По обе стороны измены

– Мам, а папа придёт? – уже в который раз спрашивает Арья.

– Обязательно придёт, – стараюсь успокоить дочь, незаметно поглядывая на часы.

Сегодня её первое выступление, и присутствие отца для неё очень важно. К радости или к сожалению, я вынуждена признать, что дочь привязана к нему больше, чем ко мне.

Пишу сообщение мужу:

«Вова, ты где?»

Вижу, что прочитал.

И ни-че-го.

Возможно, он за рулём и не может сразу ответить. Пытаюсь найти оправдание и понимаю, что его просто нет! Потому что можно позвонить и сказать, где ты есть, в конце концов!

– Мам, где он? Нас уже сейчас позовут! – Аришка нетерпеливо дёргает меня за руку.

Присаживаюсь перед ней на корточки и беру тоненькие пальчики в свои. Холодные совсем.

– Замёрзла?

Отрицательно мотает головой и смотрит на меня несчастным взглядом.

– Ариш, папа обязательно придёт. Он наверняка уже едет.

– Точно-точно? – спрашивает с такой надеждой в глазах, что выворачивает мне душу наизнанку.

Точный ответ на этот вопрос я не знаю. В последнее время Вова не всегда выполняет свои обещания. Но сказать дочке, что он не придёт, я не могу.

– Он постарается. – Нахожу самый оптимальный вариант. – Он же тебе обещал. Просто у него работа, – объясняю, извиняясь. Будто это я виновата, что не могу прийти на дебют к собственной дочери.

И ведь Вова знал о нём заранее!

Я немного удивилась, когда сегодня утром муж начал собираться.

– Вов, а ты куда?

– На работу.

– На работу? Но сегодня же воскресенье.

– И что? Ты так говоришь, как будто я первый раз работаю семь дней в неделю.

– Не первый. Но я очень просила, чтобы именно сегодня ты был свободен. У Арьи выступление во Дворце культуры, – добавляю после небольшой паузы.

Вчера он пришёл слишком поздно, и дочь уже спала. Впрочем, как и все последние дни. Иначе она обязательно напомнила бы ему. Я же решила, что он специально задерживался, чтобы сегодня сделать выходной и провести его с детьми.

Руки, завязывающие галстук, замирают на секунду, но тут же продолжают привычные действия.

– Ал, я постараюсь успеть, – отрезает сухо.

Но, судя по всему, он опять или забыл, или не успевает.

– Я знаю, – глубоко и разочарованно вздыхает моя звёздочка. – Но я так хотела, чтобы папа увидел моё выступление.

– Он увидит. Я обязательно запишу его на видео.

В детских глазах загорается крохотный огонёк.

– Арья, скоро наш выход, – звучит голос хореографа.

Но дочь не двигается с места. И Марина Андреевна подходит сама.

– Ари, оставляй маму. Нам нужно идти.

– Иди, моя хорошая. У тебя всё получится, – наставляю застывшую, как мраморное изваяние, дочь.

Прижимаю её к себе и готова прибить Вовку своими руками за её расстроенное личико.

Дочь всё делает только ради папы. Танцует для папы, рисует для папы, старается только ради его похвалы.

Отпускаю самые дорогие пальчики.

– Иди, Ариш.

Даёт себя увести.

Смотрю им в спину. Марина Андреевна, склонившись, что-то говорит ей. Но плечики моей девочки опущены.

Потому что здесь нет папы.

Достаю телефон и набираю номер мужа. Упорно слушаю длинные гудки, но Вова не отвечает.

Злюсь. Иду в зал и сажусь рядом с сыном, которого оставила на Вику.

– Что так долго? – возмущается Малышкина. – И где Вовка? – кивком показывает на пустое место.

– Не знаю, Вик. Он не отвечает. Занят, наверное.

– Вообще-то сегодня воскресенье! И ради дочери можно было бы подвинуть свою супер-пупер важную работу!

– Вик, не начинай. Пожалуйста, – прошу.

И без её комментариев несладко.

В этот момент ладонь раздражает звуковая вибрация. Снимаю блокировку и читаю сообщение от мужа:

«Ал, у меня не получается вырваться».

Мысленно позволяю себе выразиться нецензурно!

«Почему?» – пишу. И тут же стираю.

Сейчас это не имеет значения. Важно другое:

«Но ты обещал Аре!»

«Я знаю. Прости, что так вышло».

Я прощу. А вот ей будет обидно. Очень обидно!

«Вова! Аря тебя ждёт!»

«Я понимаю. Но не могу. Никак. Вечером куплю ей торт. Всё. Мне пора».

– Аришик, ты настоящая звезда! – восклицает Вика, когда, уже переодевшись, Арья выходит в фойе.

– Ну, тёть Вик, – дочка смущённо улыбается, но её глаза ищут по сторонам.

– А папы нет? – поднимает на меня свой ясный взгляд.

– Ариш, его не отпустили. Он сказал, что вечером купит тебе торт, – стараюсь улыбнуться.

Только торт – это не папа. И я даже не представляю, что она сейчас чувствует.

– А знаете, что? Давайте, мы прямо сейчас пойдём в кафе и отпразднуем как следует. А? Как вам такая идея? Костик, ау! Приём! Тётя Вика вызывает Константина! – Вика складывает ладони рупором и плечом пихает уткнувшегося в телефон Костю. – Ты как?

– Я не хочу торт. Я хочу пиццу. – Отрывается от экрана.

Ох уж это поколение Интернета.

– Без проблем! – небрежным жестом уверяет его Малышкина.

Мне хотя бы капельку её неиссякаемого оптимизма и энергии.

– Я тоже хочу пиццу, – оживает Арья.

– Значит, решено: все идём в «Кантанеллу»!

– А картошку фри можно? – пищит Арья. – Немножечко? – просит умоляюще.

– Сегодня можно всё! Тётя Вика угощает!

– Ура! – хлопает в ладоши Аря, а Костя закатывает глаза от такого проявления настоящего восторга.

– Хорош уже строить из себя взрослого, – снова пихает его Вика. – Бери сестру и на выход!

– О'кей, босс, – шутливо салютует. – Арь, пошли.

– Не «о'кей», а «так точно»!

– Так точно, босс! – подхватывает Арья.

– Вот! Моя школа! Учись, как надо! – «воспитывает» Костю, но тот решает, что быстрее удалиться будет благоразумнее.

– Вик, – пытаюсь урезонить подругу, когда дети немного отходят.

– Ничего не хочу слышать, – демонстративно затыкает уши. – А? Что? – дурачится, как ребёнок, прикидываясь глухой.

Господи! А ведь этому «ребёнку» скоро тридцать пять!

– Я молчу, – сдаюсь.

– Вот и молчи! Это твой Вовка должен был вести детей в пиццерию. Но «мы же заняты!» – произносит с саркастической интонацией. – Чем он занят? Папаша хренов!

Но благодаря исключительно всё той же Вике, настроение у всех заметно поднимается.

Дети наелись и уткнулись в телефон.

– Мам, можно мы на минутку отойдём? – спрашивает Костя.

Сидеть им надоело, а уходить ещё не хочется. Да и пиццу они не доели.

– Идите, – разрешаю.

– Кость, возьми мне бутылочку воды. – Вика протягивает ему свою карточку.

– Оу! – сын играет бровями, коварно намекая, что может позволить себе «гульнуть».

Грожу ему пальцем, но Малышкина ловит мою руку.

– Идите уже. Купите себе, если что-то захочется.

Жестом отгоняет, чтобы быстрее ушли.

– Вик, ну зачем?

– Отстань! Дай разок им оторваться по полной.

Молча смотрим, как дети направляют телефон на разные предметы.

– Что они делают?

– Фотографируют что-то. Сейчас придут, и спросим.

Костя покупает Вике бутылочку воды, и они возвращаются.

