Плохие девочки не плачут

Mach was du willst mit mir  

Ich werd dir alles verzeihen —  

heut Nacht  

Делай со мной, что хочешь,  

Я все тебе прощу  

Сегодня ночью  

Глава 1

Дни тянулись серо и уныло, смывая яркость сознания. Тянулись как нуга в просроченной шоколадке. Или как лекция по бесполезному предмету в понедельник первой парой. Казалось, время остановилось, и стоит коснуться его призрачной твёрдости, как она рассыплется колкими, хрупкими осколками, покроет меня паутиной бесцветной пыли.

Работать на заводе — скучное дерьмо. Честно. Хотелось чего-то нового, необычного, чтоб дух захватило, чтоб вынесло мозг. Хотелось, чтоб меня вырвали из лап тошнотворно-сладкого мирка и с головой окунули в ледяной омут. Пусть темные воды сомкнутся надо мной, пусть станет невозможно дышать. Я и так задыхалась.

Умирая, перестаешь быть смертным. Оху*нно точно сказано.

Но нет, я не собиралась умирать. Надеюсь. Моя истерзанная душа рвалась к приключениям. Я до сих пор не могла смириться с тем, что сказки живут лишь на бумаге, а реальность — гораздо более приземлённая штука. С годами начинаешь понимать: принц на белом коне за тобой не явится. Надо устраивать жизнь самой, искать хорошую работу, хорошего мужа, хорошее... Хм, знаете, мне хотелось чего-то большего. Хотя нет. Чего-то другого. О принце я не мечтала. С двенадцати лет ждала, когда ко мне явится Дьявол с предложением подписать контракт стандартного образца кровью. А если не он лично, то хотя бы темный маг или в крайнем случае кто-нибудь чрезвычайно таинственный с печатью порока на высеченном из камня лице.

Ты просыпаешься, чувствуешь петлю на шее и засыпаешь, не сбросив пут. Ты не знаешь истинной свободы. Внутри тугая пружина, которая не дает тебе расслабиться. Идёшь, живешь... зачем?

Приблизительно такое унылое философское говно лезло ко мне в голову по утрам. Ночью оставался лишь привкус горечи. Думать не было сил.

Вы заметили, как жизнь любит давать пощечины? Стоило мне приготовиться к полному расслабону, как устоявшаяся рутина взорвалась Им.

— Наш новый шеф-монтажник. Мистер фон Вейганд, — так начальник представил того, кто смёл всю мою рутину в одночасье, словно карточный домик.

Он был одним из тех мужчин, смотря на которых я забывала быть скромнее и не строить планов на будущее. Хотя какие планы? Мне хотелось, чтоб он выставил бесполезную толпу из кабинета и разложил меня на столе. А потом тр*хнул так хорошо и глубоко, чтоб я собственное имя не могла вспомнить.

Он появился в нашем офисе и тут же произвел фурор. Двухметровый немец с бритым черепом, бородой эспаньолкой (до сегодняшнего дня даже не подозревала, как сильно мне могут нравиться такие бороды), идеальной фигурой (насколько позволял рассмотреть ситуацию деловой костюм). Прибавьте взгляд матерого бабника, где бесенята задорно отплясывают джигу, и улыбку а-ля коварный соблазнитель, от которой плавятся мозги. Вот что нужно называть взрывоопасной смесью.

Господин фон Вейганд должен был привнести разнообразие в суровые будни нашего многострадального завода и навести здесь наконец порядок. Предыдущий шеф, прозванный «мистер Дрочер», пропал без вести (вы не подумайте, ничего криминального, в публичных непотребствах его не замечали, просто послышалось кому-то нечто эдакое в заморской фамилии, потому прозвище и прилипло). Мы не имели отношения к его исчезновению. Пропал он в своей благополучной Германии. Ходил слух, будто ему не давали визу, но на самом деле, думаю, он просто не горел желанием возвращаться. Получить визу в нашу страну может любой. Достаточно заплатить.

Меня терзали противоречивые чувства. Перспектива, что мистер фон Вейганд действительно захочет разложить рядовую сотрудницу на столе посреди чертежей проекта стоимостью в десять миллионов евро, равнялась нулю. Зачем тогда лишние переживания? Работа и так не сахар. Переводи всякий бред, слоняйся по прокатному цеху. Отстой, честное слово.

Когда он заговорил, я не поняла ни слова, но во мне вспыхнуло желание раздеться. Включите кто-нибудь кондиционер, тут убийственно жарко.

— Вообще-то кондер работает, — заметила Анна.

Похоже, я не соображала настолько, что начала молоть чепуху вслух.

— А он классный, — продолжала вбивать гвозди в крышку моего гроба коллега.

— Ну, на фоне остальных, — неразборчиво промямлила я.

— Ну да, — усмехнулась она.

Фон остальных уже просто не существовал. Пара «пивных пузатиков» и несколько дедушек с благородной сединой, программист с лицом ребенка да инженер, который дышал мне чуть выше пупа. Разве это фон для двух метров чистого секса?!

— Вот наши молодые специалисты, переводчики с английского. Это Лора, — продолжал знакомить нас начальник.

Пока наш немецкий переводчик сообщал шеф-монтажнику эту нехитрую фразу, я на негнущихся ногах шагнула вперёд и подала руку в знак приветствия.

— Nice to meet you (Приятно познакомиться), — произнёс он с жутким акцентом, сжимая мою ладонь своей огромной лапищей.

Его взгляд в непосредственной близости оказался ещё более возбуждающим, чем голос.

Я старалась не думать, чуть выше какого места ему дышу, и тупо улыбалась, представляя, как он говорит: «Меня зовут Секс. Просто Секс».

Блеск обручального кольца немного отрезвил. Жена не стена. Однако у меня есть совесть — обстоятельство, о котором я очень сожалею. У нашего ребенка-программиста тоже было кольцо, даже два, на левой и на правой руке, на тех самых пальцах. Но он не был женат. Где же логика? Вот дерьмо. Есть тут специалист по этим проклятым кольцам?

***

Первая неделя пребывания фон Вейганда в конторе закончилась тем, что я возненавидела нашего немецкого переводчика. Он украл у меня самое дорогое. Мистера Секса. Я не звала его так вслух? Надеюсь.

Гад постоянно терся вокруг шефа-монтажника, задавал дебильные уточняющие вопросы насчет каждой абсолютно неважной детали каждого абсолютно дурацкого механизма, делал вид, будто собирает важную лексику. Он живо интересовался отстойником окалины и прочей нудной лабудой. Сам ты отстойник, хотелось мне обратиться к нему, а потом расколоть его череп и посмотреть, настолько ли там внутри всё уныло, как и снаружи. Немного жестоко, но я ничего не могла с собой поделать. Извечная человеческая зависть. Он проводил с фон Вейгандом целый день, а мне доставались лишь мимолетные взгляды.

— Да, он, конечно, ух-х-х! — выразила мнение Натали, ещё одна моя коллега-переводчица.

Шеф-монтажник в очередной раз прошествовал мимо, одарив нас взглядом типа «я прожигаю насквозь». Не знаю, как другим, а мне стало плохо. Вернее, чисто физиологически мне стало более чем хорошо, а вот чисто логически я видела, что это уже ни в какие ворота не лезет.

«Хватит мечтать, дура!» — рявкнул внутренний голос, пока я любовалась двумя метрами чистого удовольствия, отдаляющимися от меня с каждым мгновением.

— Ничего такой, — согласилась Анна.

— Ты почему не в спецодежде? — ворвался в моё затуманенное сознание голос немецкого переводчика.

— А? — выдала я сверхгениальное восклицание.

— Ты идешь с нами на площадку. Давай собирайся, — терпеливо пояснил он. — Разве тебе не сказали?

— Нет. А зачем мне ехать?

— Мистер фон Вейганд попросил кого-нибудь из англоговорящих специалистов для составления протокола, — глядя на выражение полнейшей прострации на моем лице, парень и вправду недоумевал, зачем звать именно меня. — Так ты пойдёшь переодеваться?

Я не шла, я бежала.

***

Поездка оказалась настоящей пыткой. Для меня. Этот дебильный прикид — огромные ботинки, бесформенные штаны, куртка на три размера больше, идиотские защитные очки, которые совершенно не подходили к моему лицу, и каска. Каска была тем единственным, что выглядело на мне прилично. Но это в счет не шло. Я бы хотела сидеть перед мистером Сексом в чем-то более подходящем к случаю. Например, в лаковых сапогах, чулках и корсете. Или хотя бы в маленьком черном платье. А дальше мне бы хотелось не осмотра площадки и поисков прогресса в работах, а экранизации немецкого фильма тет-а-тет с Ним.

Помимо популярного слова «дерьмо», по-немецки я ещё знаю «задница». И Schade (жаль). И verbotten (запрещено). Не так много, чтоб пообщаться? Пожалуй, последнее слово я б вообще не стала использовать. Ему, моему мистеру Сексу, можно всё.

Я представляла нас в машине, потом на площадке, далее где-нибудь среди неустановленных рольгангов, на балках, на слябах, на... на всём, что попадало в поле зрения, я представляла нас голыми и слитыми воедино, ощущая, как между ног становится до одури горячо и влажно. Чувствовала себя озабоченной нимфоманкой. В тот день я думала о сексе намного больше, чем за весь прошедший год, и это пугало. Хотя страх остался где-то на задворках подсознания, сожранный похотью.

Работа была полной тупостью. Оказалось, что отныне все официальные протоколы составляются и подписываются начальством на месте преступления. То есть в цеху. И записываются исключительно по-английски. Фон Вейганд не знает английского, немецкий переводчик тоже, а посему есть я.

В общем, немецкий переводчик сообщал мне по-русски то, что нужно записывать, а я это на ходу переводила и записывала. Фон Вейганд целую вечность беседовал с начальником цеха, осматривал «прогресс». Никогда бы не подумала, что можно настолько долго осматривать то, чего нет. Я уже начала понемногу приходить в чувство. Вернее старалась сосредоточиться исключительно на мыслительном процессе. Получалось неплохо. Я пыталась не смотреть на фон Вейганда и не слушать его. В грохоте цеха я едва ли слышала немецкого переводчика, который сопел у самого моего уха. Это радовало. Потом наша «бригада» рассосалась. Начальник цеха и его свита отправились по делам, немецкий переводчик побежал исполнять поручения фон Вейганда. Так я осталась наедине с мужчиной моей мечты.

Он сказал что-то, но я не расслышала. Я бы подумала, что он обращается к кому-то другому, но никого другого рядом не было. Только он, я и грохот стана, ну, может, ещё рабочие на противоположной стороне. Пришлось посмотреть на него и придать лицу умное выражение. Фон Вейганд улыбался. Я тоже улыбнулась. Наверное, получилось глупо. К счастью, я не видела себя со стороны, чтобы сильно этому огорчиться.

Он подошел ближе, почти вплотную, а после наклонился и, вероятно, повторил свои слова. Повторил, почти касаясь губами уха. Я невольно поежилась.

— Не понимаю, — громко сказала в ответ по-английски.

Он кивнул и снова улыбнулся своей идеальной улыбкой. Уголки губ опущены вниз, и это делает самую невинную улыбку похожей на звериный оскал. Наполняет угрозой и скрытым смыслом. Мне было достаточно, чтобы нарисовать в мыслях абсолютно непристойное действо под аккомпанемент плети-семихвостки. Люблю я спецэффекты, ничего не поделаешь.

— Neun (Девять), — упростил он фразу, а потом взял меня за руку. — Abends. Gut? (Вечером. Хорошо?)

Я плохо поняла, чего он хочет. Девять. Вечером. Хорошо? О чем это он? Мысль вошла в голову, однако не находила мозг.

— Не понимаю, — промямлила я на чистейшем русском.

Он опять улыбнулся той самой улыбкой, от которой я могла ловить кайф вечно.

— Neun. Abends (Девять. Вечером), — повторил шеф-монтажник, а после вложил что-то в мою ладонь и сжал её в кулак. — Nine evening. Gut? (Девять вечера. Хорошо?)

Акцент у него был чудовищно-прекрасный.

— Ich warte (Я жду), — сказал он, продолжая улыбаться, а после снова продублировал на английском: — Wait you (Жду тебя).

Я не знаю, что делали мои мозги в это время. Наверное, плавились вместе со слябами в методической печи. А вот голова моя уверенно кивнула.

Появление вездесущего немецкого переводчика спутало карты. Фон Вейганд переключил внимание на него и, если б не грохот очередного листа, я б так и осталась стоять на месте. Немного отрезвленная, но совершенно обесточенная, я шла за мужчиной своей мечты и ненавистным немецким переводчиком.

