Пленница Крылатого Лорда

Последнее, что я помню — это свет фар. Ослепительный, режущий, белый. Он заполнил всё: лобовое стекло, мокрый асфальт, тёмную полоску парка впереди. И между ними — рыжий комок, выскочивший из кустов. Кот.

Я вывернула руль. Шины завизжали по мокрой ноябрьской дороге. Удар. Стекло, звёздочкой. И тишина — густая, ватная. Потом тьма. Не как ночью. А как под землёй. Бездонная, тягучая, без единой искорки.

В ней не было ни сна, ни мыслей. Только ощущение падения. Бесконечного.

Пока не услышала крики.

Не свои. Чужие. Резкие, мужские, перекрываемые лязгом — знакомым и чудовищно незнакомым. Лязг металла о металл.

Я резко открыла глаза.

Над головой было не привычное потрескавшееся гипсовое небо моей однушки, а тёмное дерево, покрытое тяжёлой тканью полога. Воздух пах не пылью и остывшим кофе, а воском, дымом и чем-то... землистым. Сладковатым. Как в старом лесу.

Я села. Руки уткнулись не в потертый икеевский плед, а в прохладный, невероятно гладкий шёлк. Ночнушка. Длинная, белая, с кружевами на рукавах. Не моя. Никогда у меня не было такой.

Сердце заколотилось где-то в горле, громко, неровно.

«Где я? Что это? Сон? Кома?»

Ещё один крик, уже ближе. Злобный, торжествующий. И ответный — низкий, сдавленный, от боли.

Инстинкт сработал раньше разума. Я сбросила с себя одеяло, спрыгнула с огромной кровати. Каменный пол был ледяным под босыми ногами. В комнате горел камин и несколько толстых свечей в массивных подсвечниках на каминной полке. Роскошь. Чужеродная, пугающая роскошь.

Разум закипал паникой.
Авария. Больница. Бред. Галлюцинация.
Но камня под ногами, запаха дыма и этого дикого страха, скручивающего живот, нельзя было придумать.

Ещё один удар — такой звонкий, будто кто-то уронил поднос с железной посудой. Снизу. Прямо подо мной.

Безотчётное, животное желание — не оставаться одной в этой тёмной, чужой комнате. Увидеть. Узнать. Может, это и правда больница, а там... драка в приёмном покое? Бред.

Я схватила первый попавшийся предмет — тяжёлый бронзовый подсвечник со свечой, которая тут же погасла, кувыркнувшись на пол. Вес холодного металла в руке успокоил на долю секунды. Это было хоть какое-то оружие.

Дверь была огромной, дубовой, но не запертой. Я рванула её на себя и выскочила в широкий, слабо освещённый коридор. Тени от факелов в железных держателях плясали по каменным стенам, портретам в золочёных рамах, длинным, мрачным коврам.

Лязг и крики стали громче. Они неслись снизу, из какой-то широкой арки в конце лестницы. Я прижалась спиной к холодной стене и, не дыша, стала спускаться, ступая на каждую ступеньку как на минное поле.

...И замерла на последнем пролёте, вцепившись пальцами в грубый камень балюстрады.

Зал. Огромный, как спортзал. С высокими стрельчатыми окнами, в которые бился тревожный лунный свет. И посередине, на развороченном ковре, среди осколков разбитой вазы и опрокинутой мебели, сражались двое.

Нет, не сражались. Один — убивал.

Тот, что был спиной ко мне — высокий, в чёрном, гибкий как змея, — наступал. Его клинок, тонкий и злой, свистел в воздухе, выписывая смертельные дуги. Второй — отступал. Шаг за шагом. Он был крупнее, мощнее, в тёмно-синем камзоле, но движения его были скованы. Я увидела тёмное пятно, растущее на его левом плече. Он держался на ногах лишь на упрямой силе воли.

Но дело было не в ране. Дело было в лице того, кто наступал. Оно высветилось в луче света от окна — красивое, аристократичное, с острыми скулами и тонкими губами, растянутыми в улыбке. Улыбке, от которой по спине пробежал холод. В ней не было ни злобы, ни азарта. Только спокойное, леденящее удовольствие. Как у кота, который уже зажал мышку лапой.

— Виган, хватит! — рявкнул раненый, парируя очередной выпад. Его голос был низким, хриплым от напряжения. — Это между нами!

— О, нет, Ричард, — прозвучал ответ, сладкий как сироп. — Теперь это уже о наследии Огненных Холмов. И твоя смерть — лишь первый пункт в моих планах.

Ричард. Имя ударило в уши. Виган.

Мысли путались, сжимались в комок ужаса. Это не драка. Это... поединок? На смерть? В замке? Логика кричала, что нужно бежать, прятаться, ждать, пока всё закончится. Но ноги приросли к месту. Потому что тот, что отступал — Ричард, — сейчас парировал удар так, что клинки звенели, высекая сноп искр, и на мгновение его лицо повернулось к свету.

Оно было искажено болью и яростью, но... другое. Не злое. Суровое. С тёмными, спутанными волосами, павшими на лоб, и тенью щетины на сильном подбородке. И в этой ярости было что-то... отчаянно живое. Противоположность холодной жестокости Вигана.

И я поняла, что не вынесу, если этот холодный, улыбающийся человек загонит свой клинок в его грудь.

Виган сделал изящный выпад, отбросил меч Ричарда в сторону и занёс руку для решающего удара. Время замедлилось.

Я не думала. Не взвешивала. Не решала.

Моё тело рванулось с места само.

Босые ноги понесли меня по холодному камню пола, мимо колонн, прямо в эпицентр этой безумной схватки. Я даже не кричала. Воздуха не хватало. В ушах гудело.