– Мам, мам, Костя установил мне «умную камеру»! – радостно сообщает Арья, не успев подойти. – Она и правда умная!

– Да быть не может! – поддевает её Вика.

– Может! – дочь сопит как обиженный ёжик и показывает ей свой телефон.

Тоже заглядываю через плечо. Аря листает снимки, а под ними надписи, что это такое.

– И правда умная, – соглашается Вика. – Так ты теперь в школе всё знать будешь?

– Ага, – тянет с довольной улыбкой Ари и направляет на меня камеру. Фотографирует.

– А ну-ка… – смотрят вместе снимок. – Девушка. Человек, – читает Аришка и хихикает. – Мама – девушка.

– Конечно, девушка! Не мужик же! Главное – че-ло-век, – многозначительно констатирует Вика. – Слушай, Арь, так вы теперь можете спокойно отличать людей от инопланетян! – заговорщицки понижает голос.

Закрываю глаза руками, потому что смотреть на Малышкину без смеха и слёз невозможно.

– Это как? – спрашивает подошедший Костя.

– Очень просто. Направляешь на объект свою умную камеру, и она определяет: человек перед тобой или нет, – выдаёт Вика, которой можно смело выдавать диплом непризнанного гения самых невероятных идей.

– Вау! – загорается идеей Арья. – Прикольно! Интересно, а кто у нас папа? – хихикает и смотрит на меня горящим взглядом.

Хочу ответить, что вечером мы обязательно это узнаем, но не успеваю.

– А папа у нас предатель, – резко произносит сын серьёзным голосом.

И мы все, как по команде, поворачиваемся в его сторону.

Собираюсь упрекнуть ребёнка за грубость, но спотыкаюсь на полуслове.

Костя, не мигая, смотрит в окно. Его губы брезгливо сжаты. А на лице застыла маска омерзения.

Я медленно перевожу свой взгляд в том же направлении, и немой крик застревает в горле.

Я не верю тому, что вижу.

Чуть ли не прямо напротив окна нашей зоны стоит мой муж в компании высокой стройной блондинки. Рядом ходят люди, проезжают мимо машины, город живёт своей обычной жизнью, а они зачем-то остановились и не замечают ничего вокруг. По весёлым, беззаботным лицам, по тому, как мой муж склоняется к своей спутнице, по его руке, обнимающей её за талию и прижимающую к себе, по букету роз, небрежно зажатому между ними, никак не назовёшь их встречу рабочей.

– Оху-у-е-е…хал мой автобус, – несдержанное восклицание Вики вырывает меня из оцепенения.

Пока я пытаюсь прийти в себя от увиденного, Арья успевает выскочить на улицу.

Не помня себя, бегу за ней. Но всё равно опаздываю.

Дочь с силой отталкивает от своего отца чужую женщину. Так, что та, не удержавшись на своих высоченных шпильках, оступается и приземляется прямо на тротуарную плитку.

– Ненормальная! – на всю улицу визжит блондинка.

Вокруг них оборачиваются и останавливаются люди. Кто-то смеётся. Кто-то снимает на камеру. А я не верю, что весь этот кошмар происходит наяву.

– Аря? – изумляется Володя. – Что ты здесь делаешь? Где мама? – спрашивает, а сам собирается помочь своей пассии. Но Арья не даёт, толкая теперь и его.

Вова ловит её за руки.

– Пусти! Не трогай меня! – вырывается и отступает на шаг. Детское лицо искажено болью и гневом.

– Аря! Да что с тобой?

– Это всё ты! Ты!!! Ты – предатель! – надрывно кричит дочь, повторяя слова брата. – Я тебя ненавижу! Ненавижу!!!

Она швыряет в отца свой телефон и выскакивает на проезжую часть.

Я впервые чувствую, что значит, когда волосы встают дыбом.

Нет, я уверена, что она сделала это не специально. Она просто потерялась от захлестнувших эмоций и, не видя, куда бежит, выбрала не то направление.

– А-ря-а-а!!! Не-е-т! – мой крик разрывает этот мир на части, когда дочь падает на дорогу.

Время замедляет свой ход, и я вижу каждое мгновение. Изо всех сил прорываюсь сквозь ставшее тугим пространство и не успеваю поймать дочь.

Водитель пассажирской газели пытался уйти от столкновения, но всё равно зацепил Арью.

Вокруг разворачивается настоящий хаос. Но весь мой мир умещается на том крошечном пятачке, где неподвижно лежит моя девочка.

Падаю перед ней на колени и осторожно переворачиваю на спину. Трясущимися руками касаюсь её испачканного лица, убирая с него выбившиеся из причёски прядки волос.

– Аря…

Нежелание принимать случившееся раздирает моё сердце на части. Боль душит и мне становится нечем дышать. А глаза застилает пелена.

– Доченька… – шепчу непослушными дрожащими губами. – Девочка моя… Нет… – рыдания рвутся наружу, но застревают в горле. – Господи, нет! Пожалуйста! Нет... А-а-а!

Крики, шум, вой сирен – всё сливается в один сплошной гул и уходит за пределы сознания. Меня словно накрывает невидимым куполом, который приглушает все эти звуки. Они становятся неважными, как и всё происходящее вокруг.

Ловлю еле слышный стон Арьи.

Жива! – колотится в сердце.

Слава Богу, жива!

И меня отпускает. Нереально отпускает. Как будто это меня сбило машиной. Хотя, наверное, так и есть. Нас всех одним ударом выбило из той жизни, к которой мы привыкли. Но об этом я буду думать потом.

Часто и рвано дышу, чтобы прийти в себя.

– Мам… – хрипит еле слышно дочь.

– Я здесь, моя хорошая. Здесь. – Глотаю рыдания, чтобы не пугать сильнее своего ребёнка.

– Что со мной? Я умру?

– Нет, конечно. Не говори так, – прошу. Нет, не прошу. Заклинаю! – Всё будет хорошо.

Внушаю ей и себе. Всё. Будет. Хорошо.

– Мам, мне… больно… дышать.

– Потерпи, детка.

Если бы только можно было забрать её боль, я забрала бы, не раздумывая!

Скорая приезжает очень быстро, и Арью уносят на носилках.

Не отхожу ни на шаг от своей девочки, забывая обо всём. И только уже сидя в машине скорой помощи через открытую дверь я замечаю, сколько народу собралось поглазеть на происшествие.

– Она сама на меня кинулась! А потом прыгнула под машину! – доносится сквозь общий шум.

– Да, это так и было! Я сама видела и могу подтвердить!

– Откуда она взялась?

– Да она бешеная!

– Что за родители пошли? Совсем за детьми не следят! Вот они на людей и кидаются!

– Она явно что-то украла и хотела сбежать! Но попала под машину. Провидение наказало воровку…

Только моя девочка не воровка. Это у неё украли любовь, доверие и здоровье.

Но никто не знает всей этой горькой правды.

Бессознательно мажу по лицам, которым, по сути, глубоко всё равно, кто виноват. И лишь в самый последний момент замечаю того, кто так жестоко предал и разрушил нашу семью.

Вова стоит в стороне и с отрешением смотрит на происходящее. К нему обращаются, но он не отзывается, словно ничего не слышит.

Мне кажется, что на какой-то момент наши взгляды встречаются. Глубокий его и мой холодный.

Только теперь на меня смотреть уже поздно.

Фельдшер закрывает дверь скорой, окончательно отрезая нас от него и от того хаоса, что произошёл по его вине.

«Ал, у меня не получается вырваться».

«Я не могу. Никак. Вечером куплю ей торт. Всё. Мне пора».

В висках противно стучат лживые слова.

Никак он не может!

Ложь. Все его слова ложь. Гнусная, подлая, наглая ложь.

А ведь я верила, что он много работает. Понимала и даже жалела. Арья ему верила. Мы все верили.