Запихнув костюм, очки и прочее в шкафчик, я всё же решилась рассмотреть содержимое своей ладони. Знаете, ожидание праздника лучше самого праздника. Кажется, я мечтала о том, чтоб меня в ледяную воду окунули? Так вот, это произошло.

Передо мной был ключ. Ключ, открывающий врата в запретный мир. Ключ из рук демона-искусителя. Впрочем, ключ был самый обычный, просто с небольшой пластиковой биркой в форме пешки. С одной стороны номер 401, а с другой — название отеля.

Ключ от его номера? От номера неприступного шефа-монтажника фон Вейганда? Из-за моей придурочной сомневающейся натуры я не была уверена, что он действительно адресовал это мне.

«Кому ещё?!» — вопил внутренний голос.

За минуту я прошла путь от роковой соблазнительницы до оскорбленной невинности. Хор переливчатых голосов в духе «Он выбрал меня! Меня! Меня!», хлопушки и фейерверки разом стихли, когда воображаемый священник набросил на мои плечи белый плащ, где алым пятном расплылось греховное «А». Знак прелюбодеяния.

Немного нагло и самоуверенно предлагать подобное малознакомым людям. Хоть бы «пожалуйста» добавил. Пожалуйста, я хочу вас тр*хнуть в девять вечера. Звучит ведь?!

Я даже распрямила плечи и гордо вскинула голову, намереваясь пойти и вернуть ему ключ. Двинулась к зеркалу проверить, достаточно ли холодности в моём взгляде. И вот, глядя на себя, с пугающей ясностью осознала: плевать, что будет. Я иду к нему этой ночью.

Кстати, я уже говорила, что всё ещё девственница?

***

Гостиница смотрела на меня как на шлюху. Я сама чувствовала себя шлюхой, хотя оделась донельзя скромно. Простые черные джинсы, футболка неопределённого коричневого цвета. Отыгралась разве что на туфлях со шпилькой в пятнадцать сантиметров и губы накрасила ярко. Незаменимый Hypnoze также всегда со мной.

Я очнулась от смелости, стоило замереть у двери с табличкой 401. Ключ дрожал в руке, а может, просто дрожали пальцы. Хотелось сбросить туфли и побежать. Домой, подальше. Я была на грани дезертирства, но дверь распахнулась сама. Фон Вейганд стоял на пороге. Белоснежная рубашка расстёгнута, взор горит.

Я уже знала, что никуда не денусь. Бежать нет смысла. Отступать некуда. Меня трясло от дикой смеси эмоций. Страх и возбуждение разрывали на части. Желание раскаленным металлом текло по венам, скапливаясь внизу живота.

Он снова улыбнулся, но на этот раз совсем по-другому. Было что-то новое. Что-то изменилось. Неуловимо и в то же время бесповоротно. Полуулыбка-полуоскал. Глаза его казались абсолютно черными, пылали сюрреалистичным пламенем. Они обжигали, но если то был огонь, то в нём я и желала сгореть.

Он знал, что я приду. Был в этом полностью уверен. Таким, как он, не отказывают.

Даже на шпильке я не доставала ему до плеча. При мысли о том, что он может со мной сотворить, мне стало одновременно и жарко, и страшно до чертиков.

Тут он сделал то, чего я безотчетно ждала. Положил руку на мою талию и увлек за собой в президентский номер. Когда щелкнул замок, я банально вздрогнула. Теперь отступать точно некуда. Трудно сказать, пугало это меня или возбуждало.

Будь на его месте любой другой мужчина, я даже не сомневаюсь, куда бы посоветовала ему засунуть ключи и предложения. Я бы устроила истерику. Кричала бы. Пустила слезу или сказала, что всё «такое» только после свадьбы. Так я сказала своему бывшему. Но фон Вейганд не «любой другой». Настоящие мужчины никогда не предлагают дважды. Тогда кто я, раз принимаю всё с первого раза? Неужели гостиница права?

Вы не леди, мисс Скарлетт, вам леди никогда не стать.

Он усадил меня на диван, а сам ушел. Атмосфера напускной роскоши и торжественности наполняла всё вокруг: деревянный стол с причудливо вырезанными ножками, фарфоровые сервизы в изысканном буфете, сверкающий паркет, гардины.

Мне почему-то хотелось смеяться. Наверное, нервы.

Фон Вейганд вернулся с бутылкой вина и двумя бокалами. Да, иначе я себе всё представляла. Это как-то выбивается из моего сценария.

Надо хоть разговор завязать для приличия.

— Like? (Нравится?) — я обвела комнату руками. — Gefallen Hotel? (Нравится отель?)

Он присел рядом, открыл вино, разлил по бокалам.

— Like (Нравится), — его пальцы коснулись моих губ, стирая яркую помаду. — Very much like (Очень сильно нравится).

Чувствуя его прикосновения, я забыла, как надо дышать. Тем временем он подал мне бокал.

— Nein (Нет), — для верности я покачала головой.

Не хватало напиться.

Он усмехнулся. А потом снова его пальцы запорхали на моих губах, опустились ниже, едва касаясь кожи, обжигая так, словно на них горел огонь. Когда он начал исследовать вырез моей футболки, я поняла, что надо выпить. Схватила бокал со стола и осушила одним глотком.

Шеф-монтажник рассмеялся, откинувшись на спинку дивана. Может, это действие алкоголя на неокрепший детский организм, но сейчас он напоминал мне хищника. Волка, подстерегающего добычу. От него исходила настолько сильная энергетика, что у меня дух захватывало. Глаза сверкают, губы кривятся в усмешке. Рубашка небрежно распахнута, обнажая широкую грудь, поросшую волосами. Глядя на узкую дорожку, ведущую к низу живота и обрывающуюся на самом интересном месте, я почувствовала, как начинаю краснеть.

— Like? (Нравится?) — он поймал мой взгляд и кивнул на себя.

Я пожалела, что надела джинсы. Было чертовски жарко. Комната плыла перед глазами. Может, он подмешал мне афродизиак? Хотя одно его присутствие всё равно как шпанская мушка.

Я не успела додумать эту мысль, потому как его губы накрыли мой рот. Мозг отключился. Дыхание сбилось. Я судорожно вцепилась в его плечи. Он подхватил меня на руки и понёс куда-то, пока его язык продолжал вытворять у меня во рту невообразимые вещи.

Очнулась от оцепенения, прижатая телом мистера Секса к king-size bed. Разумная часть меня рвалась прочь отсюда, а вот развратная никуда уходить не собиралась.

— Хватит на сегодня, — пробормотала я. — Отложим на завтра. Хорошо? Tomorrow.... gut? Nein... (Завтра… хорошо? Нет...)

Он ловко расстегнул замок на моих джинсах. Проклятый замок вечно заедает, но перед шефом-монтажником не устоял. Предатель.

— Tomorrow (Завтра), — повторяю с нажимом.

Наверное, стыдно сейчас признаваться, что я три года учила немецкий в универе? Ну как учила, так, присутствовала задним числом. Где ты была, дура, когда нужно было зазубрить такое важное слово?!

— Abends?.. Domani? (Вечером?.. Завтра?) — я отчаянно пыталась вспомнить, как будет «завтра» по-немецки, а потому лепетала полную чушь, даже наглухо забытый итальянский прорезался.

Тем временем джинсы отправились на пол, за ними последовали его рубашка и моя футболка. Мне кажется или он даже не делает попытки понять?

Я попробовала выползти из-под него. Бесполезно. Уперлась кулаками в его грудь, но он легко перехватил мои запястья одной рукой и завёл их над головой, прижимаясь крепче, вдавливая меня в кровать. Сила была на стороне противника.

— Heut Nacht (Сегодня ночью), — хрипло прошептал фон Вейганд и закрыл мне рот сводящим с ума поцелуем.

Мои ноги оказались раздвинуты его бедрами. Так широко, будто меня собираются посадить на шпагат.

Нет, я не была готова. Тряслась будто в лихорадке. Наваждение разом выветрилось. Однако я немного опоздала с тем, чтобы отказаться.

Его пальцы оказались там. Где именно? Именно там. Смутные сомнения фон Вейганда насчет моей чисто физической готовности растаяли. Я прекрасно знаю, что трусики мокрые насквозь. Но это ведь не означает согласия. Не означает же?! Мозг голосует против.

Треск трусиков, но мне их не жалко. Я напряглась, попробовала ускользнуть от его властных пальцев. Больше нет смысла сдерживать стон. О да, опыт у шефа-монтажника есть. Мой бывший пытался проделать подобную штуку, но чувство было такое, словно меня рашпилем обрабатывают, а сейчас…

Сейчас я, к своему стыду, потекла. Я текла в его руках как последняя шлюха. Жаркий вязкий ручеёк. Я кусала губы, чтоб не закричать. Глаза защипало от слез.

— Нет, пожалуйста, — способна лишь протестующе шептать.

«Ты играешь с огнем, деточка», — взглядом ответил фон Вейганд.

— Пожалуйста, не надо, — бормочу я, задыхаясь от пальцев, которые безошибочно знают, где и как нажать.

«Стоп» невозможен у такой машины. Моё сопротивление лишь распаляет его огонь. Ему нравится. Я чувствую, как сильно это ему нравится, ведь кое-что очень большое и горячее прижимается ко мне, стоит пальцам исчезнуть. Нас разделяет только ткань брюк господина фон Вейганда.

Лифчик отправлен прочь. Теперь его руки на моей груди, сжимают до боли. Влажные губы скользят по шее вниз, медленно, обманчиво нежно. Он отрывается на мгновение, просто взглянуть в мои глаза, и улыбается. Я знаю, ему нравится то, что он там видит.

Фон Вейганд обводит мой сосок языком столь трепетно и осторожно, будто рисует сложнейший узор, а после его зубы жестоко смыкаются вокруг. Горячая волна проходит по телу. Я вздрагиваю, полустон-полувсхлип срывается с губ. Это безумие. Чистое и сладкое. Такое, что хочется испить его до дна, до последней капли. Жутко и горячо.

Звякнул ремень на его брюках и, прежде чем я смогла запротестовать, мои руки вновь были прижаты его рукой, а ноги раздвинуты ещё шире, если только это возможно. Я чувствовала себя распятой под ним, совершенно бесправной и беззащитной. А потом...

Потом было не просто больно. Было ужасно. Я закричала. Слёзы градом катились по щекам. Мне казалось, что между ног засунули не то мясницкий тесак, не то раскаленную палку. Реальность всегда оказывается дерьмом. Где фейерверки? Где неземное наслаждение? В меня самым прозаичным образом затолкали член, а я затрудняюсь ответить, насилуют меня или нет. Сама пришла к нему в номер. Ночью. Одна. В шахматы играть собиралась?

Вслед за болью накатило безразличие. Пусть скорее кончает и оставит в покое.

К моему сожалению, фон Вейганд не торопился кончать. Он снова начал меня целовать. И проклятое тело распалялось заново. Готова поспорить, я лично не встречала столько мужчин, сколько у него было женщин. Он знал всё. Все мои потайные места, все кнопки, а знания эти явно не ограничивались стандартами. Его руки не ведали стыда, а поцелуй наш напоминал фехтовальный турнир, где мои шансы на победу стремились к нулю.

Не беспокоить. Я тону. Я тону в самом сладком сне на свете. Расплавленное желание тугими ударами пульсирует внизу живота. Я пью и не могу остановиться. Припадаю к желанной прохладе оазиса, будто путник в раскаленной докрасна пустыне. Я тону, и мне это нравится. Я обращаюсь в воду, а он внутри. Горячий и твердый, обжигающе-горячий и обжигающе-твердый. Одно на двоих желание пульсирует во мне.

Боль пропала, а может, я перестала обращать на неё внимание.

Фон Вейганд начал двигаться во мне, сначала медленно и осторожно, а потом быстрее, быстрее и сильнее, пока я не потерялась в этом безумном танце. Его язык скользил у меня во рту в такт движениям его члена. Сначала медленно, словно дразнил, а после властно, грубо, будто желал поставить клеймо.

Меня больше нет. Есть кто-то другой, темный и порочный, способный поймать кайф от дикого коктейля 50% боли на 50% возбуждения, и абсент по вкусу. Комната горела, а может, это горел абсент. Из легкомысленной переводчицы вырвали душу.

Он укусил меня за нижнюю губу, и внутри взорвалась бомба. Я чувствовала вкус собственной крови во рту, чувствовала, как по мне течет его сперма. Я задыхалась от жара его тела и от стыда, накатившего, будто расплата за грехи.

Он сказал мне что-то, но я ничего не поняла. Пока он внутри меня, соображать не получается.

— Meine (Моя), — повторил шеф-монтажник, проводя пальцами по моим припухшим губам, и снова улыбнулся неповторимой хищной улыбочкой.

