Плохой брат моего дракона

–  Конечно, ты мне тоже нравишься, Дарина, –  сказал самый красивый парень на свете. – Как друг.

Вдох поглубже. Ладно, ничего страшного. Мои родители тоже сначала были друзьями, а потом поженились. Дружба – это хорошо, нужно с чего–то начинать.

–  Мы же с тобой выросли вместе, –  продолжал он. – Ты мне как младшая сестра.

Замолчи, замолчи, пожалуйста. Как сестра? Сестра? Если подруга еще может перекочевать в «девушку», то сестра… так и останется сестрой. Навсегда.

Я закусила щеку, чтобы не заплакать. Главное не плакать.

–  Ну иди сюда, –  Патрик притянул меня к теплой груди и потрепал по голове, как сестру. – Дарин, да это у тебя несерьезно. Встретишь нормального парня, влюбишься по уши и думать про меня забудешь. Это пройдет. Да и маленькая ты еще.

Я все– таки заплакала. На руках Патрика Дрейкенса, которому призналась в любви. Патрика, который меня отшил и назвал малолеткой в мои полные девятнадцать. Хуже не придумаешь. Захотелось отстранить его, толкнуть и закричать в лицо гадости, но я не смогла и просто обмякла в его дружеских, нет– нет братских объятиях.

Патрик был единственным сыном короля– дракона Люциуса Дрейкенса. Высокий, красивый со скуластым благородным лицом. Длинные темные волосы он небрежно завязывал на затылке, и только несколько непослушных прядей вечно падали ему на лоб и заслоняя пронзительные серые глаза. Я была влюблена в него сколько себя помнила и вот наконец– то набравшись храбрости, получила отворот– поворот.

Домой я прибежала с опухшими от слез глазами и объявила, что хочу уехать на Запад и поступить в Академию Художеств. Мне и правда нравилось рисовать, мои работы часто хвалили, и в глубине души я даже считала себя не лишенной таланта. Уехать в Академию казалось единственно верным решением после позорного признания в любви.

–  Я уеду, –  повторила я, уверенно глядя на отца. – Пап, я правда этого хочу.

–  Ладно, дочка, –  мой отец лорд Стимплтон почесал затылок. – Ты меня знаешь, я всячески поддерживаю авантюризм. И все же, если ты в последний момент передумаешь, никто тебя не осудит.

В переводе с папиного это означало: «Самое время передумать, дочка. Леди место дома в тепле и уюте, а ты куда собралась?». Туда, где сможет зажить мое разбитое сердце.

Я ехала в Академию. На Запад. Чтобы больше никогда не видеть лица этого Патрика Дрейкенса!

Где– то на Западе.

Чародей снял маску и провел ладонью по коротким волосам. Вспотел. Запыхался. Сегодня был сложный день и много испытаний. Он плеснул в лицо ледяной воды из бочки и застыл над собственным отражением. Забавно, когда-то их с таким лицом было двое. Они с Патриком наперегонки носились по Северному дворцу и вечно что-нибудь выдумывали. Неотличимо похожие. А теперь брат-близнец его даже не вспомнит. Никто не вспомнит. Пятнадцать лет назад Леон Дрейкенс был стерт из памяти всех, кто его когда-либо знал.

Такова была плата за жизнь и за дар Чародея. Юноша кинул маску подальше и опустился к стене. Тело ломило, в груди жгло. Будь проклята его работа, которая… Леон не стал договаривать. Потому что с некоторых пор все его проклятия сбывались.

Запад встретил меня ослепительным солнцем, которое заставляло щуриться после полумрака вагона. Низкие белые домики с покатыми черепичными крышами, кирпичные дорожки, аккуратно вычищенные до блеска. Голубое, почти пронзительное небо. И — повозки. Самые настоящие, скрипучие, запряжённые лошадьми.

Я даже растерялась.

На Севере конные повозки давно заменили самодвижущиеся экипажи, которые двигались бесшумно и быстро. А здесь… Я будто бы в прошлое попало.

— Госпожа! Госпожа Стимплтон? — послышался чей-то голос.

Ко мне бежал юноша, долговязый, лопоухий, нескладный. Лет пятнадцать, не больше. Он был рыжим, что для Юга – неудивительно. За время ожидания на вокзале я уже успела заметить, что рыжих тут много.

— Как дорожка, госпожа? — выпалил он, едва остановившись.

— Сносно, — устало ответила я.

— Вы же с Севера! — Он округлил глаза так, будто лично видел ледяного дракона. — Всегда мечтал побывать на Севере. Как вам тут у нас?

— Я пока видела только вокзал, но… о, спасибо.

Рыжий уже хватал мои чемоданы и закидывал их в повозку с такой чудовищной небрежностью, что я благодарила судьбу за отсутствие хрупких вещей.

Мальчишка говорил без умолку:

— Меня Сэм зовут! Я тут почти везде бываю, всех знаю! Ну… почти всех. Если что понадобится – смело обращайтесь.