Виган, увлечённый моментом триумфа, не заметил меня до последнего. Он лишь мельком скользнул взглядом в мою сторону — и в его глазах отразилось сначала недоумение, потом насмешка. Какая-то девчонка в ночнушке...

Я зажмурилась и изо всех сил, с разворота, вложив в удар вес всего тела, швырнула тяжёлый бронзовый подсвечник.

Дзынь!

Звук был глухой, сочный, совсем не такой, как в кино. Как будто ударили по спелой тыкве.

Подсвечник угодил Вигану точно между лопаток. Он ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и пошатнулся. Его идеальный удар пролетел мимо, лишь порвав рукав камзола Ричарда. Меч выпал из ослабевших пальцев Вигана и с лязгом откатился по камню.

Наступила тишина. Гулкая, давящая.

Я стояла, трясясь мелкой дрожью, с пустыми руками, и смотрела, как Виган медленно, очень медленно оборачивается ко мне. Насмешка сменилась на его лице ледяным, бездонным бешенством. Его рука потянулась к кинжалу за поясом.

И тут между нами возник он. Ричард.

Он шагнул вперёд, заслонив меня собой, и я увидела только его широкую спину в порванном камзоле и напряжение в каждом мускуле. Он не сказал ни слова. Но его поза, сам воздух вокруг него кричали об угрозе. Так тихо, как перед ударом грома.

Виган замер. Его взгляд скользнул с меня на Ричарда, оценивая шансы. Без меча, с отступающей болью в спине против раненого, но разъярённого дракона... Расчёт был очевиден.

— Какая... трогательная преданность невесты, — прошипел он, и в его голосе снова появились сладкие нотки. — До скорого, Ричард. И... ты.
Последнее слово было обращено ко мне, и в нём вибрировало обещание. Он отступил на шаг, потом на другой, и растворился в тени у дальнего выхода, как тень.

Напряжение спало. И сразу подкосились ноги. Я едва удержалась на месте.

Ричард обернулся.

И всё внутри меня остановилось.

Сначала я увидела глаза. В полумраке зала они горели. Не метафорически. В них был внутренний свет, тёплый и страшный, цвет расплавленного золота или старого мёда. В них не было ни благодарности, ни облегчения. Только шок, настороженность и какая-то всепоглощающая, дикая концентрация. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. И будто видел насквозь.

Волосы, тёмные, были влажными от пота на висках. Рот плотно сжат. Из раны на плече сочилась кровь, тёмная и густая, но он, казалось, не замечал её.

Он медленно, как бы через силу, опустился на одно колено, поднял с пола тот самый подсвечник. Бронза была помята. Он повертел его в пальцах, и его взгляд снова приковался ко мне.

— Ты что, — прозвучал его голос, низкий, хриплый от недавней схватки, — ИЗУМРУД, сделала?

Я не поняла. Ни слова. Ни взгляда. Всё внутри было пусто и звенело от адреналина. Я лишь смогла пробормотать что-то невнятное, похожее на: «Он... он же хотел...»

Он встал. Шагнул ко мне. От него исходил жар, как от раскалённой печи. Запах железа, пота, дыма и чего-то дикого, горного.

— Кто ты? — спросил он тихо, но в этой тишине было столько силы, что я отшатнулась.

Я открыла рот, чтобы сказать, что я Вера, что я попала в аварию, что я не знаю, где это, отпустите меня, пожалуйста, домой... Но из горла вырвался только сдавленный стон.

Мир поплыл. Края зрения стали терять чёткость, наливаясь чёрной водой той самой, из-под колёс, тьмы. Последним, что я увидела, была его рука, тянущаяся ко мне. Не чтобы ударить. Чтобы удержать.

И последним, что я почувствовала, прежде чем тьма поглотила всё, был жар его пальцев, коснувшихся моей щеки. Не человеческое тепло. А настоящее, обжигающее пекло.

Как от дыхания огня.

И вот она, первая глава! ✨

Надеюсь, вы почувствовали этот холодный камень под босыми ногами, запах воска и ту самую, сковывающую душу панику, что схватила нашу Веру. Впереди — целое путешествие в мир, где правят драконы, интриги и страсть, которая рождается на грани ненависти и вынужденной близости.

Если вам интересно узнать:
Кто такая Соната на самом деле и что случилось с настоящей невестой?
Почему Ричард назвал Веру «Изумруд» и что скрывается за его золотыми глазами?
Как выжить в замке крылатого лорда, когда он считает тебя и героиней, и заложницей, и… возможно, чем-то большим?

— тогда добро пожаловать в эту историю! 🐉🔥

Я буду безмерно рада вашей поддержке!

, чтобы не пропустить продолжение.

Ваши лайки 💖, комментарии 💬 (что понравилось, что испугало, на чьей вы стороне пока что?) и библиотеки 📁 — лучшая мотивация писать быстрее и погружать вас в этот мир глубже!

Спасибо, что читаете! До встречи в следующей главе, где Ричард начнёт задавать очень неудобные вопросы. 😉

С любовью к историям о драконах и непутёвых попаданках,
Ваш автор, Джулс Блэк.

Просыпаться в объятиях дракона — не лучший способ начать день.

Осознание приходило слоями, как медленный подъём со дна тёмного озера. Сначала — тепло. Непривычное, обволакивающее, исходящее со спины. Потом — тяжесть. Тяжёлая рука лежала на моём животе, прижимая меня к чему-то твёрдому и невероятно горячему. Затем — звук. Ровное, глубокое, почти неслышное дыхание у самого моего виска.

И наконец — запах. Тот же, что и в зале: дым, железо, кожа и тот самый дикий, горный оттенок, который теперь казался не фоном, а самой сутью этого существа.