Фон Вейганд отстранился и встал с кровати. Я бы хотела рассмотреть его задницу, но он так и не счел нужным снять брюки. Оставалось только сдвинуть ноги и повернуться на бок, провожая мистера Секса взглядом. Интересно, он хочет, чтоб я ушла поскорее? По звуку воды в душе понимаю, что самое время обыскать его карманы на предмет наличных.

Это ко мне вернулось больное чувство юмора. Не придавайте значения.

Единственное, что я сделала, пока шеф-монтажник отсутствовал, это натянула простыню до подбородка.

Когда фон Вейганд вернулся, на его бедрах было небрежно повязано полотенце, а на ногах красовались милые отельные тапочки. Я улыбнулась. Было чертовски странно смотреть на шефа-монтажника в тапочках, такого спокойного и домашнего. Между прочим, внутри всё до сих пор печет и саднит после его огромного члена.

Он опять заговорил по-немецки, чем вызвал стойкое желание надавать пощечин. Думает, если всё время болтать на своём, я его лучше понимать стану?

— English, please (По-английски, пожалуйста).

Он задумался, видимо, пытался перевести. Ладно, спешить мне особо некуда. Могу и подождать.

Ждать пришлось недолго. Шеф-монтажник подхватил меня вместе с простынёй на руки и понес в ванную комнату.

Я ощутила себя домашней зверушкой. Захотел — искупал. Захотел — тр*хнул.

Он поставил меня в самый центр белоснежной квадратной ванны, потянул за простыню, но я взбунтовалась. Крепко вцепилась в ткань пальцами, будто желала удержать павшую крепость под контролем. Хм, наши отношения становятся банально-предсказуемыми. Фон Вейганд все равно вырывает простыню из моих рук, а после включает душ и начинает купать.

Назовите меня ханжой, но это как-то чересчур. Я сделала слабую попытку перехватить инициативу, намекая на то, что и сама могу помыться. Однако он не привык уступать.

— Dein erstes Mal? (Твой первый раз?) — спросил фон Вейганд, вероятно, намереваясь отвлечь меня разговором от попыток захвата власти над душем.

Было стыдно не понять. Я тупо уперлась взором о дно ванны. Вода окрасилась в цвет девственности. Остатки моей поруганной невинности стремительно исчезали в сливном отверстии. Добро пожаловать в мир взрослых.

— Dein erstes Mal? (Твой первый раз?) — настойчиво повторил он, намыливая меня с ног до головы.— No boyfriend? (Нет парня?)

— Viele (Много), — уверенно сообщила я.

Его брови удивленно поползли вверх, а губы сложились в знакомой усмешке.

— Warum jetzt? (Почему только сейчас?) — он помедлил, вероятно, прикидывал, дошла ли до моего сознания очередная фраза длиною более чем в два слова.

Наверное, лицо у меня было совсем тупое, потому как он повторил уже на ломаном английском:

— Why now first? (Почему сейчас первый?)

Ответ я выдала скороговоркой, уверенная, что, даже обладай он скудными познаниями в русском, все равно бы не понял ни слова:

— Идиотский вопрос, если честно. Ну, не хотелось мне прыгать в кровать с первым попавшимся местным идиотом. Я, может, десятки заводских работяг отвергла и даже одного подающего надежды частного предпринимателя. Я, может, миллиардера рассчитывала встретить, чтобы влюбился в непорочную деву неземной красоты с первого взгляда и увез в Швейцарию наслаждаться кристально-чистым воздухом, кушать сыр с шоколадом и рожать пятерых детишек. А ты мне теперь весь кайф обломал и надежду на счастливое Альпийское будущее разрушил. Гордись. Тебе это, наверное, не в первый раз делать. Кстати, мог бы выучить русский. Или хотя бы английский. Международный, в общем-то, язык. О чем с тобой говорить? Ты же ничего не понимаешь и не пытаешься. Всё. Alles (всё).

Думаю, последнее слово он всё же понял, просто виду не подал. Пытался остальное перевести? На здоровье.

Покончив с омовением, шеф-монтажник накинул мне на плечи полотенце. Я мелко задрожала. Сама не знаю почему. Наверное, предчувствовала плохое.

— Hast du irgendwann geküsst? Nie geküsst? (Ты когда-нибудь целовалась? Никогда не целовалась?) — спросил он.

Я нервно повела плечами. Что-то про поцелуи. Но что конкретно?

— Sag (Говори), — шеф-монтажник коршуном навис надо мной. — Never kiss? (Никогда поцелуй?)

— Never (Никогда), — опять с полной уверенностью заявила я.

Он рассмеялся. Не верил.

— Willst mich küssen? (Хочешь меня поцеловать?)

Это я поняла. Всерьез собралась встать на цыпочки, чтоб дотянуться до его губ. Но всё та же наглая ухмылка и шальное сияние глаз натолкнули меня на мысль, которую он не замедлил подтвердить.

— Nein (Нет), — фон Вейганд указал на свои губы и отрицательно покачал головой, а потом выразительно посмотрел вниз, туда, где кое-что натянуло полотенце. — Ja (Да).

Ах, вот каких поцелуев он дожидается. Нет, я не такая.

— Ich kann nicht (Я не могу).

Он смотрел на меня так, что мгновенно стало ясно: «kann» (могу) или «kann nicht» (не могу), значения не имеет. Тогда я решила использовать технику моей подруги Анны, которая была уверена, что всё должно происходить обоюдно.

— You — first. After — I (Ты — первый. Потом — я), — я постаралась произнести слова максимально медленно, чтоб лучше донести мысль. Как донести мысль по-немецки, я понятия не имела, но сделала слабые потуги. — Du nachdem ich. Gut? (Ты, потом я. Хорошо?)

Он поднял меня и перебросил через плечо. У меня закружилась голова. Я забарабанила кулаками по его спине, но он не придал моим действиям особого значения. Просто отнёс обратно на кровать. Мне уже не хотелось никаких «техник», никакой инициативы.

— Gut (Хорошо), — он сорвал с меня полотенце и продолжил, смакуя каждое слово: — And after you do all I want and like I want (А потом ты делаешь все, что я хочу, и так, как я хочу).

Кажется, иначе мы играть не планировали.

Он едва коснулся моих губ своими усмехающимися губами, провел языком по небольшой ранке, оставленной недавно его зубами. Потерся бородой о мою шею, пока руки уверенно прошлись по груди, проследовали ниже и резко раздвинули мои ноги.

— All I want (Все, что я хочу), — напомнил он, выделяя каждое слово, буравя меня горящим взглядом.

От одного его взгляда стало трудно дышать. Какое сопротивление, товарищи? Мне было плевать, что делать и как. Лишь бы с ним. Он мог бы нарезать меня ножом, как подтаявшее сливочное масло. Моя воля растворилась, стоило его языку оказаться внутри.

Господи...

Мои пальцы впились в покрывало, сминая, ища спасения. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. У меня просто нет ни единой мысли.

Грешные стоны срывались с моих губ, будто спелые плоды с древа познания. Змей-искуситель посвящал меня в тайны, доступные только падшим ангелам.

***

Я, честно, не знала, как объяснить маме, почему не ночевала дома. Единственная беспроигрышная отмазка — работа. Нам ведь обещали ночные смены. Кроме того, с технической стороны вопроса я действительно «работала» ночью.

Путано объяснила, как мне позвонили, потребовали в срочном порядке приехать, и я сорвалась с места, телефон зарядить забыла, а потом такой аврал в цеху нарисовался, что не до звонков стало. И вообще, хватит нападать на меня. Я уже взрослая, мне двадцать два, черт побери! Своя жизнь и всё такое. Лучшая защита — нести тошнотворно-жалостливый бред, от которого всем вокруг захочется застрелиться.

Почему лучшая подруга и по совместительству коллега Анна о моём вызове на работу ничего не знает? А зачем ей знать?! Это же меня вызывали, а не её. Далее я ловко перешла на тему неустроенной личной жизни, добавила несколько красочных выражений относительно работы, которую ненавижу, и поплакалась о том, что после ночной смены придется остаться и днем, ведь иностранцы прибывают один за другим, переводчиков на объекты не хватает и так далее, и тому подобное.

Звучало убедительно. Конечно, по возвращении меня ждёт разбор полетов. Одно дело отмазываться по телефону, а совсем другое — вдохновенно врать, находясь лицом к лицу с оппонентом. Впрочем, есть часов девять законного отдыха без прочищения мозгов. Потом — будь что будет.

Непосредственно на работу я прибыла на такси. Точнее, прибыла к проходным, потому как из-за дебильной системы безопасности никого постороннего (в том числе таксистов) на территорию бы не пустили. Пришлось совершать утренний моцион, из последних сил пытаясь разлепить глаза и одновременно придать лицу осмысленный вид. Спасибо охранникам, что не стали обыскивать на проходных, раздевая до трусов, которых на мне, кстати, нет.

Дико хотелось спать. Словесный поединок с мамой, конечно, взбодрил, но бодрости хватило ненадолго. Я была готова дрыхнуть стоя. Как назло, ещё и «пятничное совещание». Да, сладко выспаться на стуле в общем кабинете мне определенно не светит. Хорошо, что не моя очередь переводить, но присутствовать надо обязательно. И не забыть придать лицу выражение. Ну хоть какое-то.

— О, как насчет кофе? — многозначительно протянула Натали, оценив мое упадочное состояние в мгновение ока. — У кого-то была бурная ночь?

— Да нет, не было, — сумбурно промямлила я, хватая персональную чашку дрожащими пальцами. — Давай по кофе.

Пятничное совещание подразумевало всеобщее торжественное сборище наших начальников, главных механиков, иностранных специалистов, переводчиков и простых смертных вроде обычных инженеров. Мы обсуждали происшедшее за неделю, пытались в очередной раз выявить несуществующий прогресс и винили немцев за все неудачи на производстве, пробуя выдавить неустойки на любом, чаще всего пустом месте.

— Нам жизненно необходимо достигнуть понимания о наличии конца сроков выполнения проекта. А по причинам задержки с этим пониманием растет глубокая озабоченность в рядах наших специалистов, — гордо вещал начальник.

И я искренне радовалась, что не участвую в переводе. Сегодня вся «озабоченность в рядах» упала на хрупкие плечи немецкого переводчика. Вот досталось тебе «понимание о наличии конца», перевел вменяемо, но кратко, а начальник сразу интересуется: «Почему это так мало сказал? Ты чего это, слов не знаешь? У меня там много и красиво, а ты буркнул невразумительно. Давай, чтобы красиво, чтобы все моей гениальной речью насладились, слезу от умиления пустили, растаяли, словно нежно-красный мартовский снег на территории нашего экологически чистого завода».

Однако благополучное безделье не спасало мое тревожное сердце от адских мук.

Фон Вейганд самым скотским образом не обращал на меня никакого внимания. Он одинаково ровно приветствовал всех присутствующих, а после занял своё место. Конечно, я не ожидала, что шеф-монтажник бросится на колени и запоёт душещипательную серенаду. Было бы неплохо улыбнуться, подмигнуть, бровью повести. Но ничего. Ни единого намека. Казалось, ему плевать. Наверное, не казалось. За бесконечные полтора часа совещания он не счел нужным проявить пусть ничтожного признака привязанности.

— Лора, чего ты на него вылупилась? — тихо обронила Анна. — Дырку собираешься прожечь?

Я пробормотала невразумительный ответ и перестала сверлить взглядом шефа-монтажника.

Запираюсь в туалете сразу после совещания, умываюсь холодной водой, пытаюсь прийти в чувство. Соберись, тряпка. Ну… ты правда думала, это что-нибудь означает? Ему плевать. Смирись, и нечего распускать нюни. Все было совсем неплохо, а теперь вы разойдетесь, как в море корабли.

К счастью, я слишком устала, чтобы сильно расстроиться.

— Чем ты ночью занималась? — поинтересовалась Анна, когда мы вдвоем обедаем на кухне. — Маму чуть с ума не свела.

— Загуляла немного.

— На тебя не похоже.

Я затруднилась с ответом. Говорить или нет?

— Долгая и нудная история. Ничего интересного. Мне было скучно, решила погулять с Даной. Она тоже в депрессии. Посидели в баре, выпили, обсудили всякие мелочи.

Тут пришлось напустить тумана об одиночестве и прочей чепухе. Когда Анну перекосило от моего депрессивного дерьма, я прикрутила краник и невинно спросила:

— Что ты думаешь о фон Вейганде?

— Ой, не говори, что запала на него.

— Почему сразу «запала»? Просто интересно твоё мнение.

Просто я с ним тр*хнулась на досуге.

— Даже не мечтай, шансов нет, — заявила подруга. — Если, конечно, не хочешь себя лишний раз помучить.