– Ладно…

Но я была не из тех, кому приходится просить о помощи. Мы уселись в экипаж, и Сэм продолжил рассказывать Южном пригороде, где мне предстояло учиться и жить.

– Вы главное остерегайтесь Чародея! – говорил он. – Никогда не ходите в лес в одиночку!

Я моргнула.

— Чародея? — переспросила я.

Рыжий обернулся так резко, что чёлка встала дыбом.

— Ах! Вы не знаете Чародея? – удивился парень.

Я покачала головой. Наверное, местная легенда. На Севере детей пугали разными страшилками —например, бешенством, которое, к слову, уже давно лечится. А на Западе вот Чародей.

— Чародей — это чудовище! — заговорил Сэм, захлебываясь словами. — Гений проклятий. Мастер. Но к нему почти никто не ходит — страшно же! Только если совсем– совсем припрёт.

— В смысле с проклятием припрет? — уточнила я.

— Ага. Говорят, он может снять любое проклятие… или наложить. Представляете, какой страшный человек! Или не человек…

Я напряжённо кивнула. Про проклятия я слышала, конечно. Болезни, безумие, старение, что угодно могло стать результатом проклятия. Кто– то жирел, кто– то худел до скелета, кто– то терял память. Как работают проклятия я не знала и никогда не интересовалась, считая их скорее бабушкиными байками, чем реальной проблемой, а тут… прямо целый специалист по проклятиям.

— Говорят, у него вместо лица тени, — продолжал Сэм. — И он чудовище тысячелетнее, поэтому носит маску. А кто увидит его настоящее лицо, тут же падает замертво!

Я не удержалась от мимолётной улыбки. Точно местная пугалка.

— Так вот! — Сэм взмахнул руками. — Я видел его однажды. Одним глазом только! Два года назад было. История жуткая, вы в обморок не упадёте?

Я хмыкнула про себя. Может, я и произвожу впечатление робкой девицы, на деле мало что может меня поистине напугать.

— Я видел, как Чародей кого– то хоронил, — продолжил Сэм. — За домиком. Могилу закапывал. Ну и я… ну… посмотрел.

— И?

— Что «и»?

— Кого закапывал– то?

— Мужика какого– то. Но я слышал голос Чародея! Он говорил… эээ… «Я любил тебя и ненавидел. Покойся с миром, учитель». — Сэм понизил голос. — Я как услышал, так и дёрнул! Думал, Чародей за мной погонится, схоронит рядом. Но нет… обошлось.

Я задумалась. Значит мальчишка видел чудище тьмы, хоронившее учителя? Но при этом остался живым. Может, в лесу и правда кто– то живет, но едва ли это чудовище, скорее просто какой– то отшельник.

— Никогда не ходите в тот лес, госпожа, — наставлял он. — Никогда! Мне, мужчине, сбежать удалось, а вам…

Я не стала напоминать, что этому «мужчине» от силы исполнилось пятнадцать, и молча кивнула.

Повозка остановилась у огромного здания с башнями и арками. Почти замка.

— Вот и Академия, — важно произнёс Сэм. — Тут и живут, и учатся. Я доставлю ваши вещи в комнату, госпожа. А вы… вам лучше поторопиться. Кажется, ваши занятия уже начинаются.

— Как начинаются? Прямо сейчас? — изумилась я.

— Да. Минут через двадцать. Вы же на курс живописи записаны?

— Да.

— Ну так бегите. Ещё успеете!

Мы вошли внутрь, и Сэм, не умолкая, объяснил дорогу:

— Художники живут на втором этаже. Там направо, потом ещё раз направо, и длинный коридор, не перепутаете…

Мы разминулись в коридоре: он потащил мои вещи в комнату, а я отправилась искать аудиторию. Сердце билось в предвкушении. Вот она — моя новая жизнь. Тихая, теплая, светлая. Без забот. Без тягот. И уж точно без мыслей о Патрике Дрейкенсе и…

Я сморгнула. По коридору прошёл кто– то подозрительно похожий на Патрика. Тот же рост. Та же уверенная линия плеч. Похожая походка.

Глупости. Показалось. И у этого парня волосы были короткие. Патрик бы никогда…

Я шла дальше, рассматривая номера и названия аудиторий и пыталась отыскать надпись «Курс живописи», но никак не находила. Кабинет «Черчения», кабинет «Композиции», «Скульптура для…»

— Заблудилась, художница?

Голос был низкий, бархатный, с легкой хрипотцой…  и болезненно похожий на голос Патрика. Всё, это диагноз. Пора вызывать врача и просить себе таблетки от влюбленности.

Я обернулась… и слова застряли в горле.

Передо мной на самом деле стоял Патрик.