И я уверена, что, если бы не эта нелепая случайность, по которой мы оказались в центре города, Вова, как обычно, пришёл бы домой и принёс обещанный торт. Аришка бы с радостью тараторила, рассказывая любимому папочке все свои новости, и они вместе смотрели бы на телефоне её выступление. И всё было бы как прежде.

Идеальный вечер в идеальной семье.

Которой больше нет.

***

Бессмысленно смотрю в одну точку на затёртой квадратной когда-то светло-серой плитке на полу, совершенно потеряв счёт времени.

– Да пропустите же! – доносится знакомый голос. – Что значит, не положено? А кому положено? Да, я – мать!

Крёстная. Но Вика «забывает» сказать об этом охраннику.

Поднимаю голову и вижу, как прямо на меня летит Малышкина.

– Алла! Ты как? – Вика плюхается рядом.

– Нормально, – имею в виду, что руки-ноги целы.

– А Аря? Где она?

– Повезли на обследование.

– Что-нибудь известно?

Киваю.

– Лёгкое сотрясение и односторонний перелом трёх рёбер.

– Твою ж мать! Это что, её загипсуют?

– Я так поняла, что нет. Но полежать придётся. Было бы два ребра, нас бы отпустили домой.

– С поломанными рёбрами домой?

– Так мне сказали. Что переломы одного-двух рёбер лечатся амбулаторно, – зачем-то повторяю ненужную информацию.

За то время, пока я ждала окончательный диагноз, из меня словно выжали все жизненные силы.

– Так. Не надо нам амбулаторно. Пусть лучше под наблюдением врачей будет. – Вика одновременно кому-то пишет сообщение. – Не переживай.

– Вик…

– А? Я сейчас. Маме написала.

– Моей? – облизываю пересохшие губы.

– Нет. Своей.

– Моей не говори пока ничего.

– Эм…

Не без труда поднимаю на Малышкину вопросительный взгляд.

– Что ещё случилось?

Вика с шумом выдыхает, надувая при этом щёки.

– Не переживай. Всё нормально. – Отмахивается.

– Вика, – произношу с лёгким нажимом, требуя ответа.

– Знает твоя мама уже всё, – признаётся неохотно.

– Что именно?

– Всё. Сейчас же у нас все, кому не лень, папарацци недоделанные. Кто первый успел, тот и слил в сеть. Чуть ли не в прямом эфире трансляцию вели. Сволочи! Вот мама твоя и увидела. Позвонила тебе. А телефон у Кости был. Ему пришлось ответить и всё ей рассказать. Ах, да! – спохватывается. – Держи.

Протягивает мой смартфон.

– Спасибо, Вик.

– Да не за что. Кстати, этот «труженик» был?

– Нет. И вряд ли он скоро появится.

Вова подождёт, когда всё утихнет. И когда я остыну.

– Ах, ну да, ну да. Там же рабочая задница пострадала.

– Вика! – шикаю на подругу.

– Что, Вика? Ох, чёрт! – восклицает, когда до неё доходит смысл того, что она сказала. – Упс. Оговорочка по Фрейду вышла, – глупо хихикает. – Я немного не то имела в виду, что получилось, – оправдывается.

Чтобы Малышкина и за что-то оправдывалась? Это редкость. Причём уникальная.

– Но получилось как раз то! Надеюсь, ты не собираешься его защищать?

– Кого?

– Вовку. А вообще, мне очень интересно, что он скажет в своё оправдание.

– Я не собираюсь слушать никакие его оправдания.

– И правильно. Потому что такое оправдать нельзя! Алла, а Аришка? Как она это перенесёт? Он же ведь для неё был всем.

До Малышкиной только сейчас доходит весь ужас ситуации. Ведь дело даже не в том, что Вова изменил мне. Он предал дочь, которая без ума его любила.

– Вот именно. Был.

Стон дочери вырывает из неглубокого тревожного сна, которым мне удалось забыться лишь под утро. Распахиваю глаза и вижу, как она пытается сесть на кровати. Сама.

– Аря! – испуганно вскрикиваю и, не успев окончательно проснуться, помогаю ей сначала сесть на кровати, а потом встать. – Ты зачем сама встаёшь?

Ей ставят обезболивающее, но отсутствие закрепляющей повязки на груди не избавляет от тревожности, а наоборот, лишь усиливает волнение.

– Я хочу в туалет.

– Доча, нужно было сразу меня позвать.

– Мам, я могу сама, – пищит еле слышно. Говорить, как и дышать, ей немного сложно.

– Ариш, тебе нельзя делать резких движений.

– Я не делала, – звучит хрипло.

Несмотря на то что полученная травма не такая серьёзная, как, например, повреждения позвоночника, доктор сразу предупредил о возможных последствиях, если не соблюдать рекомендации. И категорически запретил делать резкие движения, которые могут привести к повреждению лёгкого.

Я слишком ярко представила себе эту картинку, и избавиться от неё мне до сих пор очень и очень сложно. Даже несмотря на все заверения врача, что такое бывает крайне редко.

– Почему нельзя сделать какую-то повязку на грудную клетку? Гипс, ортез, или что-то подобное.

Понимаю, что мой вопрос звучит глупо, и я совершенно некомпетентна в вопросах медицины, но мысль о том, что кость может проткнуть лёгкое, наводит невообразимый ужас.

– А зачем? – мужчина смотрит на меня добродушно-снисходительным взглядом.

Наверное, у него хватает таких истеричных мамаш.

– Чтобы не сделать случайно резкое движение, – повторяю его же слова.

– Арья же не станет отрабатывать приёмы каратэ?

– Нет, конечно! Но она не сможет лежать всё время неподвижно.

– А лежать неподвижно не нужно. Она должна двигаться.

– Но как же… – меня опять накрывает паника. – Она ведь может навредить себе.

– Алла Александровна, успокойтесь. Вашей дочери нужно двигаться. Ходить, чтобы не было застоя в лёгких, – терпеливо и спокойно убеждает. – А уже завтра ей придётся делать дыхательную гимнастику.

– Но…

– Через все «но», «больно», «не хочу» и «не могу». Потихоньку, без особого усердия.

Отвожу дочку в небольшой санузел, прикрываю за ней дверь и стою рядом, прислонившись лбом к стене.

Может, я и правда сильно себя накручиваю? Но смотреть на несчастное, поцарапанное об асфальт лицо моей девочки – выше моих сил.

Я не знаю, как пережила вчерашний день. Страх за жизнь и здоровье дочери вытеснил все остальные мысли. Которые в полном объёме навалились на меня ночью, когда Арья уснула.

Вову я не видела и не разговаривала с ним. Он не звонил, а я… Я не хочу его видеть. И пока не готова спокойно реагировать или обсуждать с ним какие бы то ни было вопросы. Да и что можно обсуждать, если всё было чётко и ясно видно.

«У меня не получается вырваться».

Ещё бы получилось! Что такое выступление дочери, когда у него такая «работа»?

Чувствую, как внутри просыпается вулкан злости, негодования и омерзения к человеку, которого я любила, доверяла и всегда верила.

***

– Аришка, ну нельзя же так! Может, тебе чего-нибудь вкусненького привезти? – спрашивает Вика.

Но дочка отрицательно качает головой. Так равнодушно, что даже немного растормошить её никак не получается.

Ловлю взгляд Малышкиной и развожу руками, молча говоря: «Вот как-то так».

Вика кривит недовольную рожицу, всем своим видом показывая, что просто так она не сдастся. И тут же на её лице появляется довольное выражение, говорящее, что в голову ей пришла очередная идея. Даже страшно становится.

– Аря! Знаешь, что у меня есть?! – Малышкина с загадочным видом вытаскивает из сумочки розовую игрушку-мялку. – Котик-антистресс! Арь, ты только глянь, как он умеет.

Вика по-разному сжимает несчастную игрушку, которая забавно надувается.

– На, попробуй!

– Не, тёть Вик. Я не хочу.