— Нет, ну если просто помутить с ним.

— Ты же хочешь с ним серьезно? Неужели успела запасть? Ну конечно, — безошибочно просканировала мое сознание Анна.

— Ладно тебе. Уже и спросить нельзя, — отмахиваюсь, плюхая в чай четвертую ложку сахара подряд.

— Ох, Подольская, кого ты пытаешься развести, — рассмеялась она. — Конечно, я тебя понимаю, взгляд у него прожигающий. Пробирает. Да я бы сама не прочь. Он такой…

— Какой? — не выдержала я продолжительной паузы.

— Когда он смотрит на меня, аж ноги подгибаются. Но пойми, он на всех так смотрит! А знаешь, что сегодня было?

— Что? — думаю, пятая ложка сахара все-таки не помешает.

— Он потрогал мой зад. Вроде все случайно вышло, я зашла в кабинет, чтобы занести новые протоколы.

Моя типа лучшая подруга рассказывает, как мужчина моей мечты после ночи нашего с ним первого секса (и моего первого за всю жизнь секса!) потрогал ее задницу. Просто картина маслом. Очень мило.

— Нет, могло и случайно получиться, я сама так подумала, ведь у меня все из рук повалилось, а он подхватил и так… А потом я посмотрела на него, и опять этот взгляд. Реально прожигающий! Короче, не знаю.

При мысли, что фон Вейганд решит переспать со всеми переводчицами в офисе, мне стало дурно. Тошнота подкатила к горлу в самом прямом смысле. Сегодня он предложит ключи Анне, да? Хотя надобности предлагать нет. Они и без дополнительных прелюдий должны лететь в столицу. Фон Вейганд с немецким переводчиком, Анна со своим немцем, мистером Ригертом.

— Он похож на садиста, — неожиданно выдает она.

Я чуть не поперхнулась чаем. Я даже перестала представлять измену фон Вейганда в красках.

— Чем это он похож?

— Просто похож, и всё.

— Но почему?

— Сравни его с другими, они как дети маленькие. Нет, правда. Конечно, возмущаются иногда, но все сверяют с начальством. Каждое требование! Этот сам все решает. Он ведет себя как генеральный директор завода. Разве не заметно? Бедный мистер Дрочер добивался личного кабинета больше года, и ни фига, а этот приехал — сразу же получил и кабинет, и личного переводчика, и комфортабельный автомобиль. Собственный автомобиль с водителем, пока всех остальных в «Газели» возят. Чувствуешь разницу?!

— Так он садист?

Анна прыснула от напускной серьезности моего тона. Вскоре мы дружно смеялись над порцией спонтанных шуток, родившихся из этого сравнения. Однако долго смеяться не вышло. Мена вдруг вызвал начальник.

***

Начальник наш напоминал милого плюшевого мишку. Хотелось пощипать его за румяные щёчки, а после похлопать по симпатичному круглому животику. Но сегодня настроения умиляться как-то не было.

— Что, Лора? — он расплылся в довольной улыбке. — Придется нам занять ваши выходные. Поедете в командировку на три дня в столицу.

Я постаралась придать лицу умный вид. Скорее всего, безуспешно.

— По какому вопросу? Когда именно?

— Вообще-то, сегодня, — наблюдая в моих глазах явное офигение, он продолжал тем же радушным тоном добивать меня дальше. — С мистером Ригертом поедете, как его личный переводчик.

— Туда должна была ехать Анна, — вполне резонно заметила я. — Она с ним давно работает.

— Да, знаю. Но сегодня он потребовал вас, поэтому мы поменяли билеты. Вылет из аэропорта в 21.30. Вы не волнуйтесь, мы машину пришлем. Вас довезут в лучшем виде.

Нет, я догадалась, что довезут. Не бежать же мне за машиной. И… о Боже! В столице планировалось решить ряд важнейших вопросов относительно поставки нового оборудования. Вообще, поездка планировалась давно. Сейчас Ригерт наслаждался коротким отпуском в родной Германии, но в пятницу вечером, то есть сегодня, должен был приехать в столицу, дожидаться там фон Вейганда с немецким переводчиком и Анной.

Мои мозги спят, но очевидное я в состоянии подметить. Ригерту нет резона менять переводчика. Это всё Он. Мистер Секс.

— Я не поеду. Я не могу так поступить с Анной, она ждала этой поездки. Она готовилась.

— Что поделаешь, Лора? — развел руками начальник. — Всё равно поедете вы. Немцы вас хотят.

Он просто издевается над моим воображением.

Тянуло на стенку залезть. Но что я могла сделать? Уволиться? Не вариант. Мне нужны деньги. Мне нужна самостоятельность.

***

— Странно всё это, — Анна всегда говорила так, когда считала меня виноватой.

Мне было нечего возразить. Не могла же я сказать, что меня везут в столицу, чтобы банально тр*хнуть. Оставалось только пойти к виновнику всех бед и высказать всё накипевшее. Он бы не понял ни слова. Какой смысл?

Но я пошла.

— Nicht gehen mit du (Не ехать с тобой), — заявила безапелляционным тоном.

Фраза далась мне с трудом. День казался бесконечным. Меня начинало раздражать всё. В особенности его poker face и то, как отлично он выглядел. Всю ночь не спал, а выглядит аки огурчик. Где справедливость, а?! Я самой себя испугалась в зеркале этим утром. Мало того что синяки под глазами и вид засохшего персика, я ещё и еле ноги передвигаю. Будто с беговой дорожки не слазила.

Шеф-монтажник поднялся и подошел к двери, медленно запер её на ключ, а затем столь же медленно, выделяя каждое слово, произнёс:

— Ich sage, du tust. Du tust alles. Verstehst du? (Я говорю, ты делаешь. Ты делаешь все. Понимаешь?)

Ну, это уже наглость. У меня на языке вертелось «Scheisse» (дерьмо), но приличным девушкам такое нельзя говорить.

— Nein! (Нет!) — я постаралась придать скромному «нет» максимальный оттенок ругательства.

Он рассмеялся, а потом совершенно бесцеремонно усадил меня на стол и встал так, что оказался между моих раздвинутых ног. Необъяснимым образом с ним я всегда оказываюсь в занятных «позах». Дальше хуже.

Я позволила ему себя поцеловать. Воспоминания прошлой ночи нахлынули, увлекая в пропасть. Сопротивляться не было смысла. Как можно устоять, если жаждешь быть соблазненным? Он сошел со страниц моих бурных фантазий. Нежный и страстный. Зверь, берущий то, что хочет. Огонь и лёд породили его, как порождают крепчайшую сталь на свете.

«Тебе всё равно, что тебя просто тр*хают? — вкрадчиво поинтересовался внутренний голос. — И относятся, как к резиновой кукле?»

— I will shout if you don't let me go now (Я закричу, если ты меня не отпустишь), — прошептала я, отстраняясь.

Кажется, хоть на сей раз до него дошло. Он отпустил меня. Подошел к двери, открыл, жестом показал, что я могу уходить. Спасибо большое.

— Meine (Моя), — прошептал он с торжествующей ухмылкой, а глаза его будто сообщали: «Говори что хочешь, но тебе не сбежать».

По дороге в аэропорт, сидя вместе с ним на заднем сиденье Лексуса, я получила возможность додумать картину «садист и невинная девушка» во всех деталях. Уже стемнело, в салоне авто свет не горел, а потому никто не мог видеть, как рука шефа-монтажника по-хозяйски лежит на моей ноге. Немецкий переводчик щебетал не затыкаясь, фон Вейганд через раз отвечал на его вопросы, водитель спокойно себе ехал. Я мечтала. Я представляла себя в подвале, прикованной тяжелой цепью к стене. Мне холодно и страшно. Скрип открываемой двери заставляет вздрогнуть всем телом. Я едва дышу от ужаса, когда он приближается. Могу рассмотреть лишь его высокие кожаные сапоги, мне страшно поднять глаза выше. Он вдруг хватает меня за волосы, заставляет подняться и посмотреть в его ледяные жестокие черные глаза. Кайф… чувствую, как волна возбуждения протекает по телу.

От сладких мыслей отвлекает рука, которая уверенно расстегивает мои джинсы и проникает туда, где мне уже нестерпимо горячо. Фон Вейганд пересаживается ближе, продолжая посвящать немецкого переводчика в секреты производства стали. У него есть железное алиби. В салоне темно, позиция выгодная. Никто не видит, что вытворяют его пальцы.

Я стараюсь хранить молчание. Откидываюсь на спинку, кусаю губы, думаю о чем-то неприятном, сдерживаю рвущиеся наружу стоны.

Ему нравится вся эта ситуация. Делать это у них на глазах. Думаю, он бы и от минета не отказался. Вот только незаметно я вряд ли смогу такое провернуть.

Оргазм настигает меня почти против воли. Мелкая дрожь проходит по телу. Я кашляю, пытаясь заглушить всхлип. Чертовски хорошо и чертовски неправильно. Что он со мной творит? Я вопросительно смотрю на него — не пора вынуть руку из моих трусиков? Однако шеф-монтажник и не думает останавливаться. Его пальцы снова приходят в движение. Легкие, дразнящие прикосновения. Дорога до аэропорта долгая, и что-то подсказывает мне: останавливаться он не намерен.

Видно, не суждено мне узнать, что там дальше у садиста с невинной девушкой произошло. Знаете, не в добрый час я это подумала, господа.

***

Несмотря на смесь усталости с крайним возбуждением, в аэропорту я почувствовала укол совести. Это Анна должна лететь. Ригерт её немец, а не мой.

Мой немец.

Я фон Вейганда подобным образом даже в мыслях назвать не осмеливалась. Просто он никогда не будет «моим». Я понимала это, но надежда, чертова сука-надежда теплилась под сердцем. А вдруг?..

В самолете продолжаю ощущать призрачные пальцы внутри себя. Трудно сказать, чего я хочу больше: выспаться наконец или тр*хнуться с ним снова. Я знаю, что нужно подумать о многих важных вещах. О будущем, например. Позволить ему и дальше тр*хать себя когда, где и как угодно или взбунтоваться разговором о серьезных отношениях?

Нужно наслаждаться сегодняшним днем. Вот моя подруга Дана о таких мелочах не заморачивается. Её, с позволения сказать, «парень» снимает новую квартиру всякий раз, стоит ему захотеть ей присунуть. Просто снимает на одну ночь, везет её туда на своей суперкрутой тачке и, прости за выражение, даже не тр*хает, а еб*т. Вот чисто слово подобрано, не подкопаешься. Чисто семантически отображает всё его глубокое чувство. Заниматься любовью — это когда у вас обоюдно глубокое чувство, всё серьёзно и дело к свадьбе. Переспать — это дело техники, можно один раз, можно больше, можно по любви или нет, но всё равно без особого прикола: либо для галочки, либо ждали чего-то более, а вышло скучно и прозаично, без огонька. Тр*хаться — это эмоционально, страстно, может, без любви, зато с чувством взаимного притяжения. А когда вас банально еб*т, это грустно. Вы и так, и эдак, а вас вы*бали и выпроводили. Грустно.

Эй, может, и меня еб*т? А я, наивная душа, не замечаю.

***

Я боялась не то что потрогать, но даже посмотреть. Знаете, в этом нет никакой поэзии. И ничего приятного тоже нет. Фразы из любовных романов в духе «я облизывала этот лакомый кусочек, как самую сладкую конфету в мире», конечно, настраивали на романтичный лад. Но реальность есть реальность. Какая же это конфета, если она мне в руку не помещается? И как она тогда влезет в мой рот? О том, чтоб добраться до начинки, даже страшно подумать.

Сначала, воодушевленная первым настоящим оргазмом в моей жизни, я готова была быстренько отблагодарить шефа-монтажника. Фон Вейганд сидел на кровати, наблюдая за каждым моим движением. Я быстро обмотала себя очередной простынкой, опустилась на колени между его раздвинутых ног и посмотрела на то, что скрывало полотенце.

Впечатляюще. Хотя нет, первая моя мысль: если это было во мне, почему я ещё жива?

— Like? (Нравится?) — поинтересовался шеф-монтажник с ангельской улыбкой.

Кажется, мне внутри снова стало больно только от одного взгляда на этот агрегат. Я посмотрела на фон Вейганда со скрытой надеждой, стараясь вложить в свои ангельские глаза мысль «переиграем?». Хм, с тем же успехом я могла просить начальника о повышении зарплаты.

— All I want (Все, что я хочу), — снова напомнил он, тонко намекая, что пора приступать. Мы тут всё-таки не оборудование устанавливаем. Сроки никто продлевать не собирается.

Я перешерстила в мыслях свои скудные знания по предмету и пришла к выводу, что «неуд» неизбежен. Ладно, повысим квалификацию на месте.