Я замерла, не открывая глаз.
«Это сон. Кошмар. Сейчас я обернусь, и увижу потолок своей квартиры.»

Но каменный пол где-то внизу источал холодок, а сквозь веки пробивался не привычный уличный свет, а оранжевое, неровное сияние — от огня. От камина.

Я приоткрыла один глаз.

Первое, что я увидела, — свою собственную руку, белую и беспомощную, лежащую на тёмной простыне. На ней не было ни родинки, ни маленького шрама от детской прививки. Это была чужая рука. Длинные пальцы, аккуратные ногти. Не моя.

Паника, притуплённая обмороком, рванулась в горло едким комом.

Я резко дёрнулась, пытаясь выскользнуть из этого огненного капкана. Рука на животе мгновенно сжалась, не давая двинуться. Дыхание за моей спиной прервалось.

—Тихо, — прозвучал низкий, сонный, но невероятно чёткий голос. — Не дёргайся.

Я застыла. Сердце колотилось так, что, казалось, он чувствует его через спину.

Медленно, с противным скрипом суставов, он перевернул меня на спину. Его рука убралась, но теперь всё моё тело оказалось прижатым к матрасу его взглядом.

Ричард лежал на боку, подперев голову рукой. Он был без камзола, только в простой тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, из-под которого виднелась начало мощной ключицы и края широкой повязки на плече. Его волосы, теперь сухие, падали на лоб тёмными, непослушными прядями. А глаза... Они больше не горели тем безумным внутренним светом, но золотистый оттенок в них остался — тёплый, глубокий, невыносимо пристальный. Он изучал меня так, будто я была редким и опасным зверем.

— Ты в порядке? — спросил он. Вопрос прозвучал скорее как формальность. В нём не было ни капли искренней заботы.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло пересохло.

— Хорошо, — он откинул одеяло и сел на краю кровати, спиной ко мне. Его движения были немного скованными — сказывалась рана. — Тогда объясни. Что это было?

Я приподнялась на локтях. Комната была той же, богатой и чужой. На полу валялся потухший подсвечник — тот самый, мой «подвиг». Одежды нигде не было, только ночнушка.

& Я... я не знаю, — выдавила я наконец. Голос звучал хрипло и неубедительно. — Я услышала шум... Я испугалась.

Он обернулся. Взгляд стал острее.

— Испугалась. Поэтому выбежала на лязг мечей, в чем мать родила, и ударила лорда Вигана по спине тяжёлым предметом. Логично.

В его тоне была ядовитая насмешка. Я почувствовала, как по щекам разливается жар.

— Я не думала! Это был инстинкт!

— Какой интересный инстинкт, — он медленно встал и подошёл к камину, поправил одно из поленьев кочергой. Свет пламени играл на рельефе его спины через тонкую ткань рубашки. — У моей невесты до вчерашнего дня инстинкты сводились к выбору платья к ужину и паническому избеганию любого упоминания о драках. А тут — такой героизм.

Невесты.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и нелепое.

— Я... — я заставила мозг работать, лихорадочно соображая. Авария. Другое тело. Эти люди что-то ждут от этой «Сонаты». Притворяться ею — смерти подобно. Признаться в правде — сочтут сумасшедшей или ведьмой. Одна спасительная лазейка... — Я не помню.

Он замер у камина. Повернул голову.

— Что?

— Я не помню, — повторила я уже увереннее, опуская глаза в складки шелкового одеяла. — Никого. Ничего. Я проснулась тут, в этой комнате, я не знаю, кто я, где я, что происходит... И когда я услышала крики, мне просто стало страшно. Я не думала, что он... что вы...
Я замолчала, сделав вид, что с трудом сдерживаю рыдания. Это было не сложно. Дрожь в руках и голосе была самой что ни на есть настоящей.

Воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев.

Ричард подошёл обратно к кровати. Он сел на край, так близко, что я почувствовала исходящий от него жар, и взял меня за подбородок. Его пальцы снова обжигали. Он принудительно поднял моё лицо, заставив встретиться взглядом.

— Ничего? — переспросил он мягко, слишком мягко. Его золотые глаза сканировали каждую мою черту, каждое движение зрачка. — Ни своего имени? Ни того, что ты моя невеста? Ни того, что твой отец, барон Этельред, продал тебе мне в жёны три месяца назад в обмен на защиту своих земель?

Внутри всё оборвалось. Барон. Продал. Жёны. Картина складывалась в чудовищный, средневековый пазл.

— Н-нет, — прошептала я. — Я не знаю... кто такой барон Этельред. И кто вы.

Он держал мой подбородок ещё несколько невыносимых секунд, потом отпустил. На его лице было не прочтёшь: верит он или нет.

— Любопытно, — произнёс он наконец, отходя к столу, где стоял кувшин. Он налил воды в металлический кубок и протянул мне. — Удар подсвечником отшибает память, но оставляет язык и способность к дерзким ответам. Удобно.

Я жадно прильнула к кубку. Вода была прохладной и невероятно вкусной.

— Ты всегда так разговаривала? — спросил он вдруг, наблюдая за мной. — «Инстинкт». «Не думала». У тебя манера речи... странная. Будто ты не из наших мест.

Я поперхнулась. Спокойно, Вера. Он копает.

— Я не знаю, как я разговаривала раньше, — сказала я, ставя кубок на тумбу. — Может, так и разговаривала.

Он хмыкнул. Звук был коротким и невесёлым.

— Нет. Раньше ты мямлила, опускала глаза и краснела от каждого моего слова. Была... удобной. Предсказуемой. Как твой отец и хотел. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде вспыхнул тот самый опасный интерес, что был в зале. — А теперь ты — загадка. Которая разбивает головы моим врагам. Которая смотрит мне в глаза, даже когда дрожит. Которая... не помнит.