– Что значит, не хочу?! Бери, когда дают! – Вика чуть ли не силой впихивает игрушку Арье в руку.

Та машинально сжимает жмяку, и спустя несколько нажатий на лице дочки появляется слабая улыбка.

– Ведь клёвый же? – спрашивает Вика.

Вот откуда он у неё? Такое ощущение, что у неё не дамская сумочка, а шляпа фокусника, из которого она может достать всё что угодно.

– Ага. Прикольный, – соглашается с ней Арья, увлёкшись.

– Во-о-от! А то: «не надо», «не хочу», – передразнивает. – Если тётя Вика сказала, значит, надо! И никак иначе!

– Похоже, мне такого тоже надо, – замечаю. – И в обе руки желательно.

– Без проблем. Завтра будет и тебе, – успокаивает подруга. – Тебе какого цвета? Белого или розового?

– Вика, я пошутила.

– А уже всё! Поздно! Вселенная услышала твоё желание, записала, и готова выполнить. И потом. Шутки шутками, но… Дальше ты сама знаешь.

Знаю.

– Ладно. С вами хорошо, но время посещений ограничено. Ариш, я пойду. А ты держись огурцом. Хватит киснуть!

– Хорошо.

– Вот так и надо! Дай поцелую хоть, раз обнимать тебя нельзя. Арь, я маму на пять минут у тебя заберу? – спрашивает разрешения и только после её согласного кивка просит: – Алла, пойдём, проводишь.

– Я сейчас приду, Ариш.

– Мам, иди уже. Куда я денусь? – сопит дочь, терроризируя игрушку, растягивая её в разные стороны.

Отвлеклась, слава богу!

– Классная штука, – говорю Вике, когда мы выходим из палаты.

– Ага. Мне её Блинов привёз как раз на восьмое марта. Да-да, – добавляет, заметив моё удивление. – Наверное, с тонким намёком, что я очень нервная.

– И после этого он остался в живых? Как-то не верится.

– Что взять с «убогого»? Я ему ответила, что мог бы форму другую подобрать. Поинтереснее и потвёрже, – добавляет Малышкина многозначительно. – А то я его младшего по чину представлять буду, когда стресс снять захочу.

– Вика!

– Что, Вика-то? Ему, значит, можно, а я что, рыжая? Я первое время, знаешь как, на этом антистрессе отрывалась. А потом что-то забыла. Так в сумке и валялся. Всё хотела выбросить, да жалко было. И, видишь, пригодился.

– Да. Аря хоть немного оживилась. Спасибо тебе.

– Пф-ф! Было бы за что. Она так и лежит весь день?

– В основном. Ходит, конечно, когда врач заставляет.

– А палату Вовка оплатил?

– Наверное. Больше некому. Нас просто перевели, а я не спрашивала почему.

– Хм… Ну, ладно. А тебе он так и не звонил и не интересовался, как там дочка, которая из-за него со сломанными рёбрами лежит?

– Не звонил. Но в больнице, судя по всему, был. Телефон ей новый купил. На тумбочку положил, пока нас не было.

– Вон оно как! Откупиться, значит, решил.

– Наверное, – усмехаюсь.

Типичный приём, который раньше всегда срабатывал. Были игрушки, тортики. Теперь вот телефон.

– Только не взяла она его. В моём тыкается. А к тому даже не прикоснулась. Видно, догадалась, что от папы.

– Конечно, догадалась. Не дура же. Или он думал, что она телефон увидит, всё забудет, и он снова станет любимым папочкой?

– Не знаю, Вик, – вздыхаю. – Она замкнулась в себе, и разговорить её очень и очень сложно. Ты же сама видела. А тему папы я даже касаться боюсь. Вова, видимо, поэтому и не показывается.

– Надо было в него ещё раз кинуть. В морду желательно. Чтобы с подбитым глазом покрасовался перед своей плоскожопой, – не сдерживается в выражениях. – А эти, по аварии которые, приходили?

– Приходил один. Просил рассказать, как было. Я рассказала. Записал и ушёл.

– И всё?

– Всё.

– А Костик что?

– Костя с утра в школе, потом его мама к себе забирает.

– Ясно. Значит, у Вовчика сейчас полное раздолье, – делает вывод Вика. – Вот подфартило-то мужику. Дочке с женой палату купил, сына к тёще сбагрил, а сам – вольной птицей себя почувствовал. Крылья расправил, птеродактиль недобитый!

От одной мысли, что Вова может прийти с этой девицей в нашу квартиру и нашу постель, мне становится дурно. В горле застревает ком, и я сжимаю рукой шею.

Господи, за что? Вопрошаю мысленно.

Вот только никакого ответа я не слышу.

Вчера, пока муж был на работе, я ездила домой и привезла необходимые нам с Арей вещи. О чём-то просить Вову я не стала. Просто потому, что не хочу его ни видеть, ни слышать. Но мне даже в голову не могло прийти, что, пока меня нет, в нашем доме может появиться чужая женщина! Ходить по квартире, трогать вещи, принимать ванну, пользоваться посудой… От осознания этого меня выкручивает так, что становится трудно дышать.

После неё я не то, что жить там не смогу, я даже зайти в собственный дом побрезгую, словно он осквернён!

Я не знаю, есть ли Бог на самом деле. Но если есть, то почему от допускает всё это?

Мне хочется кричать от несовершенства этого мира, низких человеческих поступков, собственного бессилия. Но я даже этого не могу сейчас себе позволить.

– Алла Александровна? Вам плохо? – раздаётся совсем рядом, и я вздрагиваю от мужского голоса.

Оказывается, всё это время, я так и стояла возле лифтов, не в состоянии сдвинуться с места.

Я достаточно слышала о неверности мужчин и от коллег, и от знакомых. Но я никогда не думала, что когда-нибудь сама окажусь в подобной ситуации. Обманутая жена всегда выглядит жалко. Потому что она не заметила, когда муж охладел к ней. Допустила это.

А я не хочу, чтобы меня жалели. Жалели лишь потому, что муж променял семью на любовницу. Но больше всего я не хочу, чтобы мне в спину летело жалкое: «Её бросил муж». Только поэтому я заставляю себя выпрямиться и открыто посмотреть в глаза.

– Уже прошло. Всё хорошо, – изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

– На вас лица нет, – бросает обеспокоенно лечащий врач моей дочери.

– Куда же оно делось? – пытаюсь отшутиться.

– Вот и я хотел бы это знать. Давайте-ка на пост. Я попрошу, чтобы вам измерили давление и…

Только дело совсем не в давлении. Оно точно ни при чём, и скорее является следствием, чем причиной. А вот настоящую причину знать лечащему врачу моей дочери не за чем.

– Это лишнее, Демид Эдуардович, – произношу вежливо.

– Здесь я решаю, что лишнее, а что нет, Алла Александровна.

Мужчина решительно берёт меня за локоть. Не отпускает. Как будто уверен, что я брошусь наутёк. И ведёт в сторону медицинского поста, на котором, однако, никого нет.

– Хм…

– Демид Эдуардович, не нужно лишнего беспокойства. Я пойду в палату. К дочке.

Вместо ответа на меня пристально смотрят внимательные мужские глаза.

– Хорошо. Но я всё равно пришлю вам медсестру. Не спорьте, – добавляет, заметив, что я хочу возразить.

Развожу руками, показывая, что пусть будет так. Иду к палате, чувствуя, как спину жжёт от проницательного взгляда.

Дочь, заметив моё появление, с лёгким воодушевлением восклицает:

– Мам, смотри, как он умеет.

Быстро-быстро трясёт свою новую незамысловатую игрушку, которая по инерции растягивается, превращаясь в длинную «колбасу».

– Бем, бем, бем, бем, – озвучивает Арья каждый удар котика по её руке. – Хочешь попробовать? – предлагает мне.

Я не уверена, что хочу.