Неуверенно обхватила орудие пытки пальцами. Теплое, пульсирующее, твердое. Закрыла глаза, чтоб было не так страшно, и коснулась его губами. Всё то же ощущение — пульсирующая твердость. Осторожно лизнула. Обвела языком. Ничего особо неприятного: ни вкуса, ни запаха.

Пальцы фон Вейганда нежно поглаживали мои спутанные волосы.

В голове щелкнуло. Включилось воображение, а чувство стыда атрофировалось. Я представила себя покорной рабыней у ног властного хозяина. От моего умения зависит моя жизнь. Если ему не понравится, меня казнят. Давай, детка, сражайся за победу.

Я сражалась. На голом энтузиазме. Мне даже начало это нравиться. Постаралась захватить его член поглубже, не так, чтобы до конца, но хотя бы наполовину. И тут его рука легла на голову, задавая ритм. Я начала задыхаться. Очень натурально, потому что по-настоящему. Мне не хватало воздуха, из глаз лились слёзы, а челюсти свело от напряжения. Это отрезвило от всех фантазий и приятностей. Его пальцы держали крепко, не давая совершить ни единого маневра к отступлению. Одна рука держит, вторая направляет. Меня просто насаживали на член. Тр*хали в рот, может даже еб*ли.

Всё оборвалось так же быстро, как и началось. Он с силой дернул меня за волосы, приводя в чувство, и положил на кровать. Я не могла ничего с собой поделать и рыдала, как последняя идиотка. Не думаю, что такое могло кому-то понравиться. Чуть позже я поняла, что он так и не кончил. Наверное, мои слезы подпортили всё настроение. Хотя нет. Его член был по-прежнему в полной боевой готовности. Я чувствовала бедром. Очень ощутимо.

— Sorry (Прости), — пробормотала я самое тупое из того, что пришло на ум. Меня до сих пор трясло.

Набралась смелости посмотреть в его глаза. Лучше бы не смотрела.

Ему нравилось. Я сразу поняла, что ему это всё нравится. Моя боль, унижение, слезы. Я видела, как горели возбуждением его глаза, чувствовала, как его губы собирают слезы с моих раскрасневшихся щек. Ему вся эта ситуация по кайфу. Тогда зачем он прекратил?

Вскоре мои ноги снова были широко раздвинуты, руки прижаты вверху над головой. И, не обращая внимания на слабые протесты, он вошёл в меня одним резким и точным движением, заставив закричать. А дальше... дальше он не остановился до тех пор, пока я не забыла собственное имя.

Мечты сбываются. Watch your back (Остерегайтесь).

***

Я проснулась от воспоминаний о прошлой ночи, когда самолет приземлился в столице. Шеф-монтажник явно не желал афишировать наши отношения. Он играл в равнодушие и суровую отстраненность.

Плохо помню, как мы селились в отель. Даже не помню, что это был за отель. Я всё думала, тр*хают меня или еб*т. Он не стал настаивать на продолжении банкета, вернее минета. Это определенно плюс. Но потом он опять меня тр*хал. Это минус? Мне всё-таки было больно. Не так, как в самом начале, но больно. Вот вам воистину вопрос жизни и смерти.

Пожалуй, разберу вещи завтра.

Я на автопилоте приняла душ и в очередной раз за день испугалась своего отражения в зеркале. Мелированные волосы который год не в моде, но я же не виновата, что мне чертовски идет мелирование. Особенно если взлохмаченные патлы причесать и аккуратно уложить. Брови приятной естественной формы, даже выщипывать не надо. На лицо больше выпускного класса не дашь. Если бы не синяки под глазами, вообще за красавицу могу сойти. Ох уж этот панда-стайл, выдающий хроническое недосыпание. Еще бы веснушки с носа прибрать и сам нос сделать ровнее, вот эту маленькую горбинку прибрать и ноздри чуток поуже. Кстати, губы увеличить не помешает, еще и грудь заодно. Ну, а цвет глаз я менять не стану. Светло-карий оттенок — самый сок. Как поплачу — от зеленых не отличить. Еще скулы у меня прикольные, хотя как разъешься, то щеки сразу в два раза вырастают, быстрее задницы.

Достаточно самолюбования. Пора спать.

Спать, спать, спать. И кто дал ему право кусать меня? Губа болит. Хорошо хоть, изнутри ранки, а не снаружи. Бухаюсь в постель, отрубаюсь практически сразу.

Из состояния полусна меня вырвал звук открываемой двери. Конечно, это был он. Мой мистер Секс. Я хотела что-то сказать, но он закрыл мне рот рукой, не давая произнести ни слова. Говорить он не намеревался, просто раздел меня, привел в нужное положение и сделал то, что хотел. Его не особо заботили мои чувства. Ни поцелуев, ни ласк. Только сам процесс. Собаки и те проявляют больше нежности при случке. Но это был он, и этого хватило.

Я текла самым бессовестным образом. Я была вся мокрая, даже когда он чуть не прикончил меня минетом. Что говорить сейчас, если всю дорогу я желала ощутить его внутри, несмотря на усталость и саднящую боль?

Мы кончили одновременно. Единственным проявлением нежности было то, что он вновь потерся бородой о мою шею. Вскоре я осталась одна в темноте. Абсолютно вымотанная и опустошенная. Я и не думала идти в душ. Мне хотелось сохранить его запах на теле и следы его спермы на бедрах. Я обняла подушку, представляя, что он всё ещё здесь: наблюдает за мной, проводит рукой по воздуху, почти касаясь кожи.

Утро — самое хреновое время дня. Знаю с детства. Будь моя воля, я бы всё утро спала, а функционировала исключительно ночью. Тем не менее годы дрессировки будильником брали своё. Выработался условный рефлекс подрываться с постели ни свет ни заря.

Первым делом я вспомнила, что забыла включить телефон, когда мы приземлились в столице. Пришлось выслушать гневную тираду от мамы. Описывать подробности смысла не имеет, всё сводилось к стандартному «как ты могла!». Из-за нежелания оправдываться или нападать пришлось признать себя плохой дочерью.

На самом деле было стыдно и гадко. Ночью не осознаешь того, что всплывает на поверхность при свете дня. Это происходило не со мной. То просто не могла быть я, хорошая и скромная, со всех сторон исключительно положительная девочка. Всё ужасно неправильно. Хотя… Возможно, так чувствуют себя актеры, когда им предлагают роль, выбивающуюся из привычного амплуа. Однако новая роль — это совсем не плохо. И кто сказал, что от неправильных вещей нельзя словить кайф?

На завтрак меня позвал немецкий переводчик. Видя его смиренное доброжелательное лицо, я в очередной раз пожалела о низменности собственных инстинктов. Он был человек верующий, одухотворенный, в определенной степени возвышенный. Пусть слегка двинутый и местами занудный, но временами мы все ужасные зануды и двинуты один хуже другого.

Фон Вейганд оживленно общался с Ригертом, а увидев меня, ограничился сухим «хэллоу» и возобновил беседу. Я постаралась не огорчаться, борясь с отчаянным желанием закатить истерику.

Нет, правда, что за фигня творится? Он всерьез собирается навещать меня ночами по настроению, а после жестко игнорить при свете дня? Какого чёрта вам надо, барышня? Ему плевать. Ему не нужны отношения, прогулки под луной, романтический ужин при свечах и томные взгляды с продолжительными прелюдиями.

Гипнотизирую кофе, не переставая ковырять вилкой еду. Надо же мне успокоить расшатанные нервы. А фон Вейганду всё нипочем. Кушает с аппетитом, ни тени эмоций на лице, абсолютная невозмутимость и непрошибаемость. Кстати, кушает он очень правильно, намного правильнее нас всех, вместе взятых. Нет, разумеется, Ригерт пальцами в тарелку не лезет, и немецкий переводчик старается быть на уровне. Но это не то. Шеф-монтажник действовал профессионально, будто с раннего детства специально обучался.

Только сейчас на меня снизошло озарение. Вот что его отличает! Великолепная осанка, манера вести себя за столом, вообще, как он двигается, и даже сама его одежда, — всё иначе. Наш мистер Дрочер носил клетчатые рубашки, истертые джинсы, носки натягивал чуть не до колен и обувал стоптанные кроссовки. Как и большинство других. Варьировалась расцветка клеточек на рубашке, свежесть джинсов и степень высоты натягивания носков. Но никто не носил деловые костюмы каждый божий день именно «так». Ни на ком стандартная спецодежда не сидела настолько круто. Нет, на совещание немцы могли приодеться в ладные костюмчики, но опять же, они не выглядели настолько круто.

«Н-да, Лора, и до всего этого ты додумалась, глядя, как он ест. Шерлок Холмс отдыхает», — гадко захихикал внутренний голос.

Однако же сходится. Разве нет?

— Я так понял, ты остаешься в отеле, — нарушил стройный ход моего дедуктивного метода немецкий переводчик.

— Почему? — искренне удивляюсь.

— Ну, они так сказали. Я пойду на встречу, а ты поработаешь с бумагами.

После завтрака Ригерт вручил мне две толстенные папки с указанием «переведи за сегодня», а после прибавил, что выслал инфу для верности на мою почту. Значит, тр*хать собираются исключительно работой. Мне даже стало немножко неприятно. Все пойдут тусоваться на совещании, а я обречена возиться с казенным ноутом.

Впрочем, заведомо невыполнимые задачи только подстегивают мою извращенную натуру. Ну вы заметили.

Пришлось включать ноут, смотреть почту, загружать модный переводческий сайт «Мультитран» (вечная слава ему и троекратное «ура»), искать в плеере бесценные песни от Three Days Grace и, собственно, приступать к работе.

Работа — это как раз то, что я больше всего не люблю в сознательной жизни. Хочется курить (уже не только сигареты), мешать текилу с абсентом и ликером гренадин (выходит дерьмово по вкусу, но всё же), погрязнуть в беспорядочных половых связях. А тут на тебе — работа. Восемь часов в день, не считая переработки, каждый день к семи утра. Откуда брать настроение на косяки с марихуаной, зеленых фей и…

— Воистину дар небес осветил густой мрак безысходности над моей мятежной головой, любезные господа! — пораженно воскликнула я, просматривая письмо от Ригерта в почте.

Нет, вообще-то, я воскликнула всего одно слово, которое в приличных телевизионных программах целомудренно запикают. Но, как говорил мой одногруппник Ярослав, объясняя технарям правду жизни: «Я вам не быдло какое-нибудь, я переводчик, бл*ть!». Ещё, поздравляя нас, девочек, с 8 марта, он грозно стучал кулаком по столу, приговаривая: «Жрите торт, бл*ть!», однако это совсем другая история. Пока же обратимся к действительно важным вещам.

Итак, моя почта. Ригерт прислал письмо с готовым переводом. Обе папки, от и до, абсолютно готовые. Подняв челюсть, я для верности помотала головой, закрыла и открыла глаза, просмотрела папки, снова проглядела письмо. Сомнений нет, господа присяжные заседатели. Меня все-таки привезли тр*хать. Счастье-то какое, самооценка стремительно растет.

Я выключила музыку, закрыла ноут и предалась сладостным мечтаниям, которые не замедлил прервать стук в дверь.

— Ты сегодня сама любезность, — похвалила я, практически не удивляясь гостю. — Почему сразу ключом не открыл?

Фон Вейганд не торопится говорить. Он рассматривает моё лицо настолько внимательно, будто ожидает прочесть свежий выпуск новостей. Его взгляд ощущается кожей. Между ног становится влажно от ощущения его близости, силы, запаха лосьона после бритья. Интересно, как ему удается аккуратно выбривать эту бородку? Стараюсь немного отвлечься, если не отвлекусь, то просто с порога брошусь ему на шею.

— Знаешь, мне надоело. Кажется, пора это закончить. Ты хоть что-то понимаешь?

Он молчал.

— Ладно, ничего не говори. Это всё не для меня. У меня на это нет времени. Я не создана для этого. Мне нужны серьезные отношения с романтикой и розовыми соплями в сладком сахарном сиропе, чтобы цветы, сердечко из горящих свечей, «Маша, я тебя люблю!» на асфальте, но в принципе можно и «Лора» написать, не столь важно... А что у нас? Лучший секс в моей жизни, но, с другой стороны, сравнить не с кем. Может, ты весьма посредственный любовник, может, член у тебя маленький. Я их толком и не видела вживую. Так, раз пять порнуху смотрела плюс мой бывший, но он тебе, конечно, не конкурент.

Хорошо, что он не понимает по-русски. Ему пополам, говорю я или молчу. На лице не отражается ни единой эмоции.

— У меня куча проблем. Денег мало. Дома достают. Теперь приходишь ты и выносишь мои мозги окончательно. Я не хочу, чтобы это стало серьёзно, потому что это никогда не станет серьёзным.