Он встал и начал медленно ходить по комнате, его тень, огромная и беспокойная, металась по стенам.

— Виган не оставит это так, — сказал он больше для себя. — Ты сделала его посмешищем. Он будет жаждать мести. И теперь он увидел в тебе не просто пешку, а... нечто ценное. Угрозу или инструмент.

Он остановился передо мной.

— До свадьбы, — произнёс он чётко, — остаётся две недели. По закону, после обручального пира ты стала моей ответственностью. И учитывая твой внезапный героизм и столь же внезапную амнезию, я решил усилить эту ответственность.

Он подошёл к двери и распахнул её. В проёме, словно вырастая из мрака коридора, возникла фигура. Огромная, широкая в плечах, в простой кожаной кирасе. Лицо мужчины было изрезано шрамом, пересекающим левый глаз от лба до скулы. Сам глаз был мутным и неподвижным. Второй, тёмный и невероятно бдительный, пристально смотрел прямо на меня, не выражая ровным счётом ничего. В нём не было ни любопытства, ни неприязни. Пустота. Это пугало больше любой злобы.

— Это Торин, — сказал Ричард. — Мой личный страж. А теперь — твой. Он будет рядом с тобой каждую секунду. Спит он у твоей двери. Ест — когда ты закончила. Его задача — ты. Твоя безопасность. Твоё... присутствие здесь.

Торин молча склонил голову в мою сторону, но его живой глаз не отрывался от меня. Казалось, он запоминает каждый мой вдох.

У меня похолодело внутри. Это не охрана. Это надзиратель. Самый настоящий тюремщик.

— Вы... вы запираете меня? — прошептала я, и голос предательски задрожал. — Я же ничего не сделала! Я даже, кажется, помогла вам!

Ричард повернулся ко мне. На его губах играла какая-то странная, невесёлая тень улыбки.

— Ты помогла. И этим поставила себя под удар. Виган теперь считает тебя частью игры. Мои вассалы начнут задавать вопросы о внезапной «храбрости» невесты, которая до вчерашнего дня падала в обморок от вида тренирующихся солдат. Здесь, в этих стенах, десятки глаз и ушей. И не все они — мои. До свадьбы, моя храбрая дурочка, — он сделал паузу, и его голос стал низким, почти ласковым, но от этого не менее жутким, — ты не выйдешь из этой башни. Ради твоей же... безопасности.

Он вышел, не оглядываясь. Торин остался в дверях, неподвижный, как каменный горгулий. Его единственный глаз всё так же был прикован ко мне, безмолвный и неумолимый.

Дверь закрылась. Я услышала звук щелчка — не громкий, но окончательный. И тихий скрежет металла о камень — Торин опустился на пол, прислонившись спиной к дубовым панелям снаружи.

Я осталась одна. В шелках, в золоте, в огне камина. В роскошной, абсолютно герметичной клетке.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в чужие ладони, и подавила крик, который рвался наружу. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им упасть. Не перед ним. Не перед этим каменным изваянием за дверью.

Безопасность. Какое лицемерие. Он просто хочет держать свою загадку, свою непредсказуемую игрушку, под рукой. До свадьбы. А что будет после? Когда я стану его женой по закону, и бежать будет некуда?

Я подошла к узкому, стрельчатому окну, зажатому толстыми свинцовыми переплетами. Ночь уже отступала, на востоке полоска неба светлела до свинцово-серого. Внизу, в холодной предрассветной дымке, угадывались очертания внутреннего двора, крыш, высоких стен. И дальше — тёмная, необъятная масса леса, уходящего к зубчатым силуэтам гор.

Мир. Огромный, чужой, невероятный. И абсолютно недоступный.

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

— Ладно, Ричард, — прошептала я в стекло, за которым начинался новый, страшный день. — Две недели. У меня есть две недели, чтобы вспомнить, кто я. Или чтобы придумать, как сбежать от дракона, который не спускает с тебя глаз.

А за дверью, в тишине каменного коридора, Торин, не моргая, смотрел в одну точку в темноте, его рука лежала на рукояти короткого, практичного меча. Охрана. Или начало самого изощрённого плена.

Первые границы поставлены, и клетка, пусть и золотая, захлопнулась! 🐉⚔️ Страх Веры — наш страх, её растерянность — наша растерянность. Но в её глазах уже мелькает искра сопротивления, правда?

Как вы думаете, поверил ли Ричард в амнезию? И что скрывает за каменным лицом молчаливый Торин? Делитесь своими догадками в комментариях! 💬

Если вы хотите быть в курсе, как Вера будет выкручиваться из этой ситуации, и не пропустить новые главы — Ваша поддержка вдохновляет на написание новых страниц этой истории.

Спасибо, что читаете! Ваши мысли и реакции бесценны. ✨

Башня была роскошной, но клетка от этого клеткой быть не переставала.

Утро пришло холодное и безжалостно ясное. Солнце, пробиваясь сквозь высокое узкое окно, разрезало комнату пополам — золотой пылью на коврах и холодной синевой тени в углах. Я провела ночь, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. К тяжёлому, ровному дыханию Торина. К далёким, приглушённым шагам в коридорах. Спала урывками, просыпаясь от ощущения падения.

А сейчас сидела на краю кровати и методично, с тупой настойчивостью, изучала своё новое тело. Длинные, тонкие пальцы. Гладкую кожу без единой царапины. Рыжие волосы — не просто рыжие, а медно-огненные, тяжелой волной спадавшие почти до пояса. Я подошла к полированному медному тазу, служившему зеркалом, и впервые вгляделась в чужое лицо.