– Мам, попробуй! – настаивает дочь, видя моё колебание.

Без особого энтузиазма беру игрушку. Приятная на ощупь она легко помещается в ладони, и желание сжать её появляется непроизвольно.

– Мягкий, – замечаю и сжимаю гуттаперчевого котика. Он смешно надувается, образуя большой пузырь.

– Правда, здорово? – спрашивает дочь.

– Здорово, – соглашаюсь.

Ни за что бы не подумала, что такая безделушка может доставить столько удовольствия. И, когда приходит Лена, дежурная медсестра, чтобы измерить мне давление, моё «потерянное» лицо «возвращается на место».

– Давление в норме, – констатирует, недовольно сжав губы.

На её лице явно читается раздражение, как будто из-за меня ей пришлось бросить все свои дела.

– Я не просила об этом, – объясняю. Но это не особо помогает.

– Что-нибудь передать Демиду Эдуардовичу? – интересуется, демонстративно показывая при этом своё нежелание в выполнении поручения.

– Нет. Ничего не нужно.

– А вы можете у него спросить, когда мне разрешат заниматься танцами? – вмешивается Арья. Это первый вопрос и первый появившийся у неё интерес после случившегося.

– Это ты можешь сама спросить у него завтра на обходе, – отрезает и, резко развернувшись, выходит из палаты.

Вижу, как от такого «внимания» сникает моя девочка.

– Ей тоже антистресс не помешает, – сердито сопит мой котёнок.

Не помешает – это точно. И желательно в полный рост. Как сказала бы Вика.

– Ариш, не обращай внимания. У тёти сложный день.

Дочь отворачивается и смотрит долгим взглядом в окно. Прячет эмоции.

– Ну? Ты чего? – вкладываю ей в ладошки «волшебного» котика Вики, и осторожно устраиваюсь рядом.

Лишние движения Арье строго запрещены, и она не может ни обнять меня, ни просто потянуться.

Обнимаю я. И перебираю пальцами мягкие волосики. Это мой самый лучший антистресс.

– Мам, долго мы ещё будем здесь?

– Ариш, Демид Эдуардович сказал две-четыре недельки нужно полежать.

А сегодня только четвёртый день.

– А потом?

– Потом тебя выпишут.

– Домой?

– Конечно, домой.

– И мне будет всё можно делать?

– Да, солнышко.

Замолкает, словно о чём-то думает.

– Мам, а ты можешь завтра привезти мой чемоданчик для рисования?

– Ты хочешь рисовать?

– Угу.

– Хорошо, привезу, – обещаю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

И почему я сразу не подумала про этот чемоданчик? Ведь дочь очень любит рисовать. Хотя тогда мне было просто не до него. Я старалась не забыть всё самое необходимое. А теперь мне придётся из-за него вернуться домой.

Дом. Сейчас это слово вызывает у меня смешанные чувства.

– Если хочешь, я могу купить тебе карандаши или фломастеры и раскраску прямо сейчас, – предлагаю. Надеюсь, что отдел печати ещё не закрылся. – Или попросить тётю Вику.

– Нет, я подожду. Я хочу свой.

Аря осторожно склоняет ко мне свою голову, тискает в руке котика-антистресс и даже не представляет, как сложно мне будет выполнить её совершенно простую просьбу.

Утро проходит в уже привычном режиме: подъём, завтрак, обход врача, процедуры. А во время «тихого часа» я еду за чемоданчиком для рисования.

Бесцельно смотрю на мелькающий пейзаж за окном такси, стараясь ни о чём не думать. Будто это не я вовсе. А всё, что происходит, это всего лишь страшный сон. Я проснусь, и всё будет как прежде.

Вот только проснуться никак не получается.

Как чужая вхожу в свою пустую квартиру, и взгляд придирчиво вгрызается в каждую деталь.

Это в прошлый раз я, стараясь ничего не забыть, не обращала внимания ни на какие мелочи. Но сейчас, после Викиных слов, я сознательно ищу то, что не принадлежит ни одному из нас. Однако дома всё выглядит как обычно. Словно муж на работе, а дети в школе и вот-вот вернутся домой.

Дверь в нашу спальню открыта, и я, как вор, осторожно заглядываю туда. Но и там нет ничего, к чему можно было бы придраться. Всё стоит на своих местах, и нет ничего лишнего.

Осмелев, осматриваю ванную. Но и там всё безупречно. Я бы сказала, что непривычно чисто, потому что Вова нет-нет да и оставит что-нибудь после себя. А тут прямо всё идеально, если не считать лёгкого налёта от воды на кране, который появляется, если его пару дней не смывать.

Испытываю неимоверное облегчение, что у мужа хотя бы хватило совести не тащить грязь в квартиру, где живут дети. Уже спокойно собираю всё необходимое, складывая чистые вещи, которые планировала взять с собой, и ещё раз проверяю, чтобы ничего не забыть.

Подхватываю сумку и несу её в прихожую. Ставлю рядом с пакетом из больницы и вспоминаю, что не выбросила мусор, который собрала в палате. Я торопилась, да и такси подъехало сразу, и я села в него вместе с пакетом, на автомате занеся его домой.

Зная, что Вова никогда не выбрасывает мусор, решаю вынести его и из дома. Обычно это делает сын, да и то, когда ему о этом напомнишь. Но сейчас Костя живёт у бабушки.

Открываю крышку и удивляюсь, что в ведре практически пусто. Вова вынес мусор?

Неожиданно.

Провинившись, старается быть идеальным? Усмехаюсь про себя.

Пусть старается. Может, кому-то это и пригодится. А мне уже нужно ехать к дочери.

Тщательно мою руки и смотрю на своё отражение в зеркале. Такие потрясения не проходят бесследно. На меня смотрит уставшая, разбитая женщина. Но для меня сейчас главное – это здоровье моей девочки. О своей внешности я буду думать потом.

Выключаю воду и вытираю руки. Однако торможу, понимая, что всё-таки что-то не так. Пытаюсь вспомнить последние действия и открываю мусорное ведро снова.

На самом дне лежит то, чего в нём никак не может быть – свёрнутая в трубочку ежедневная женская прокладка.

Подношу ведро ближе к глазам и остолбенело смотрю на предмет, которым муж вряд ли бы когда-нибудь пользовался. К тому же она точно не моя, потому что рисунок на защищающей клеевую часть полоске, лежащей рядом, совсем другой.

Кровь отливает от моего лица, и я медленно опускаю ведро на место. Меня бросает сначала в холод, а потом резко в жар, и я цепляюсь рукой за стену, чтобы не упасть. И мой уже разбитый, но всё-таки кое-как склеенный из осколков мир жестоко разбивается снова.

Прислоняюсь спиной к стене и, обессилев, сползаю вниз.

Я больше не могу держать в себе всё то, что накопилось внутри. Боль от предательства, обмана, лжи и… измены. И стены слышат мои громкие рыдания, больше похожие на вой.

Истерика длится недолго. Звонит телефон, и на экране высвечивается фотография дочки. Как бы я не хотела выгораживать отца перед ней, но смартфон скорее необходимость, чем роскошь. Поэтому перед моим отъездом мы включили его.

– Мам, ты скоро? – слышу в трубке тоненький голосок.

– Да, моя хорошая. Я уже еду. Всё нормально?

– Да. Только давай поскорее.

– Хорошо, детка.

Заставляю себя подняться. Умываю лицо холодной водой и, не вытирая его, выхожу в коридор. Через открытую дверь в спальню взгляд снова цепляется за кровать. Всё бы ничего, вот только Вова никогда не заправляет за собой постель. Я не придала сразу этому значения, потому что обычно она стоит в таком виде. Только делаю это всегда я, а не муж.

Я не помню, как выхожу из дома. Не помню, закрыла ли я дверь и выключила ли свет.