— Still (Молчать), — велел шеф-монтажник, неожиданно резко обхватил меня за талию, поднял и перебросил через плечо.

Его наглость обезоруживала, вырываться было страшновато. Уронит вниз головой, а голова моя и без того плохо соображает. По правде, вырываться не особенно хотелось.

Фон Вейганд захлопнул дверь ногой и понес меня вглубь номера. Едва коснувшись спиной кровати, я быстро попыталась отползти, но шеф-монтажник навалился сверху, отрезая пути отступления.

— Nein! (Нет!)

Почему все мои «нет» звучат для него словно «да, пожалуйста, хочу еще»? Он покрывает мою шею жаркими поцелуями, а руки, не знающие стыда, забираются под скромную футболку с милыми зайчиками.

— Ich sage, du tust (Я говорю, ты делаешь), — прошептал он, едва касаясь моих губ.

— Nein (Нет).

— Meinе (Моя), — заявляет с дьявольской ухмылкой. — Du tust alles (Ты делаешь все).

Фон Вейганд выдал три-четыре предложения по-немецки. Я ничего не смогла понять, но ужасно обрадовалась. Столько слов он мне до сего момента не адресовал. Его голос действовал гипнотически. Глубокий, чуть хрипловатый, воистину мужской. Стало трудно дышать, я понимала, что сдаю позиции. Невозможно думать нормально, когда он сверху и говорит невероятным голосом, от которого безумные мурашки скачут табунами по всему телу. Тщетно пытаюсь настроиться на то, что надо изгнать его из мыслей. Но как это сделать, если я его из комнаты выставить не могу, из собственной кровати тоже?

— I want to buy for you. You must have dress. I don’t like jeans (Я хочу покупать для тебя. У тебя должно быть платье. Мне не нравятся джинсы), — он перешел на корявый английский, но магии в голосе не уменьшилось.

— Dress? (Платье?) — не въезжаю в суть.

— No jeans (Никаких джинсов), — его рука похлопала меня по упакованному в джинсы заду. — Neue Kleidung für dich. Verstanden? Ein Kleid und so weiter (Новая одежда для тебя. Поняла? Платье и так далее).

— То есть моя одежда не походит?

Ну, спасибо.

— I want you in dress (Я хочу тебя в платье).

Звук его голоса, определенно, мой любимый звук.

— Ach so! (Вот как!) — часто слышу от немцев, почему не повторить?

— Und das (И это), — он дернул бретельку моего скромного черного лифчика. — Das gefällt mir nicht (Мне это не нравится).

— Warum? (Почему?)

— Kaputt (Сломался), — в глазах его зажегся новый, слегка садистский огонёк.

— Was? (Что?)

— Bad (Плохой), — он с легкостью разорвал лифчик и вытащил его из-под футболки. — Broken (Сломанный).

— Nein! (Нет!) — возмутилась я.

Он равнодушно пожал плечами.

— You must speak Deutsch (Ты должна говорить по-немецки), — мои джинсы ловко расстегивают и медленно стягивают с ног. — I like it. I like deine “nein” (Мне нравится. Я люблю твое "нет").

— Why do you like “nein”? (Почему тебе нравится "нет"?) — интересуюсь, дабы вновь наслаждаться его голосом и обтекать.

— I like to make it “ja” (Мне нравится делать его "да"), — он разорвал мои трусики.

Надо запастись нижним бельем. Впрочем, не о том сейчас речь.

Он не стал снимать с меня футболку, просто слегка приподнял, обнажая живот. Запечатлел влажный поцелуй. Дыхание переместилось ниже. Он поцеловал меня ниже. Прижался губами, легонько прошелся языком и отстранился.

— Like? (Нравится?) — дьявольская усмешка и озорные огоньки в карих глазах.

Я задумалась на мгновение и уверенно произнесла:

— Nein (Нет).

Звякнул ремень на его брюках, и очень скоро наши тела слились воедино. Думаю, мы идеально подходили друг другу. Мне нравилось, как он умел все мои строгие «нет» обратить в порочное «да».

***

Мы провели вместе целый день. Возможно, наши отношения перешли на новый уровень, стали выше рядового тр*ха в целях поддержания здоровья. Я хотела выяснить, когда вернутся двое наших товарищей, но фон Вейганд ответил кратко:

— Am Montag (В понедельник).

Если он не желал говорить, его было не заставить. Не представляю и не хочу представлять, чем занимались Ригерт и немецкий переводчик, но фон Вейганду удалось избавиться от них до понедельника. Значит, можно никого не стесняться.

Ближе к вечеру шеф-монтажник решил, что нам пора прогуляться. За окном припустил дождик. Город выглядел горящим и ледяным. Безотчетно хотелось вдохнуть аромат осенней свежести, окунуться в ночное сияние улиц. Насладиться столичным смогом и загазованностью, взглянуть в мрачные лица людей, убитых кризисом фантомной независимости нашего несуществующего государства. Умею испортить момент, а? Ладно, смога сегодня не было, всё очень чистенько и весело. Шёл дождь.

Я надела самое теплое, что взяла, — джинсы, свитер крупной вязки (пригодился всё же, сволочь!) и кроссовки. Знаю, выглядит не ахти. Но я не представляла, как стану шлепать по лужам в модельных туфлях. Немного покрасовалась перед зеркалом, для того чтоб убедиться в собственной неотразимости, и спустилась вниз.

Когда я увидела фон Вейганда, у меня едва челюсть не отвисла. Он тоже приоделся. Господи, дай мне сил.

Черные кожаные сапоги до колена — первое, что бросилось мне в глаза. Наверное, я конченая фетишистка, но он неотразим. Неприступной скалой возвышается над всеми остальными, дико притягательный и магнетически сексуальный. Темно-серый плащ, темно-серые брюки, черная рубашка, стильный галстук и сапоги.

Бог мой, какие сапоги!

Я шла к нему, не в силах оторвать глаз от его шикарной обуви, я шла и таяла под его жарким взглядом, как мороженое в плюс сорок градусов.

— Kleine (Малышка), — улыбнулся фон Вейганд, касаясь пальцами моей щеки.

Еще бы маленькая, при его-то росте все вокруг не очень большими выглядят. Интересно, захочет ли он поиграть в садиста?

***

Прогулка пошла не по плану. Шеф-монтажник не вдохновился перспективой шлёпать по лужам вместе со мной. Он разрешил поводить себя по улице минут десять, минут десять я валяла дурака в детском парке, запрыгнув на качели, ещё минут десять пыталась уговорить его всеми известными словами присоединиться к моим шальным развлечениям. В общем, я вела себя так, что это могло оттолкнуть любого мало-мальски вменяемого мужчину, а в целом смотрелось мило.

Фон Вейганд недолго терпел мою непосредственность, а потом просто подошёл и снял меня с качелей. Конечно, я кричала и вырывалась, но он отнесся к этим признакам агрессии стоически. Перебросил моё хрупкое тельце через плечо и понес в сторону дороги. Я ожидала чего-то большего, а он банально поймал такси, пристегнул меня на заднем сиденье, сам сел вперед. На пальцах объяснился о чем-то с водителем, и мы поехали в ночь.

Ехали в ночь, а оказались в торговом центре. Я немного успокоилась и пришла в себя, решив поиграть в стерву, которой ничего не нравится. Опять всё пошло не по плану. Хреновый из меня стратег получается.

Во-первых, моего мнения относительно покупок никто не спрашивал. Фон Вейганд самостоятельно выбирал вещи, расплачивался, и мы шли в следующий магазин. Моё участие не требовалось.

— What about size? What if it will not fit me? How could you know my size? (Что насчет размера? Что, если мне не подойдет? Откуда ты можешь знать мой размер?) — не представляю, как выразить это на его родном языке.

Шеф-монтажник чуть нахмурился и окинул меня выразительным взглядом с ног до головы.

— Size? Die Größe? (Размер?) — призадумался, а дальше он ухмыльнулся так, что стало стыдно: — I think I know (Думаю, я знаю).

Ах да, он же лапал меня везде, теперь определяет размер безошибочно. Как насчет особенностей фигуры? Например, моя тонкая талия и выдающийся зад не во всех нарядах выгодно смотрятся, и я молчу про скромную грудь.

Признаю, выбирает он отлично. Всё очень дорогое и сексуальное. Конечно, зарплата шефа-монтажника позволяет сорить деньгами, однако сложно представить, что он всех своих… хм, женщин одевает по высшему разряду в таких магазинах, в которые мне стыдно зайти без брендового прикида.

Откуда у него столько денег? Ладно, одна-две шмотки, может, духи какие, но не целый гардероб! Не верится, что по доброте душевной он возжелал купить бедной девочке платья, юбки, кофточки, плащик ценою в десять моих полноценных зарплат, курточку дороже плащика, три пары сапог. Или мои джинсы настолько раздражают? Обычные вроде.

Вспоминаю утренние размышления. Начинаю подозревать, что он далеко не рядовой шеф-монтажник. Кто же? Овеянный сладчайшими мечтами швейцарский миллиардер? Нет, серьезно.

Взять хотя бы то, как он общается с продавцами, почти безмолвно, но сама манера чего стоит, каждый жест пропитан природным достоинством, что ли. Разумеется, у иностранцев другой менталитет, восприятие жизни. Это понятно. Однако фон Вейганд другой даже среди всех моих знакомых иностранцев.

Шестнадцатый акт Мерлезонского балета застал нас в магазине нижнего белья. Взгляд шефа-монтажника довольно загорелся. Судя по всему, задержимся здесь надолго. Водитель такси семенил за нами, слегка покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью пакетов. Он удрученно крякнул где-то сзади, шурша покупками. Но я даже не обернулась ему посочувствовать. Есть дела важнее.

К моему Мистеру Сексу модельной походкой от бедра подплыла дама-консультант. Весь её вид выражал желание отдаваться покупателям целиком и полностью — грудь примерно четвертого размера выпадала из рискованного декольте, чуть раскосые глазки призывно сверкали, надутые силиконом губки округлились. Хищница вышла на охоту, не иначе.

Я пристально наблюдала за реакцией моего шефа-монтажника. Как он заулыбался и заговорил на своём проклятом языке, просто-таки расцвел. Чертов бабник!

Мне эта дамочка сразу не понравилась, но, когда она защебетала с ним по-немецки, безотчётно захотелось вцепиться в ее аккуратно уложенные блондинистые патлы. Пока Мистер Секс и консультантша мило болтали, смеялись и обменивались любезностями, я успела экстерном сдать экзамены на семи кругах ада.

Фон Вейганд не имел права смеяться с кем-то, кроме меня! И смотреть так на кого-то, кроме меня! Он мой и...

И тут я поняла, в общем-то, он настолько же «мой», насколько можно присвоить в личную собственность ветер. «Ты не единственная, ты лишь одна из, одна из моих актрис», так поется в той песне? Радуйся малому и не проси у судьбы слишком многого.

Но когда я слушала голос разума? Окидываю ассортимент отдела пытливым взглядом. Нужно что-нибудь скромное и развратное одновременно, и что-нибудь рядом с этой сладкой парочкой. Бинго! Цель найдена, перехожу в режим действия.

Для начала иду к водителю, роюсь в покупках, извлекаю из коробки новые сапоги на крышесносном каблуке и дефилирую обратно. Прохожу прямо между фон Вейгандом и блондинистой стервой, не удостоив никого из них взглядом, беру интересующий меня комплект белья и направляюсь примерять. Гордо поднятая голова и прямая спина. Отступать некуда, позади Москва.

Выглядит неплохо — бюстгальтер смело увеличил мою скромную грудь на размер, маленькие трусики-шортики подчеркнули попу. Но главное — куда пропал целлюлит? Еще вчера на этом самом месте… а живот тоже хорошо смотрится, не зря пресс качаю, ага, вроде рельеф проступает. Хорошее освещение или эффект регулярной половой жизни?

Сапоги выглядят более чем круто. Знаете, чего мне сейчас не хватало? Плетки. Это бы мило дополнило образ.

Выглядываю из-за шторки. Виновник торжества стоит, где положено, улыбается, выбрал еще какие-то штучки, заботливый мой. Маню его пальчиком.

Взгляд у него слегка обалдевший. Тоже о плетке мечтает? Каблуки моих новых сапог настолько высокие, что я почти дотянулась до мечты. От волнения закладывает уши.

Фон Вейганд ступает за шторку примерочной, кладет «штучки» на маленький пуфик в углу и продолжает смотреть. Он касается моей груди, внимательно изучает. Я смело перекладываю его ладони на свою полуобнаженную попу. Что и требовалось доказать. Реакция мгновенная — подхватывает меня на руки, раздвигает ноги, прижимает к зеркалу. От его уверенности трудно дышать. Орудие рвется в бой, чувствую его, чувствую, что неизбежно возбуждаюсь сама. Но секс в торговом центре не входит в мои планы. По крайней мере, не сегодня.