Большие, широко расставленные глаза зелёного, почти изумрудного оттенка. Прямой нос, веснушки на переносице и бледной коже. Пухлые, нервно поджатые губы. Лицо подростка, максимум восемнадцати лет. Милое. Хрупкое. И абсолютно пустое. Я попыталась улыбнуться — отражение скривилось жалкой, испуганной гримасой. Ничего от Веры, с её морщинками у глаз от постоянного прищура у монитора и упрямым подбородком, здесь не было.

— Привет, Соната, — прошептала я отражению. — Что с тобой случилось? И где теперь я?

В ответ было лишь молчание.

Раздался тихий, но чёткий стук в дверь. Не дожидаясь ответа, вошла женщина лет сорока, с тугой седой косой и лицом, вырезанным из морёного дуба. На её лице не было ни улыбки, ни приветствия. Только сосредоточенная отрешенность. Она несла кувшин с водой, простую одежду и небольшой поднос с едой.

— Доброе утро, госпожа, — произнесла она монотонно, ставя поднос на стол. Её голос был сухим и безличным, как скрип пергамента. — Лорд Ричард приказал обеспечить вас всем необходимым. Меня зовут Эльза. Я буду прислуживать вам.

Я молча наблюдала, как она наливает воду в таз для умывания, аккуратно раскладывает платья — одно простого серого кроя, другое чуть наряднее, темно-зелёное.

— Эльза, — осторожно начала я, подбирая слова. — Скажите… что сегодня за день?

Женщина бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.
— Пятый день месяца Ворона, госпожа.

Отлично. Совершенно ничего не понятно.

— А… где именно мы находимся?

Эльза выпрямилась, сложив руки перед собой. Её поза говорила о долгой выучке — слушать, отвечать ровно на то, о чём спрашивают, и не более.
— В замке Грифонова Крыла, основной резиденции лорда Ричарда Валерона, Повелителя Огненных Холмов и хранителя Восточных рубежей.

Титулы посыпались как из рога изобилия. Я почувствовала лёгкое головокружение.

— Огненные Холмы… это далеко?

— Три дня пути на север отсюда, госпожа. Здесь — приграничная крепость. Лорд прибыл сюда… по неотложным делам.
В её голосе мелькнула какая-то тень, но тут же погасла. Неотложные дела. Вроде отражения нападения лорда Вигана.

Я сделала шаг к ней, пытаясь казаться мягкой, растерянной. Внутри всё сжималось в комок.

— Эльза, я… я плохо себя чувствую. У меня в голове путаница. Я не могу вспомнить… даже как сюда попала. Вы не могли бы… рассказать мне? Обо мне. О том, что здесь происходит.

Женщина впервые задержала на мне взгляд подольше. В её глазах читалась не жалость, а холодный, практичный расчёт. Больная невеста с потерей памяти — это проблема. Возможно, даже угроза. Её ответ стал чуть более развёрнутым, но не более тёплым.

— Вы — леди Соната, единственная дочь барона Этельреда с Солнечного Предела. Обручение с лордом Валероном было заключено три месяца назад для скрепления союза и защиты земель вашего отца от набегов с востока. Вы прибыли в замок неделю назад для подготовки к свадьбе. Всё.

Сухая справка. Ни единого личного штриха.
— А какой я была? — не удержалась я.

Эльза на мгновение задумалась, подбирая слово.
— Сдержанной, госпожа. Скромной. Выполняли указания. Держались… в стороне. — Последнее прозвучало как самое мягкое осуждение. — Вас редко видели вне этих покоев.

Значит, настоящая Соната была затворницей. Или просто ужасно боялась. Это объясняло, почему её отсутствие так долго не заметили? Или… её уже не было? Ледяная мысль скользнула по спине.

— А что за… лорд Виган? — спросила я, уже почти не надеясь на ответ.

Лицо Эльзы окончательно закаменело.
— Лорд Виган — соседний владетель. Его земли лежат к западу. Между нашими домами… существуют разногласия. Теперь, если позволите, мне нужно выполнить другие обязанности.

Она поклонилась, движения её были чёткими и безошибочными, и вышла, бесшумно закрыв дверь. Я услышала короткий, низкий обмен репликами за дверью — голос Эльзы и глухое бормотание Торина. Они говорили обо мне. Я была уверена.

Оставшись одна, я набросилась на еду — густая овсяная каша с мёдом, твёрдый хлеб, что-то вроде сыра. Вкус был непривычным, грубым, но голод заставлял есть. Пока я жевала, мои глаза блуждали по комнате. Клетка. Но даже в клетке можно искать слабые прутья.

Я начала методичный обыск. Неловко, на цыпочках, как вор. Шкафы с платьями и бельём — всё новое, богатое, без намёка на индивидуальность. Комод с безделушками: несколько серебряных гребней, флакончики с духами (пахли лавандой и чем-то хвойным), нитка жемчуга. Ни записок, ни писем, ни книг. Ничего личного.

Отчаяние начало подбираться снова, чёрное и липкое. Я была призраком в чужой жизни. Случайной ошибкой вселенной.

И тогда я увидела его. Небольшой, неприметный ящичек, встроенный в основание резного туалетного столика. Он был чуть темнее остального дерева, и на нём не было видно замочной скважины. Я потянула — не поддавался. Надавила — тоже. Потом, в отчаянии, провела пальцами по резным цветам на крышке. Один из бутонов подался внутрь с тихим щелчком. Механизм! Ящичек выдвинулся сам.

Внутри лежала небольшая, в кожаном переплёте, книга. Дневник.

Сердце заколотилось. Вот оно! Ключ к настоящей Сонате! Я жадно раскрыла его, листая тонкие, пожелтевшие страницы. И… обмерла.