Острое чувство омерзения поднимается с новой силой. И это становится контрольным выстрелов в уже и без того мёртвое тело.

Горькие беззвучные слёзы катятся по моим щекам, пока я еду в такси.

Сейчас я точно вспоминаю, что в моё первое посещение, когда я приезжала за вещами, наша кровать стояла в разобранном виде. Я сама закинула её покрывалом. По привычке.

Можно, конечно, предположить, что Вова потом не ночевал дома или заправлял постель сам, но женская штучка, по какой-то случайности оставшаяся как несомненное доказательство, подтверждает, что в доме была женщина.

Не замечая ничего вокруг из-за стоявших в глазах слёз, поднимаюсь на этаж и чуть ли не бегом, чтобы меня никто не увидел в таком состоянии, спешу спрятаться в палате. Открываю дверь и столбенею, наткнувшись на медицинскую накидку, накинутую на широкую мужскую спину.

Меньше всего я ожидала увидеть какого-то мужчину рядом со своей дочерью. И сквозь пелену в глазах, оставшуюся после слёз, мне мерещится Вова. Мне он везде мерещится!

Хочу возмутиться: «Какого чёрта ты здесь делаешь?» Но не успеваю.

– Ой, дядь Саша, смотри, мама пришла, – раздаётся радостный голосок дочки.

И тот, кого я приняла за своего мужа, на секунду поворачивается в мою сторону.

– Точно. Мама, – характерно растягивает слова и окидывает меня беглым взглядом, но тут же переключает внимание на Арью. – Куда? Лежи давай, попрыгушка. И никаких резких движений, – звучит строгим голосом, и моё сознание окончательно убеждается, что это не тот, кто показался мне в самом начале.

Саша – друг Вовы. Хороший друг. Когда-то они были очень близкими друзьями, но в последнее время общаться стали всё реже.

Мы познакомилась на нашей свадьбе. И для меня оказалось большим сюрпризом узнать, что они с Вовой лучшие друзья.

– Ардаев, это бесчестно прятать такую невесту, – произнёс Александр, глядя мне в глаза.

Как и любая девушка в день своей свадьбы я получала много комплиментов, но этот заставил меня смутиться. А от чересчур назойливого внимания я почувствовала себя неуютно, но это быстро прошло и больше не повторялось. 

– Всё честно, Доронин, – как-то странно ответил тогда уже мой муж.

Не скажу, что Александр был нашим частым гостем. Но мужчины общались. Я, как правило, не вмешивалась в их разговоры и проводила время в детской. Костя рос спокойным мальчиком, и мне нравилось с ним играть. А вот Александр частенько пугал меня тем, что мог незаметно подкрасться и молча наблюдать за нашими играми. К которым, после того как он был обнаружен, всегда присоединялся.

Когда родилась Арья, Вова предложил взять Доронина в крёстные. Я не имела ничего против, поэтому согласилась. Но, к моему удивлению, он отказался сам, объяснив это тем, что некрещённый и не верит во всю эту церковную ерунду. Но к Арье Саша испытывал очень нежные чувства. И порой я очень жалела, что он отказался крестить мою дочь.

– Тебя Вова послал? – задаю вопрос вместо приветствия.

Мой голос звучит достаточно резко, чтобы дать понять: я не рада его видеть.

– Нет, – получаю короткий ответ, и Доронин окончательно поворачивается ко мне.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Не решаю приблизиться и опускаю сумку с пакетами на пол возле небольшого стола. Единственный в палате стул занят.

– С каких это пор я не могу навестить свою крестницу? – вскидывает брови.

– Ты не крёстный. И никогда им не был.

Я не хочу быть грубой, но всё, что как-то связано с Вовой, меня откровенно напрягает. И Доронин первый в этом списке.

– Но это не мешало мне считать Арью и Костю своими крестниками, – парирует.

Вынуждена признаться, здесь я откровенно переборщила. Он всегда тепло относился к нашим детям.

Только теперь всё по-другому.

– Тебе лучше уйти.

– А я могу узнать почему? – спрашивает, понизив голос.

Такая наивность вгоняет меня в шок. Тем более наивным Доронин никогда не был. Так и хочется кинуть ему в лицо: «А то ты не знаешь»! Но я заставляю себя сдержаться.

– Что сказал тебе Вова?

– Что Аришка получила травму, и вы с ней в больнице.

Всего лишь «Аришка получила травму»?!

Что это: Вова не захотел «выносить сор из избы», или же пытается не афишировать свою прямую вину?

– Я решил навестить, – продолжает Доронин, но я его не слышу…

Аришка получила травму…

А из-за кого она её получила?!

– …Аря сказала, что ты поехала домой, и мы с ней просто разговаривали. Ничего плохого я не сделал, Алла, чтобы ты меня в чём-то подозревала.

Всё-таки Ардаев прав, прислав вместо себя своего друга. Потому что его самого я разорвала бы голыми руками.

А подозреваю я лишь в том, что этот подлец через друга пытается подобраться к Арье. Потому что самому ему посмотреть в глаза своей дочери стыдно! Или же, что вероятнее, некогда.

– Мам, дядя Саша ждал, когда ты вернёшься, – заступается за Александра моя дочь.

– Что ж. Я уже здесь. Поэтому дяде Саше лучше уйти.

Специально отхожу в сторону, давая ему место для прохода.

– Хм… – Доронин поднимается со стула, но вместо того, чтобы выйти из палаты, встаёт рядом со мной. – Не хочешь объяснить, что происходит?

– Нет, – отрезаю, и звучит второе «Хм».

– Алла, ты можешь сказать, что я сделал не так?

– Не могу! – срываюсь.

– Почему?

Мне приходится поднять голову, чтобы посмотреть мужчине в глаза. Выдерживаю пронзительный взгляд.

– Потому что тебе лучше спросить обо всём у Вовы, – цежу сквозь зубы.

Странно, что Ардаев не поделился своими подвигами с лучшим другом.

– Я спрошу. Обязательно спрошу, – соглашается, но при этом не уходит. Стоит и чего-то ждёт.

– А теперь уходи. И не нужно больше сюда приходить.

Несколько долгих секунд Александр смотрит мне в лицо, словно ждёт, что я передумаю. Наверное, раньше я бы именно так и сделала. Только сейчас его настойчивый взгляд ничего не меняет.

– Хорошо, – сдаётся и поворачивается к Арье. – Поправляйся, попрыгушка.

– Марина Андреевна говорит, что нам нельзя поправляться, иначе мы станем толстыми и будем некрасиво танцевать. А я не хочу толстеть, – выдаёт дочь, которой точно не грозит поправиться в том смысле этого слова, что вкладывает её хореограф.

– Тогда выздоравливай, – быстро находится Александр. – И слушайся маму. Пока?

– Пока, дядь Саш.

Доронин снова поворачивается ко мне.

– До свидания, Алла.

Обычная фраза, которую мы часто употребляем. Но сейчас мне слышится в ней подвох, и в его доброжелательность я не верю.

– Всего доброго, Саша, – прощаюсь, нисколько не смягчив свою агрессивность, и он уходит.

Выдыхаю, как будто тащила на себе тяжеленный груз в гору, и опускаю плечи.

Достаю набор для рисования и протягиваю его дочке, которая снова тиранит свой антистресс.

– О! Спасибо, мам!

– Что тебе говорил дядя Саша?

– Ничего особенного, – отвечает с благоговением открывая свой чемоданчик, из-за которого мой мир окончательно разлетелся на мелкие острые осколки.

Собственно, сам чемоданчик не имеет к этому никакого отношения. Но я бы не поехала домой, если бы Арья его не попросила.

Значит, так было нужно…

– Смешил как всегда, – продолжает Аря, пока я размышляю о превратностях судьбы. – Говорил, что в детстве каждый год себе что-нибудь ломал. То руку, то ногу. Он даже в бассейне плавал с поломанной рукой, – произносит с доверчивым восхищением.