Кладу палец ему на губы и решительно качаю головой. Не здесь и не сейчас, милый. Он больно кусает мой пальчик. Хочу здесь и сейчас.

— Not here (Не здесь), — продолжаю настаивать.— Let me go (Отпусти).

— Ich will dich jetzt (Я хочу тебя сейчас), — хрипло шепчет он.

Понятно и без перевода.

— Hotel (Отель), — вкладываю всю настойчивость в это слово.

Хмурится, но все же отпускает.

— I want to kiss you (Я хочу поцеловать тебя), — беру его за ремень и выразительно смотрю туда, где брюкам стало тесно.

Всё ещё хмурится, но в глазах вспыхивает новый огонёк. Прикидывает, сдержу ли я обещание, будет ли всё так же плачевно, как в прошлый раз, или ожидаются спецэффекты. Понимаю его недоверие. Сама не знаю, чего от себя ожидать.

— I do all (Я сделаю все), — уверяю его.

Стоит ли описывать взгляд, которым нас провожала консультантша?

«Шикарный двухметровый мужик и невзрачная девчонка в заляпанных грязью кроссовках — что его с ней держит?» — она в полнейшем недоумении.

Фон Вейганд самым хамским образом подмигивает блондинистой стерве на прощание. Ну, нормально?

Чуть позже в такси я начинаю полировать ему мозги. Пусть не думает, что отделается легким испугом.

— Why did you talk to that woman? (Почему ты говорил с той женщиной?)

— Why ask? (Почему спрашиваешь?) — картинно удивляется он.

— Want to know (Хочу знать).

— Nein (Нет), — смеется.

Вот сволочь!

— Nein? (Нет?) — уточняю с притворной мягкостью и безапелляционно выдаю: — Nein kiss. Kein Kuß (Нет поцелуй. Никакого поцелуя).

— You will do (Ты сделаешь), — уверяет он, хлопая меня по коленке.

— Nein! (Нет!) — решительно убираю его руку.

— Much talk (Много говоришь), — вздыхает он и закрывает глаза.

— Go to sleep alone (Иди спи один), — продолжаю эпопею. — Never talk to me. Talk to other womеn (Никогда не говори со мной. Говори с другими женщинами).

Он отвечает по-немецки, опять что-то слишком умное, чтобы я могла понять. Даже консультантша понимала, а я нет. Обидно.

— English bad. Understand bad. Speak bad (Английский плохо. Понимаю плохо. Говорю плохо), — выдаёт он под конец, молчит и прибавляет: — She ask you are who. (Она спросила кто ты.).

— And what did you say? (И что ты сказал?) — любопытствую.

Он склоняется ниже, вид у него загадочный, создается ощущение, будто с минуты на минуту мне доверят страшную тайну.

— I am bad? (Я плохая?) — вкладываю максимальную угрозу в эти слова.

— Good (Хорошая), — он берет меня за подбородок и мягко целует в губы. — Wunderschön! (Прекрасная!)

Разве тут устоять? Пускай флиртует и подмигивает, лишь бы оставался рядом. Хоть немножко «мой».

***

Глядя на множество пакетов и коробок, я подумала, что это трудно будет объяснить немецкому переводчику, когда мы поедем обратно. Как объяснить маме? Сказать, что выиграла в лотерею? Но об этом я думала недолго. Было много других, более интересных вещей для размышления. Например, Мистер Секс, устроившийся в кресле напротив.

— One moment (Минутку), — попросила я, прихватывая несколько пакетов и скрываясь за дверью в ванную комнату.

Повторяться нельзя. Отношения любят свежесть. То есть «свежую жесть». Мужчина, который снимал меня с детских качелей, в принципе готов к любым сюрпризам. Однако надо проявить фантазию и удивить его. На этот раз в каком-нибудь приятном смысле.

Я надела проверенный комплект уже с чулками, дополнила образ новыми деталями — короткая черная юбочка, скромная белая блузка, изящные туфельки. Прикрытая красота намного более соблазнительна. Снимать обертку с конфеты намного интереснее, чем готовый десерт. От переизбытка сладкого порой тошнит. Когда я вышла из ванной, фон Вейганд разговаривал с кем-то по телефону. Конечно, на своем долбаном немецком, к тому же настолько быстро и гневно, что у меня не оставалось шанса понять ни слова. Я еще никогда не видела его таким злым. Кажется, я еще никого не видела таким злым за всю свою жизнь.

Комната тонула в полумраке, освещенная огнями уличных вывесок да скупой световой дорожкой, просочившейся следом за мной из ванной комнаты. Я плотно притворила дверь и прижалась к ней спиной. Старалась быть тише воды, ниже травы, но шеф-монтажник меня всё равно заметил. Мгновенно изменился в лице. Я скорее почувствовала, чем увидела. Стало страшно. Сама не знаю как, я поняла, что он сейчас уйдет. Уйдёт – и больше ничего не будет. Совсем ничего.

Когда фон Вейганд двинулся к выходу, сердце моё ухнуло вниз. Я плохо соображала, поэтому бросилась к нему и обняла. Судя по тому, как он вздрогнул от такой самодеятельности, я решила — либо ударит, либо оттолкнет. Шеф-монтажник рявкнул очередную фразу в телефон и, будь я на месте его собеседника, грохнулась бы в обморок.

Прижимаюсь к нему крепче. Не думаю ни о каких тактических находках, ведомая инстинктами.

Фон Вейганд медленно намотал мои волосы на кулак и больно потянул вниз, заставляя вскинуть голову. Я закусила губу, чтоб не вскрикнуть, и смело встретила его взгляд. Чего там только не читалось: раздражение, ненависть, обещание медленной и мучительной смерти. Однако как бы там ни было, у его члена насчет меня сложилось ощутимо положительное мнение. Он недвусмысленно прижался к моему животу, и его мало занимали сторонние вещи.

Голос из мобильного, явно мужской голос, продолжал говорить что-то по-немецки. Фон Вейганд помедлил немного и отправил телефон в нокаут. Вернее, швырнул о стену с такой силой, что чудо техники самоуничтожилось.

Я мягко подтолкнула шефа-монтажника в сторону кресла. По телу прошла голодная дрожь предвкушения. Если фон Вейганд садист, то я та ещё мазохистка. Его руки уверенно забрались под юбку, исследовали мой зад, сжали, заставляя вскрикнуть.

— No Deutsch? (Никакого немецкого?) — голос по-прежнему звучит угрожающе.

— No (Нет), — твоих немецких бесед мне не понять.

Фон Вейганд сел в кресло, и я опустилась на колени между его широко расставленных ног. Дрожащие пальцы на удивление быстро справились с ремнем. Зверь выпущен из клетки. Ваш выход, дрессировщик.

Мои губы сомкнулись на его члене. Отвращения не было, страха тоже. Когда шеф-монтажник начал задавать ритм движений, я больше не задыхалась. Всё было по-другому в этот раз. Я вспоминала его пальцы внутри, бесстыдный язык, думала о власти, которую он получает надо мной в такие моменты, как уносит меня горячей волной в далекие дали, из которых нет желания возвращаться. Я желала дать ему больше, дать что-нибудь такое, от чего он не сумеет отказаться, подсадить на себя по-настоящему и занести, наконец, хлыст над этой упрямой бритой головой.

Разумные мысли как-то испарились, шальные — тоже. Я могла думать лишь о том, как восхищает меня сила и мощь его члена, как мне горячо и сладко. Думать и чувствовать, как он набухает, трепещет, наливается новой жизнью у меня во рту. Вкус торжества смешался со вкусом спермы. Я проглотила всё чисто инстинктивно, не задумываясь о том, хорошо это или плохо. Его пальцы всё ещё были у меня на голове, нежно гладили макушку. Я немного отстранилась, приподнялась, чтобы посмотреть на мужчину своей мечты.

— Like? (Нравится?) — облизываю припухшие губы.

Он ничего не отвечает, но вид у него довольный. Впрочем, если я хорошо его знаю, то сейчас пожелает добавки. Фон Вейганд подхватывает меня, бросает на кровать. Что-то говорит по-немецки, пользуется, сволочь, моим слабым местом. Я ничего не понимаю, но мне нравится один только звук его голоса.

Пуговицы моей блузки летят в разные стороны, когда он нетерпеливо рвёт её. Рвёт, но не снимает. Прижимается губами к моим губам, мне кажется, что я сейчас кончу просто от поцелуя. Юбка задрана, его стремительно набирающий силу член прижимается к моим трусикам.

Он шепчет мне на ухо что-то вроде «meine Schlampe, meine, meine...» (моя шлюха, моя, моя…). Это я понимаю. Не слишком поэтично, зато правдиво. На дне сознания скребется совесть и вяло подает голосок стыд, но мне плевать. Его руки жадно ласкают грудь, забравшись под тугой бюстгальтер, перемещаются ниже на мою попу, больно щипают, потом скользят по чулкам, прижимая бёдра крепче.

Планы меняются. Фон Вейганд переворачивает меня на живот, заставляет встать на колени. Впрочем, «заставляет» — перебор. Мои мозги настолько мягкие, что не способны соображать. О моём теле и вовсе вспоминать не стоит — оголенный провод под тысячу вольт. Если шеф-монтажник захочет, я буду ползать перед ним на коленях и тереться головой о его высокие кожаные сапоги.

Новая поза выглядит опаснее предыдущих. Я стою на коленях прогнувшись, прижимаюсь грудью к постели. Мой полуголый зад сейчас в активном поиске и то, как идеально-твердый член господина фон Вейганда прижимается ко мне, не то чтобы не нравится, но вызывает легкие опасения. Стоит ему проникнуть в меня, оргазм сносит мою и без того плохо укрепленную крышу. Я кончаю от одного ощущения его внутри. А он не собирается останавливаться, он ещё только в начале пути. Двигается медленными размеренными толчками. Одна рука придерживает меня за бедра, а вторая дразнящими кругами скользит по животу, спускаясь ниже, касается там, где трудится его член. Пальцы легонько скользят и потирают, заставляя кричать, стонать, извиваться, прижиматься к нему плотнее и плотнее. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь прекращалось. Перед глазами мелькают звезды, сердце рвется наружу. Второй оргазм настигает нас одновременно.

Но и это ещё не конец.

Мы засыпаем перед самым рассветом, усталые, но довольные, сплетенные воедино. Он по-прежнему во мне, его губы улыбаются и беззвучно шепчут «meine». Я слышу, как бьется его сердце рядом с моим собственным, и понимаю, что такое счастье.

***

Самое хреновое время дня встретило меня болью. Болело всё: руки, ноги, спина, другие менее приличные места. Но больше всего болело лицо, или челюсти, или челюстно-лицевая мышца. Не знаю, как по науке назвать, а простым человеческим языком от минета у меня болел рот и близлежащая местность. Это мы ещё глубокую глотку не практиковали, и анальный секс (страшно представить, что и, главное, как сильно начнет от него болеть!).

Я уже говорила об обладании гребаным даром предвидения? Всё, даже самое дурацкое из лезущих мне в голову вещей, имеет обыкновение сбываться. Но об этом позже. Я люблю, когда все по порядку.

Фон Вейганда рядом не было. По звуку льющейся воды я поняла, что либо он принимает душ, либо кто-то из отельной обслуги вконец обнаглел и использует мою ванную. Вот уж ранняя пташка. Прямо как я. Сколько у нас всего общего, дух захватывает.

Здесь я невольно улыбнулась и тут же поплатилась за это. Щеку мгновенно свело от боли. Что за дерьмо? Почему об этом в любовных романах никто не напишет? Всё только сладкие конфеты и нефритовые стержни. А о последствиях рассказать? Ну, или я обладаю особо нежной физиологией, первый случай за всю историю мира, в книгу рекордов Гиннесса. Может, надо как-то иначе минет делать? Не напрягая рот?

Я проверила челюсть, пытаясь выявить перелом или вывих. Не выявила. Вот боль между ног — ещё нормально. Походили, размялись — прошло. Но рот, моя бедная челюсть... это охренеть как больно.

Интересно, что фон Вейганд так долго моет? По логике вещей я должна бы проверить, как он там, возможно, присоединиться и принять горячее участие. Однако на практике мне эгоистично хотелось вытолкать его из душа, полежать в теплой ванной, чтоб хоть как-то снять напряжение, а потом спать, выспаться во всех позах. Одной и на чистом. А он пускай завтрак состряпает. Кажется, вчера я совсем не ела.