Страницы были почти пусты.

На первых листах — скупые, дрожащие строчки, сделанные неопытной рукой: «Прибыла в замок. Очень страшно. Все такие большие. Лорд Ричард смотрит, не отрываясь. Ни слова не сказал за обедом.»

Ещё через несколько страниц: «Эльза говорит, надо больше улыбаться. Я пытаюсь. Получается криво. Боюсь, он разозлится.»

Потом: «Видела, как он тренировался на дворе. Он так быстр. Как зверь. Отец сказал, он дракон. Что это значит?»

И последняя запись, датированная днём до моего «появления»: «Завтра будет обручальный пир. Я должна надеть зелёное платье и улыбаться. Боже, как же я боюсь.»

И всё. Больше ничего. Ни мыслей, ни мечтаний, ни гнева, ни печали. Только страх. Скудная летопись жизни тени. Девушка, воспитанная быть пешкой, настолько пустая внутри, что даже в дневнике ей нечего было сказать.

Я откинулась на спинку стула, сжимая кожаную обложку. Мне вдруг стало жаль её. Жаль эту беззвучную, испуганную Сонату. Что с ней стало? Исчезла? Умерла от страха в ту самую ночь? А я… я заняла её место в этой красивой, ужасной ловушке.

Гнев пришёл следом. Яростный, очищающий. Гнев на отца, продавшего дочь. На Ричарда, смотрящего на неё как на вещь. На этот мир с его дурацкими титулами и вечными драками. И на тупую, нелепую случайность, что привела меня сюда.

Нет. Я не буду этой Сонатой. Я не буду молчать и бояться.

Я нашла в ящичке перо и чернила, аккуратно вытащила пустой дневник. На первой странице, поверх её жалких строчек, я вывела твёрдыми, решительными буквами:

«Я — ВЕРА. Это не мой мир. Это не моё тело. Это не моя жизнь. И я верну её себе».

Писать было непривычно, перо царапало бумагу, чернила кляксились. Но это было действие. Бунт. Первый шаг.

Я стала записывать всё. Описание комнаты. Имена: Ричард, Виган, Эльза, Торин. Услышанные обрывки титулов и названий. Скудные сведения о политике. Каждая деталь, которая могла пригодиться.

Потом я отодвинула дневник и на чистом листе начала рисовать. Сначала план комнаты. Потом — что помнила — коридора и лестницы. Окно. Я подошла к нему, прикидывая высоту. Башня была высоченная, гладкая. Ни выступов, ни труб, ни даже прочного плюща. Прыжок — смерть.

Я рисовала сбоку башни, лихорадочно соображая. Простыни? Их хватит, но они порвутся. Да и Торин спит у двери. Вентиляционные ходы? Их не было видно. Каминная тяга? Слишком узко.

Чертежи побега обрастали всё более безумными деталями и разочарованными каракулями. Я писала рядом с ними: «Нужен союзник. Кто? Эльза? Нет, она верна Ричарду. Торин? Смешно. Кто-то из слуг? Рискованно».

Я писала, пока пальцы не запачкались в чернилах, а солнце не начало клониться к западу, заливая комнату багровым, тревожным светом. Страх и ярость выливались на бумагу, сменяясь короткими приступами тоски по дому. По дурацкому коту, которого так и не успела объехать. По запаху кофе и шуму трамвая под окном. По своей старой, неидеальной, но СВОЕЙ жизни.

В конце, почти в полной темноте, когда за окном зажглись первые звёзды (такие яркие, таких не бывало в городе), я сделала последнюю запись. Не план. Не злость. А напоминание. Себе. Той, кто могла забыться в этой роли, в этой красоте, в этом жару драконьих глаз.

Я вывела медленно, старательно:

«Если я когда-нибудь забуду, кто я: мой мир — там, где светятся фары, а не свечи. Где люди летают в железных птицах, а не на спинах драконов. Где любовь не продают за защиту границ. Я — ВЕРА. И я отсюда уйду».

Я закрыла дневник, спрятала его в потайной ящичек и прислушалась. За дверью — всё тот же ровный, нечеловечески терпеливый звук дыхания Торина. Где-то внизу, в замке, жила своей жизнью крепость дракона. А где-то там, за горами и лесами, возможно, существовала дверь домой. Или, наоборот, её не существовало вовсе.

Я потушила свечу и легла в огромную, холодную постель, глядя в темноту. Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешивалось что-то новое. Упрямство. Расчёт. И странная, щемящая решимость.

— Хорошо, Ричард Валерон, — прошептала я в подушку. — Держи свою пленницу под замком. Но знай: эта пленница теперь ведёт дневник. И в нём — первые шаги к свободе. Посмотрим, кто кого перехитрит.

А в потайном ящичке, под слоем шелков и страха, лежала теперь не просто исповедь испуганной девушки. Там лежала карта мятежа. И первая строчка на ней была написана чужой рукой в чужом мире, но это была самая главная правда: Я — ВЕРА.

И этой правде предстояло столкнуться со всей силой драконьей воли.

— Скажи «огонь» на драхейском, — приказал он, словно это было самым естественным требованием в мире.

Он вошёл без стука, как хозяин. Потому что он и был хозяином. Ричард заполнил собой дверной проём, а затем и пространство комнаты, принеся с собой запах морозного утра, конской сбруи и той самой, едва уловимой, горной серы. Сегодня на нём был простой тёмно-зелёный дублет, подчёркивавший ширину плеч, и высокие сапоги, забрызганные грязью. Он выглядел как человек, только что вернувшийся с дела. Дела, вероятно, связанного с выслеживанием и убийством.

Я сидела у окна, от неожиданности выронив серебряный гребень. Он звякнул о каменный пол.