Скептически смотрю на дочь, взглядом говоря, что такое вряд ли может быть. Хотя неважно. «Сказки» Доронина отвлекают меня от отвращения к собственному мужу.

– Да-да. Он пожаловался учительнице, что у него болит рука. Она сказала, что без справки будет двойка. Он не захотел двойку, поэтому пошёл на урок. Папа ему тоже не поверил. А когда пришла мама, и они съездили к врачу, то дяде Саше наложили на руку гипс, – сумбурно тараторит на одном дыхании.

– Ужас какой.

– Ага. Дядя Саша сказал, что его мама потом такой нагоняй всем устроила. А ещё он с гипсом ходил с мальчишками драться после уроков!

Представляю себе эту картину.

Скорее всего, Доронин и правда всё это рассказал. Вряд ли бы Арья могла такое придумать.

– Больше он ничего тебе не говорил? – осознанно опускаю «про папу».

Арья у меня ещё та болтушка. Сама всё скажет.

– Не-а.

– А кто-нибудь ещё тебе звонил?

Не просто же так Вова купил ей новый телефон.

– Только бабушка.

«Только бабушка», – отзывается горьким эхом.

А до отца сообщение, что абонент появился в сети, видимо, не дошло. Усмехаюсь мысленно.

Что ж, если Вова надеется, что я стану за него заступаться, как всегда это делала, объясняя, что ему приходится много работать, но он всё равно нас любит, то он ошибается.

Дочь за все эти четыре дня ни разу не произнесла слово «папа». А я не стану напоминать ей о нём.

– Ясно. Я тебе йогурт твой любимый купила и желе. Ты сейчас будешь, или потом? – переключаю тему, на которую больше нет смысла говорить, чтобы не добивать себя сильнее.

Хотя сильнее уже некуда.

– Желе сейчас. Можно?

– Конечно, можно. Клубника или яблоко? – показываю два прозрачных стаканчика с желе разного цвета и кусочками фруктов.

– Зелёный. А тебе красный.

– Мне?

На себя я как-то не рассчитывала.

– Ага.

– Арь, я не хочу. Не до желе мне пока. Мне нужно сходить к Демиду Эдуардовичу.

Он должен сегодня дежурить. Думаю, стоит попросить его убрать пропуск совсем или оставить разрешение на посещение лишь определённым лицам, чтобы больше не получать подобных сюрпризов.

В чём-то я и сама виновата. Я задержалась и вернулась позже, когда уже наступило время для посещений. Нечего было сидеть и рыдать, жалея себя.

– Угу, – мычит Аря, засовывая в рот ложечку. – Иди. А потом съешь клубничный. Он вкуснее. Иначе не пущу! – шутливо хмурит брови.

– Хорошо. Съем. – Мои губы трогает лёгкая улыбка. – Я быстро.

Выхожу из палаты и дохожу до сестринского поста, где теперь, как приклеенная, сидит Леночка. Медсестра поднимает на меня свой взгляд, старательно изображая внимание и понимание, но сжатые губы говорят совсем о другом.

Ах, ну да! Арья же утром нажаловалась Демиду Эдуардовичу на «злую тётю». И если она будет так скрипеть зубами, то всю эмаль себе испортит.

– Вы что-то хотели?

– Да.

Собираюсь спросить, где я могу найти Трофимова, но поворачиваюсь на звук решительных тяжёлых шагов.

Прямо по коридору стремительно летит Доронин. На мужском лице мрачная обескураженность, волосы взъерошены, а медицинская накидка от его быстрого движения развивается как плащ.

Да что же ему неймётся?

Оставляю Леночку без ответа. Подождёт. Ничего с ней не сделается. А я перегораживаю дорогу Доронину. Хотя то, с какой решительностью он направляется, никакая преграда его не удержит.

Только вот что он забыл? Ведь доступным языком было сказано: здесь ему делать нечего. Но нет. Вернулся! Видимо, с пониманием у кого-то серьёзные проблемы.

– Алла! – Александр смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Взгляд безумный. Да и сам он весь какой-то взбудораженный, будто схватился мокрыми руками за провод с пробитой проводкой, и его хорошенько так шандарахнуло.

– Если ты решил напомнить, как меня зовут, то зря возвращался.

– Алла, почему ты ничего не сказала? – предъявляет мне претензию.

Я ещё и виноватой осталась?

– Мужчина, что вы делаете в отделении? Время посещений уже закончено. – Леночка вспоминает правила распорядка и грозной фурией встаёт из-за стола.

Такая подмога мне не помешает. Вдвоём у нас больше шансов избавиться от Доронина.

– Девушка, извините. Пару минут. Это очень важно. – Александр переводит просящий взгляд на медсестру.

Даже интересно становится, что такого важного может сообщить мне друг предателя и изменника? Что тот впал в кому, или его похитили инопланетяне? Хотя второй вариант меня вполне устроил бы.

– Для посещений у нас есть специально отведённое время, – не ведётся на уговоры Лена. Кремень! И её можно понять. Любая поблажка с её стороны будет являться нарушением. – Приходите завтра.

– Одна минута, и я уйду, – внушает ей Доронин.

– Одна минута, – отсчитывает время Лена, но от нас не отходит.

Одна минута не так страшно. Наверное. Однако Доронин тратит её совершенно напрасно, разглядывая моё лицо.

– Время, – напоминает ему Леночка.

– Алла, я не знал, что Арью сбила машина.

Надо же! Кое-кто решил просветить своего друга? Так и хочется бросить ему в лицо: «А почему она её сбила, ты знаешь?» Но, видимо, Вова не посчитал нужным об этом сообщать. А я объясняться перед Дорониным не собираюсь.

– «Рада», что ты теперь в курсе. Но это ничего не меняет и сюда больше приходить всё равно не нужно.

– Нет, не всё. Ты не поняла.

Да, возможно, я чего-то не понимаю. Но особенно я не понимаю, как можно быть таким бездушным, когда по твоей вине дочь могла погибнуть, но вместо того, чтобы прийти к ней, послать своего друга.

– Костя мне всё рассказал.

Костя? Это становится для меня неожиданностью.

Костю удержала Вика, запретив ему устраивать публичный скандал. И без него хватило, что Арью выставили ненормальной и воровкой. Он бы только добавил ярких зрелищ толпе зевак, которую хлебом не корми, но дай поглазеть на чужие разборки. А особо умные ещё потом заявили бы, что мать не занимается воспитанием детей.

– Я видел, что произошло.

Не понимаю, как он мог видеть. Видимо, это непонимание отражено на моём лице, потому что Доронин объясняет:

– Костя скинул мне видео.

Ах, видео… Да, их хватало, но они исчезли буквально на следующий день. Все. Вика сообщила. Я даже рада, что Арья не взяла сразу новый подарок отца. По крайней мере, она не успела увидеть весь этот кошмар ещё раз. Любое напоминание о нём может снова вогнать её в то состояние, когда она опять замкнётся в себе.

– Понятно, – замечаю без малейшего намёка на какие-либо эмоции. – Станешь убеждать, что это ошибка, и я всё не так поняла?

– Нет. Я могу что-то для вас сделать? – Александр пропускает мимо мой сарказм.

– Да. Уйти.

– Алла!

– Саша, это самое лучшее, что ты можешь сделать.

– Мужчина, вам пора, – подключается Леночка, встаёт между мною и Дорониным и подталкивает того на выход. – Да поймите же! Меня из-за вас могут уволить!

– Что здесь происходит? – гремит строгим басом.

– Демид Эдуардович, я им говорила, что время посещений давно закончилось, а они всё наговориться никак не могут! – оправдывается Лена.

Будет несправедливо, если из-за меня ей попадёт.

– Алла Александровна? – Трофимов переводит взгляд на меня.