Фон Вейганд нашел меня хохочущей над очередной тупостью. Дураку и одному не скучно. Мне было больно, в глазах стояли слезы, но я смеялась как ненормальная. Он видно приху… искренне удивился такому зрелищу.

Шеф-монтажник долго думать не привык и поступил, как поступал всегда в таких ситуациях. Перебросил меня через плечо и понес. На сей раз в ванную. Мои лучшие надежды сбылись. Он набрал мне ванну с пеной и лепестками роз.

Ладно, признаюсь, лепестков роз не было, но пена была отменная, прямо как в кино, а не то убожество, которое получается сделать дома. Суперская пена лучше всяких лепестков.

Сначала меня пришлось избавить от остатков одежды. Смятая блузка, смятая юбка со следами спермы и порванные чулки. Свидетели моего окончательного грехопадения. Фон Вейганд чмокнул меня в носик и улыбнулся нежно, искренне, как-то по-доброму. Его мысли о грехах явно не терзали.

— You great (Ты прекрасная), — сказал он, усаживая меня в ванну. — Und meine (И моя).

Я бы предпочла скромное «Ich liebe dich» (Я тебя люблю), но и так сойдет.

Когда я выбралась из ванны, его уже не было. Постель поменяли, видно, пока я расслаблялась, успела прийти и уйти горничная. Рядом с кроватью был завтрак на тележке. Это уже шеф-монтажник позаботился.

Ко мне пришла первая здравая мысль за всё утро — позвонить маме. Потом я выпила чая, попыталась поесть, но без особой радости, потому что едва могла жевать от цепенящей боли.

В кровати без него было скучно. Я по привычке обняла подушку и представила, что фон Вейганд никуда не уходил.

***

Проснулась я, когда за окном начало темнеть. Голова раскалывалась на части, всё остальное тоже. Старая развалина.

Усилием воли поднялась, заставила себя доесть завтрак, превозмогая боль, потом снова звонила отчитаться маме, слонялась по комнате. Я подумала, что неплохо бы найти фон Вейганда. Можно было набрать его по мобильному. Упс, мобильный разбит. С другой стороны, он должен бы купить новый, ведь надо оставаться на связи. Ещё можно пойти и постучаться в номер. Хм, жалкое зрелище. Нельзя навязываться. Захочет — придет.

Включила телик — не пошло. Побродила по комнате и решила выползти на улицу. Для начала я проверила кошелек на предмет наличных. По моим подсчетам, там должно быть около двухсот гривен, но оказалось... пять тысяч двести двадцать. Если к двумстам двадцати я претензий не имела, то вот пять тысяч купюрами по пятьсот вряд ли нарисовались по щучьему велению. Он совсем берега потерял? В кошельке моем роется.

Благородный порыв разорвать деньги в клочья быстро сменился идей поделиться всем этим с бедными. Но закончился он быстро. Во-первых, у нищих всё забирают бандиты, которые их курируют, а заботиться о благосостоянии бандитов я не желала. Во-вторых, пять тысяч — это ого-го сколько. Одумайся, дорогая, ты не в мексиканском сериале и ты не чертова альтруистка, чтобы отказываться от его грязных предложений!

Щеки горели. Я боролась с чувством того, что держу в руках плату за те вещи, которые не предполагали наличия высшего образования. Я бы могла и школу не заканчивать, чтоб жить таким заработком.

Стоп, вдруг я реально зря училась? Работа должна приносить удовольствие и стабильный доход. Вот она, идеальная работа — кормят, поят, одевают, выводят на прогулки и ещё оплачивают «это».

Оделась потеплее, обновленный гардероб позволял выглядеть очаровательно, и отправилась на поиски приключений.

Прогуливаясь пешком по снова дождливой столице, я всё думала о звонке, разозлившем шефа-монтажника, о том, как остро ощутила его настроение. Мания преследования? Нет, интуиция. Было что-то такое в его взгляде, в голосе... может, для него наши отношения не менее странные, чем для меня. Кто знает? Мысль, что он исчезнет из моей жизни раз и навсегда, была равносильна тому, чтобы перестать дышать раз и навсегда. Я бы с большим удовольствием сделала харакири, чем отпустила бы фон Вейганда на волю.

Пришло время подумать о многих важных вещах. Завидую тем, кто не заморачивается по пустякам. Двухметровый красавец-немец спит с вами и сорит деньгами. О чем тут думать? Радоваться надо.

Мне хочется глубоких философских разговоров о смысле жизни, хочется говорить, спрашивать, узнать о нем все: что он любит, что его раздражает, посещают ли его безумные мысли с той же частотой, что и меня. Кучу всякой дребедени хотелось выяснить. Язык ведь не преграда. Есть великий и могучий Гугл Транслейт. Есть куча электронных словарей и переводчиков. Да что там! Я готова выучить немецкий в идеале.

Но ему не нужны разговоры. Следовательно, ему плевать на мой богатый внутренний мир. Наша связь основана исключительно на притяжении тел. Неплохо для начала, однако ничтожно мало для счастливого будущего вместе. Страсть выгорает, блекнет, теряет вкус.

Терзаемая смутными сомнениями, я забрела в очередной торговый центр. С мыслью «женат — не женат» бродила по отделам, не в состоянии ничего выбрать. Вот дерьмо. В кои-то веки деньги есть, а настроения покупать нет. Чувствуя себя неизлечимо больным человеком, я приземлилась в уютном кафе на втором этаже центра. Компанию мне составили чашка кофе и французская булочка. С булочкой отношения не заладились. Мое лицо исказила гримаса боли, способная вызвать сострадание в любом, даже самом жестоком сердце.

— Привет! Не занято?— вырвал меня из пучины страдания знакомый мужской голос.

Вот это номер. Я повернулась на звук, хотела проверить догадку, и случилось чудо — забыла-таки про сведенную болезненной судорогой челюсть. Ещё бы тут не забыть. Передо мной стоял человек из прошлого. Тот, чье имя наводило шок и трепет на мою семью. Тот, на чьей могиле я однажды пообещала сплясать мазурку и краковяк одновременно. Статный смуглолицый красавец атлетического телосложения, косая сажень в плечах...

Ладно, среднего роста и средней паршивости, если быть честными, третий сорт ещё не брак. Короче, это был он. Тот самый жалкий неудачник. Мой бывший парень Леонид.

***

Понадобилась продолжительная пауза, чтобы я пришла в себя и собрала мысли в аккуратную кучу.

— Привет, — улыбаться не хотелось.

Зато Леонид просиял от удовольствия. Наверное, он ожидал чего-то вроде «садись, мой любимый, конечно», «я жила мечтами о встрече с тобой», ну или, на худой конец, бурного проявления эмоций, как то: зардевшиеся краской щеки, нервный смешок и тому подобное.

Думаю, я смотрела на него, как смотрит ассенизатор на очередной рабочий объект. С долей безысходности (никто другой не вычистит это говно) и здоровым оптимизмом (зато я специалист своего дела).

— Как жизнь молодая? — не дождавшись желаемого, Леонид, он же Лёлик, он же Лёня бесцеремонно плюхнулся на диванчик рядом со мной.

— Нормально, — слегка сдвинулась в сторону, чтоб он не нарушал моё личное пространство.

— Ты, наверно, не ожидала тут со мной увидеться? — счастливая улыбка не сходила с его лица.

— Да, сюрприз.

— Я по делам приехал. А ты какими судьбами? В культурных целях?

— Тоже дела. Работа.

— Понятно, какая ты деловая стала. Бизнес-леди, моя ненаглядная! — он рассмеялся и дружески потрепал меня по плечу.

Хотелось поправить его на счет «моей», но какой смысл? Ещё решит, что меня заботят его слова. А меня ведь не заботят. Ни капельки. Наверное.

— Ты тоже деловой, — отвешиваю комплимент в ответ.

— Есть немного. Кстати, братуха мой женился, маленького ждет теперь, я и сам чуть не женился.

Он выдержал театральную паузу, сканируя меня горящим взглядом.

— Что помешало? — проявляю скупой интерес.

— Не судьба! — эти слова Лёлик произнёс с таким счастливым видом, что мне стало жаль его несостоявшуюся невесту. Или за неё стоит порадоваться?

— Признайся, думала, я никогда ничего не добьюсь? Сгнию на заводе? — вдруг произнес он без тени улыбки на лице.

— Нет, не думала, — вру без тени сомнения.

— Но ты сказала...

Чего я только не сказала. Допустим, в любви ему клялась. Что ж теперь, всё серьёзно воспринимать?

— Ладно, разное было, — примирительно, будто я нуждалась в этом, произнёс он и залился соловьём о своих неоспоримых успехах (на все его успехи «пи» не напасешься): — … и это тело мне заявляет... вы не можете, у вас нет разрешения... а ему... да пошел ты!

Меня, как филолога, морально ранят матерные слова, можно сказать, задевают за живое и заставляют сильно негодовать. Ну, это когда не я их употребляю, разумеется.

Если вкратце, то на пути к успеху Леонид столкнулся со многими трудностями: предательством близких друзей, бюрократией, материальным ущербом, продажной милицией.

— Приятно слышать, что у тебя всё хорошо, — сказала я, когда он закончил изливать душу.

Лёлик отстраненно кивнул и снова принялся сканировать взглядом. Плохой знак. Обычно, когда он начинал так делать, я в него влюблялась.

— Могло быть и лучше, — он криво усмехнулся.

— Например?

— Эх, Лорка, ничего ты не понимаешь, — буркнул он и откинулся на спинку дивана. — Деньги — это грязь. Любви надо… Сердце, тебе не хочется покоя…

В мгновение ока он приблизил свои губы к моему уху и легонько куснул:

— Я скучал.

Тут требуется пояснение. Мы сходились и расставались с ним столько раз, что я устала считать. Он мог шлепнуть по заднице, а потом заявить — это исключительно по дружбе. Без задних мыслей. Иногда мне казалось, что если у Лёлика и есть мысли, то они совершенно линейны. Я завидовала ему. Мне бы тоже хотелось «жить легко». Будь у меня интеллект инфузории-туфельки, я бы стала самым счастливым человеком на свете.

— Спасибо, — хмыкнула я и снова отодвинулась.

Его «скучал» больше не катит.

— Я серьёзно.

— Лёня, ты меня пугаешь.

— Почему?

— Потому что мы сейчас допьем кофе, разойдемся лучшими друзьями и пересечемся снова через год, — стараюсь быть рассудительной.

Пожалуй, Лёлик был дорог как память. Память о чем-то, что уже никогда не вернётся. Сладко-горькая память с привкусом сигарет, «ред була», первых поцелуев, первого глубокого чувства. Знаете, есть люди и вещи, которые должны уйти. Уйти, чтобы ваша жизнь наполнилась новыми впечатлениями, горестными и радостными. Некоторые люди тем для нас и хороши, что уходят и не возвращаются, остаются в памяти вечно молодыми и вечно весёлыми, становятся недостижимой мечтой, о которой хорошо вспомнить тихими осенними вечерами. Оставить на донышке сердца. Хранить о них только хорошее, холить, лелеять, стирать недостатки, возводить на пьедестал. Это уже не люди. Это наши собственные фантазии.

— Я действительно скучал. Думаешь, странно? Знаешь, столько раз порывался набрать тебя, просто спросить, как дела.

Может, он пьян? Правда, перегара не чувствую.

— Ты, случаем, замуж не собралась?

— Нет, — теперь мой черед криво усмехнуться.

— А парень есть?

Как на это ответишь? Не хотелось врать, не хотелось быть честной. Пока я медлила, Лёлика посетила очередная «линейная» мысль. Он заключил меня в крепкие объятья и попытался поцеловать, но я успела ловко отвернуться, хоть и не оттолкнула его от себя. Почему? Просто с ним было до сих пор «просто». Словно старые домашние тапочки, вроде стоптаны и выглядят неприглядно, а выбросить жаль. Безотчетно желала этой «простой теплоты». Ёкнет что-нибудь в сердце, царапнет? Не ёкнуло, не царапнуло.

— Нет, — тихо сказала ему.

— Что — нет?

Я театрально закатила глаза и приготовилась сморозить очередную гениальную фразу, дабы отвратить его навсегда, а потом… потом я заметила кое-что такое, от чего мучительно захотелось раствориться в пространстве.

Сестра, дефибриллятор! Ледяная паутина обвивает сердце, а холод донорской кровью струится по венам.

Я закрыла глаза, надеясь, что это галлюцинация. Конечно, мне не могло так повезти.

— Хватит, — поспешно отталкиваю Лёлика, будто он прокаженный.

— Ревнивый парень следит? — рассмеялся мой бывший. — Чего напряглась?

Я не могла ничего сказать. Просто сидела и смотрела, как фон Вейганд приближается к нам поступью тигра.