— Доброе утро, — выдавила я, сердце привычно уйдя в пятки. — Вам… не нужно стучать?

— В моём замке? — Он поднял бровь. — Нет. Встань. И повтори: «огонь» на драхейском.

Он говорил тоном командира, привыкшего к немедленному повиновению. Во мне что-то ёкнуло — старый, знакомый протест против любого, кто считает себя вправе указывать. Но здравый смысл, выстраданный за три дня заточения, приказал встать. Я поднялась, чувствуя себя школяркой перед строгим учителем.

— Я… не знаю, как, — сказала я правду. — Я же не помню.

— Именно поэтому мы начнём с основ. Чтобы разбудить твою память. Или… проверить, насколько глубоко она спряталась. — Его золотые глаза скользнули по моему лицу, выискивая ложь. — Повторяй: «Игнис».

Я сглотнула.
— Игнис.

— Нет. Не «игнис». «И-гнис». Ударение на первый слог. Гортанно. Будто в слове есть уголь, который ты пытаешься разжечь. — Он произнёс слово снова, и оно действительно прозвучало иначе — не просто как название, а как короткое, сдавленное рычание, готовое вспыхнуть.

Я попробовала, скопировав интонацию. Получилось коряво, но он кивнул.

— Приемлемо. Следующее: «воздух». «Аэрион».

Так начался мой первый урок. Он диктовал слова — простые, бытовые: вода, земля, камень, меч, стена. Я повторяла, чувствуя себя полной идиоткой. Язык был жёстким, с обилием рычащих и шипящих звуков. В нём не было ничего певучего. Это был язык для приказов, для боевых кличей, для заклинаний, скованных в броню.

— Почему вы это делаете? — не выдержала я после десятого слова. — Разве у владыки Огненных Холмов нет более важных дел, чем учить амнезичную невесту древнему наречию?

Он откинулся на спинку стула, который казался игрушечным в сравнении с его фигурой.
— Во-первых, я не «вас», а «тебя» сейчас учу. Во-вторых, драхейский — язык моих предков. Твой отец, заключая союз, согласился, что твои дети будут воспитаны в наших традициях. Знание языка — их часть. И, в-третьих… — он слегка наклонился вперёд, и свет от окна упал на скулу, — это лучший способ проверить, что именно ты забыла. Инстинкты, манеры, язык… они живут глубже поверхностной памяти. Они в крови. Если ты врёшь, рано или поздно язык это выдаст.

Ледяная игла прошлась по спине. Так вот в чём дело. Это не урок. Это допрос. Изощрённый, неторопливый. Он не верил в амнезию. Он искал трещину в моей легенде.

— Я не вру, — тихо, но чётко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нечего скрывать. Кроме, разве что, страха.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно.
— Страх? Та, что бросилась между двумя сражающимися лордами с подсвечником? Прости, но я в твой страх не верю. В панику — да. В отчаяние — возможно. Но не в простом страхе. —  Он помолчал, перекладывая нож для разрезания пергамента с ладони на ладонь. — Ладно. Вернёмся к истории. Что ты знаешь о Войне Чешуи?

Я беспомощно развела руками.
— Ничего. Я же сказала, я ничего не помню.

— Прекрасно. Значит, начнём с чистого листа. Слушай. Пятьсот лет назад дракониды и люди южных королевств заключили Пакт Крови…

Он начал рассказывать. Монотонно, без пафоса, как будто зачитывал отчёт. Но под этой скучной оболочкой скрывались истории о предательствах, сожжённых городах, битвах, где в небе сшибались стальные клинки и огненное дыхание. Он говорил о своём роде, Валеронах, как о стражах границ, «тех, кто содержит пламя, чтобы оно не спалило мир». Он упомянул род Виганов — как о ветви, отколовшейся от главного ствола, предавшей Пакт ради власти, основанной на тёмной, вампирской магии, высасывающей силу из земли.

Я слушала, заворожённая, забыв о позе и страхе. Это была живая история. Мрачная, кровавая, но живая. И он, этот замкнутый, опасный человек, знал её до мелочей. В его голосе, когда он говорил о предательстве, слышалось нечто большее, чем холодное знание. Личная обида. Почти ненависть.

—…И потому, — закончил он, — союз с домом твоего отца, пусть и мелким, но лояльным, важен для стабильности региона. Твой брак — не просто сделка. Это цемент для стены, которая держит Виганов и им подобных в их болотах. Понимаешь теперь свою роль?

Роль пешки. Я поняла её с самого начала.

— Понимаю, — сказала я. — Я — цемент. Поздравляю, вы нашли очень красноречивую метафору для невесты.

Он снова усмехнулся, но на этот раз в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Словно его позабавила моя дерзость.
— Ты необычайно язвительна для пустого места в собственной голове.

— Может, это и есть моя истинная натура, — парировала я, устав от этой игры. — Которая вылезла наружу, когда стёрлась вся эта… светская шелуха. Вдруг я всегда была ехидной стервой, а просто боялась это показать?

Он рассмеялся. Настоящим, низким, немного хрипловатым смехом. Звук был на удивление приятным и совершенно не подходящим к его образу ледяного титана.
— О, в этом я почти не сомневаюсь. Твой отец, когда просил руки, описывал тебя как «тихую, богобоязненную и кроткую». Ни одного из этих эпитетов я пока не наблюдал.

— Разочарованы? — спросила я, сама удивляясь своей наглости.

— Очарован, — легко отрезал он, и его взгляд снова стал пристальным, изучающим. — Загадки куда интереснее открытых книг. Особенно когда они бьют твоих врагов подсвечниками. Ладно. Хватит истории. Драхейский. Скажи: «я защищаю».