Белая, идеально сидящая рубашка подчёркивала красивые плечи и осанку, пара верхних пуговиц расстёгнута, ровно настолько, чтобы мое влюбленное сердечко пропустило удар. Деловые тёмные брюки, рукава аккуратно закатаны. То же скульптурное лицо, те же выразительные тёмные брови, но…

Волосы. Коротко острижены, открывая высокий лоб. Я никогда не видела Патрика с короткими волосами, и оттого всё в нём выглядело почти незнакомым. И взгляд… другой. Насмешливый. Опасно– ленивый. Патрик так никогда не смотрел.

— Заблудилась? — повторил он.

И я наконец снова смогла говорить.

— О, Небеса, — всплеснула руками хорошенькая незнакомка. — Что случилось с твоими волосами?

— А что с ними? — искренне не понял Леон.

— Они короткие.

Да, как и последние… двадцать лет его жизни.

— Даа, — медленно протянул Леон. — Короткие.

— Зачем ты их постриг?

Затем, что всегда так делал. Затем, чтобы не лезли в глаза и не раздражали. Затем, что под маской Чародея голова потеет и… Но, похоже, девчонка имела в виду совсем другое.

Она потянулась и коснулась его затылка. Пальцы скользнули по шее, и прикосновение оказалось неожиданно приятным.

— Мне больше нравились длинные… — смущённо пробормотала она и покраснела. — Прости, я просто… не ожидала…

Интересная девица. Сама подошла, сама заговорила, сама давай трогать. Знала бы она Леона — ни за что бы не приблизилась. С такими, как он, нормальные люди предпочитают дел не иметь.

— Что ты здесь делаешь, Патрик? — спросила она, и всё сразу встало на свои места.

О-ля-ля! Впервые за пятнадцать лет Леона перепутали с братом. Любопытно… И что же теперь? Притвориться дурачком или подыграть? Леон широко улыбнулся и, конечно же, выбрал игру.

— Что я здесь делаю? — переспросил он. — А ты что здесь делаешь?

Отличное начало, красавчик.

— Я приехала учиться рисованию, ты же знал… — Девчонка вдруг ахнула, озарённая догадкой. — Неужели ты… поехал за мной?

Неужели Патрик действительно поехал сюда за ней? Вот это встреча предстоит, надо будет приготовить для братца нормальное объяснение. А девчонку– то Патрик себе отхватил что надо. Глаза хитрые, как у кошки, светлые волосы до талии, густые тёмные брови. Формы маловаты, зато ноги — загляденье. Леон любил красивые женские ноги.

Интересно, как её зовут? Нет, ну правда. Не станет же он спрашивать имя, когда девчонка считает их старыми знакомыми.

— Тебя уже зачислили? — спросил Леон. — Покажи документы.

— За… зачислили. Да, — рассеянно отозвалась она и протянула сложенный листок. — Здесь всё, как в древние времена. У нас на Севере никаких бумажек бы не дали — просто внесли бы в маг-книгу и…

У нас на Севере. Как давно Леон не был на Севере… и как давно даже мысленно не называл его своим.

Он развернул листок и застыл, не веря глазам. На первый курс Академии Художеств зачислена… Дарина? Дарина Стимплтон?

Он помнил её ребёнком — щекастенькой булочкой с россыпью веснушек. Она забавно облизывала губы перед тем, как начать есть. А ела она охотно. Кто бы мог подумать, что из той булочки вырастет такая тростинка?

— Ты чего так пялишься? — засмущалась Дарина. — Всё в порядке? И улыбаешься… странно.

— Просто рад тебя видеть.

— Ра– рад?

— Ну конечно. Так давно не видел.

— Мы виделись позавчера.

— Вот видишь! Целая вечность.

Дарина сглотнула и покусала губы. Маленькая Стимплтон отправилась учиться рисованию… и только? Все– таки неожиданная встреча.

— Ты так и не ответил, — пробурчала она, надув щёки, и Леон живо представил ту самую малышку из прошлого. — Как ты здесь оказался? Ты правда собираешься поступать в Академию? Или…

Вот за это Леон и обожал девиц. Они думают сразу обо всём, а потом сами всё рассказывают. С ними даже ложь придумывать не надо — просто выбери одну из их догадок, и готово.

Он небрежно тряхнул головой, и пусть понимает как хочет.

— Но как тебя взяли? — ахнула Дарина. — Ты же ни разу в жизни карандаш в руки не брал!

— Эй, вообще– то я талантливый художник. Некоторые даже называют меня «гением».

— Ты рисуешь?

— Да.

Леон рисовал. И полагал, что талант у них с Патриком семейный.

— Я не знала, — смутилась Дарина. — Ты никогда… не показывал. Рисунки, я имею в виду.

Радость от встречи в ней таяла, уступая место смущению. Плохо. Леон как раз собирался выведать побольше: про Север, про брата, про короля с королевой, да и про саму Даринку было бы любопытно послушать.

Как же её разговорить? Как вытянуть сведения, которые Патрик и так «должен» знать? Подозрительно же спрашивать…

И тогда Леон сказал единственное, что пришло ему в голову:

— Дарина, я потерял память.