилось, как слова греческие на язык ложатся.

— Уж больно грамотны вы для деревенской старухи, Ядвига Еремеевна.

Я вскочила, сарафан от пыли отряхивая, и к Кощею повернулась. Он смотрел на меня насмешливо, щурился, сверкали очи черные, будто камень чудный из глубин гор, и с весельем вместе печаль давняя застыла в этом хищном взгляде.

— Ты уж прости, царь Черного леса, что без спроса книгу взяла, да уж больно любопытно стало, — я поклонилась кротенько, не время сейчас гонор показывать. — И вовсе я не деревенская, да и не старуха теперь: была я в молодости сказительницей, по разным концам мира ходила, отовсюду сказания собирала. Самые лучшие, которые только ни есть на свете — все помню и повторить могу.

Царь Кощей оглядел меня задумчиво, улыбнулся, да так неприветливо, что у меня аж дыхание перехватило. А ну как убьет меня прямо тут, на месте, и что же делать тогда Милавушке?

— Вот оно что. И дивную сказку про молодую царевну тоже из дальних земель принесла? — прищурился царь, и взгляд потеплел немного.

Мои щеки тут же краска залила, взгляд сам собою в пол опустился. Подслушивал! Колдун — что с него взять, знает, верно, заклятья страшные, чтобы все ему в доме было ведомо. Но разве ж это дело — за гостями шпионить?

Стыдно признаваться, да лгать еще хуже.

— Эту… сама сочинила, собиралась в купальскую ночь детям деревенским рассказать. Остальные-то все они уже слышали.

— Кроме сказок что еще умеешь?

Я задумалась, на вопрос Кощеев отвечать не торопилась. Скажу, что на коне скакать могу — так какая ему от того польза? Стяпуха из меня плохая, швея и пряха — еще хуже. Только и гожусь, что за детьми малыми приглядывать, да темные ночи сказками наполнять. По молодости пела еще, да только позабылись мотивы за столько лет.

— Писать могу, счету обучена и языкам: по-гречески молвить умею и по-варяжски, — я приосанилась, глазами зелеными сверкнула, да Кощей только поморщился недовольно и к клетке отвернулся.

За ней шевельнулось что-то, зашипело. Я отскочила и к полкам деревянным прижалась. Заметил это царь, а потом покров с железных прутьев сдернул. А под ним — тварь та самая сидела, которая утопила меня!