Я вздохнула, собралась с мыслями.
— Про-тегор.

— Близко. «Про-те-гор». Разделяй слоги. Это не скороговорка, это клятва. Каждое слово на драхейском имеет вес. Особенно слова силы.

— Слова силы?

— Магия языка, — пояснил он, как будто говорил о погоде. — Древние заклинания, истинные имена вещей. То, что давало драконидам силу до Пакта. Теперь это… забытое искусство. В основном. Но основа осталась в языке. Произнеси «протегор» с чувством. С намерением защитить того, кто за твоей спиной.

Это уже попахивало эзотерикой. Но я, стиснув зубы, представила за своей спиной… того самого рыжего кота с мокрой дороги. И произнесла: «Протегор».

Ничего не произошло. Конечно.

Но Ричард слегка нахмурился.
— Любопытно.

— Что?

— Интонация. Почти верная. Как будто ты… действительно кого-то защищала им когда-то. — Он отмахнулся, словно отгоняя навязчивую мысль. — Следующее. «Я вижу истину». «Видо веритас».

— Видо веритас, — повторила я механически. Усталость давила на виски. Этот разговор, этот постоянный прессинг, эта необходимость быть начеку…

— Нет! — его голос вдруг стал резким, металлическим. Он встал, и его тень накрыла меня. — Не бубни, как заученную молитву! Скажи так, будто ты вырываешь правду когтями! «ВИДО ВЕРИТАС!»

Я отпрянула, испугавшись внезапной вспышки. И сорвалась. Не на драхейский. На родной, на привычный, на тот, что жил у меня внутри, под всеми слоями лжи и страха.

— Да что ты ко мне пристал, а? Оффтоп полный! Я тебе не подопытный кролик! Хочешь правду? Правда в том, что я тут ни при чём!

Я замолчала, с ужасом осознав, что наговорила. Рука сама потянулась ко рту. Сердце упало куда-то в ботинки.

Ричард замер. Полностью. Казалось, даже воздух вокруг него перестал двигаться. Он смотрел на меня не с гневом. С тем же самым острым, хищным любопытством, что было в зале. Но теперь в нём не было ни капли насмешки.

— Что… — он произнёс слово медленно, растягивая, как будто пробуя его на вкус, — значит «офф-топ»?

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Это… — я лихорадочно соображала. — Это значит… «не по делу». Слово из… из моего детского сленга. Из глухой деревни, где я росла. Да, точно!
Я почти обрадовалась этой отчаянной выдумке.

Он не сводил с меня глаз.
— Деревни. — Он повторил слово, явно не веря ни на йоту. — И «ментальная гимнастика», которую ты вчера пробормотала, когда думала, что тебя не слышно? Тоже деревенский сленг?

Я покраснела. Я и правда иногда бормотала себе под нос, чтобы не сойти с ума. Не думала, что Торин доложит.

— Да, — прошептала я, уже понимая, что тону. — У нас… своеобразный диалект.

Он подошёл так близко, что я снова почувствовала его жар. Он наклонился, и его голос стал тихим, почти интимным.

— Вера.

Моё имя. Настоящее. Прозвучало в его устах странно, чуждо, но с невероятной чёткостью.

Вся кровь отхлынула от лица. Я почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Как он…?

— Ты говоришь его во сне, — ответил он на мой немой вопрос. — Кричишь, иногда. «Вера, не надо!» «Вера, вернись!» Кто она? Эта… Вера?

Мир поплыл. Он стоял так близко, что я видела мельчайшие золотые искорки в его радужке, следы старого шрама над бровью, лёгкую напряжённость в мышцах шеи. Он пах не только дымом и конём, но и чем-то острым, животным. И в его глазах… впервые не было гнева. Не было подозрения. Там было нечто куда более опасное. Неподдельное, живое, всепоглощающее любопытство. Как у учёного, нашедшего новый, невиданный вид жизни.

— Я… это я, — с трудом выдавила я. — Моё второе имя. Которое… которое мне больше нравилось. Чем Соната.

Ложь звучала бледно и жалко. Мы оба это знали.

Он выпрямился, и внезапная близость исчезла, оставив после себя лёгкое головокружение. Он смотрел на меня долго, молча, взвешивая что-то в уме.

— Завтра, — сказал он наконец, поворачиваясь к двери, — продолжим. Твоя… «ментальная гимнастика»… — он снова произнёс это слово с лёгкой, едва уловимой усмешкой, — занятна. И твой деревенский сленг… крайне своеобразен. Мы должны его изучить. Вдруг это тоже форма магии.

Он вышел, оставив меня стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем и одной-единственной мыслью в голове: «Он знает моё имя. Он слышит, как я кричу во сне. И ему интересно. Боже, сделай так, чтобы это было хуже, чем если бы он просто злился.»

За дверью я услышала его низкий голос, обращённый к Торину: «Удвой наблюдение. И доложи, если она скажет во сне что-нибудь ещё… необычное. Особенно на этом своём «диалекте».

Потом шаги затихли.

Я опустилась на стул, обхватив голову руками. Провал. Полный провал. Он раскусил меня как орех. Он знал, что я лгу. И вместо того чтобы разозлиться, прийти в ярость… он заинтересовался. Как ребёнок новой игрушкой. Как дракон — блестящей безделушкой, которую можно положить в свою коллекцию.

И в этом было что-то бесконечно более страшное.

Я подошла к столу, где лежали листки с его уроками. Среди корявых значков, означающих «огонь», «воздух», «защита», моя рука сама вывела на чистом поле: Видо веритас.

Я вижу истину.

Он искал её. И, кажется, начинал видеть. А я была совершенно не готова к тому, что он может увидеть.