– Демид Эдуардович, извините. Он уже уходит, – выталкиваю Александра в прямом смысле этого слова. И, когда мы отдаляемся от врача и Леночки, рычу на него: – Что ты здесь устроил?

– Я ничего не устраивал. И если бы ты сразу мне всё рассказала, то ничего этого бы не было.

– Я не обязана тебе ничего рассказывать. У тебя есть друг, вот с ним и разговаривай.

Хочу уйти, но Александр ловит меня за руку.

– С ним я обязательно поговорю, – произносит с нажимом уже совсем другим тоном.

– Вот и прекрасно. А теперь отпусти меня. Меня ждёт дочь. – Смотрю на мужскую руку, что держит меня за предплечье.

Пожалуй это первое прикосновение, которое Доронин позволил себе. И он тоже, как мне кажется, замечает это. Потому что он разжимает пальцы, но на мою попытку уйти, снова задерживает.

– Алла, постой. Что ты собираешься делать? – звучит вопрос.

– Что я собираюсь делать, тебя никак не касается, Саша. – Выдёргиваю руку и чуть ли не бегом ухожу от Доронина.

Возвращаюсь с твёрдым намерением позвонить Ардаеву и высказать ему всё, что я про него думаю. Про его сверхважную «занятость», про ложь, про подлость и про то, что он элементарно за столько дней не может приехать к собственной дочери! Накипело так, что я едва себя контролирую. А визит Доронина вместо «заработавшегося» отца окончательно выводит меня из равновесия. Хотя земля и без того трещит под моими ногами, и устоять, чтобы не упасть или не свалиться в пропасть, мне очень и очень сложно.

Я успеваю позабыть, что хотела попросить Трофимова заблокировать пропуск, и пролетаю мимо поста, на котором снова никого нет. И только перед самой палатой торможу, чтобы хоть немного успокоиться. Делаю глубокий вдох-выдох и открываю дверь.

– Мам, тебе бабушка звонила, – летит в меня прямо с порога. – Она просила обязательно перезвонить. – Аря протягивает мой телефон, который (вообще-то!) должен находиться в сумочке.

– Ты зачем вставала? – спрашиваю строго, но при этом казню себя, что оставила ребёнка без присмотра.

– Мам, я очень осторожно.

Не без тревоги смотрю на дочь, ища малейшие признаки ухудшения, которых я до безумия боюсь. Но она, слава богу, выглядит как обычно.

– Бабушка что-нибудь ещё говорила? – осторожны выведываю, что за спешка.

– Не-а. Только, чтобы ты ей перезвонила. Позвони, мам. Она же ждёт.

– Хорошо.

Набираю номер мамы, даже не гадая, что ещё могло произойти. Я настолько измотана физически и морально, что у меня просто нет сил волноваться заранее. Поэтому я просто приму всё, как есть. Что бы там ни случилось. А в том, что что-то случилось, я уверена. Иначе бы мама передала всё через Арю.

Кошусь на дочь, понимая, что мне даже поговорить негде, чтобы она ничего не слышала.

– Алло, мам? Ариша сказала, что ты звонила. Что случилось? – перехожу сразу к сути, отметя все элементарные правила вежливости. Не до них мне сейчас.

– Почему обязательно должно что-то случиться?

Вот что за привычка отвечать вопросом на вопрос?

– Мам, мне ты можешь это не рассказывать. Ну?

– Костя подрался.

Действительно! Ничего не случилось!

– В школе? – опускаю эмоции.

– Ну а где ещё?

До летних каникул остаётся доучиться каких-то несчастных три недели. И вот на тебе.

– Странно, что Н. В. мне не звонила.

– Она звонила мне, потому что Костя сказал ей, что ты сейчас в больнице и всё равно не сможешь прийти.

– То есть меня вызывают в школу?

Нина Викторовна – классный руководитель Кости. Обычно она сама старается урегулировать все конфликтные ситуации и родителей вызывает лишь в самом крайнем случае.

– Нет. Я объяснила, что ты действительно не сможешь подойти и пообещала, что проведу с Костей воспитательную беседу.

Мама явно намекает на старый добрый дедовский ремень, которым, сколько я себя помню, пугала сначала меня, а потом в шутку и Костю, когда тот специально безобидно проказничал лишь для того, чтобы подонимать бабушку. И, что бывало крайне редко, не слушался. Но мама ни разу не исполнила свою угрозу.

– Спасибо, мам. Я поговорю с ним.

За всеми этими событиями я совершенно забыла, что у меня есть ещё и сын. Нет, я каждый вечер писала ему, спрашивала, как у него дела, на что получала короткое «всё хорошо». Но поговорить у нас с ним не получалось. А ведь ему тоже непросто. Но меня на него не хватило. И вот результат.

– Он сейчас дома?

– Нет. Гулять пошёл. Я поэтому и позвонила, чтобы не при нём говорить. Скажет, что я наябедничала. А твой муж так и не объявился?

Объявлялся, раз оплатил палату. Только я его не видела. За то Вова «отметился» дома.

– Нет, мам.

– И не звонил?

– Нет. Мам, есть ещё кое-что.

– Что?

– Можно я поживу у вас с детьми, когда Арю выпишут? – спрашиваю и уже жалею, что спросила. Если мама поинтересуется почему, без эмоций я не смогу ей объяснить и опять разревусь.

Но она этого не спрашивает.

– Какой-то странный вопрос, Алла. Неужели ты считаешь, что мы с отцом можем оставить свою дочь на улице?

Нет, я так не считаю, но спросить была должна.

– Спасибо, мам. Ты только предупреди папу, пожалуйста. Хорошо?

К горлу подкатывает ком, и мне становится трудно говорить. Отключаю звонок и некоторое время смотрю в никуда.

Своё решение я приняла. И как бы мне не хотелось этого делать, я набираю номер мужа.

Слушаю долгие гудки. Но Ардаев не желает со мной разговаривать.

Чёрта с два, Вова!

Злюсь неимоверно и набираю его снова.

После третьего звонка линию, наконец, соединяют.

– Алла, мне неудобно сейчас говорить. Я на совещании, – шелестит полушёпотом голос мужа, и до меня доносятся обрывки чужого диалога.

– Не поздновато для совещания? Рабочий день уже закончился.

– Я не в городе, Алла. Перезвоню, как освобожусь.

Как «мило».

«Я не в городе». «Перезвоню».

За всю нашу совместную жизнь я столько раз слышала эти фразы. Сразу же отключала звонок, чтобы не отвлекать мужа от работы, и ждала, когда он перезвонит. И Вова каждый раз перезванивал. А у меня даже мысли не возникало, что может быть что-то не так. Я знала, что он работает. Может, и сейчас он на точно таком же рабочем совещании. Вот только теперь в это мне очень сложно поверить.

Однако в душу закрадываются сомнения. Вова не в городе? Может, ему пришлось улететь сразу после аварии, и именно поэтому он не мог прийти к дочери? Но ведь можно было позвонить! Но он этого не сделал. Почему?

Ответ очевиден. Ему это не нужно.

Я заставляю себя вспомнить то, что видели мои глаза. А также Вика, Костя и Арья. И на массовую галлюцинацию это вряд ли потянет.

– И как давно тебя нет в городе? – вопрос слетает сам собой.

– Я улетел вчера. Я перезвоню…

Мозг лихорадочно собирает пазл в одну картинку. День аварии. На следующий день я была дома, и там никого не было. И, если Вова улетел вчера, то получается, перед самым отъездом он решил расслабиться?

От одной этой мысли становится гадко и противно. Отвращение и злость затопляют меня с головой.

– Нет, Вова. Ты выслушаешь меня сейчас, – произношу твёрдо и голосом выделяю последнее слово. Но у меня такое ощущение, что он просто меня не слышит или не хочет слышать.

– Алла, я перезвоню, – повторяет одну и ту же фразу, которая звучит как автоответчик.

– Ты можешь не перезванивать и даже не возвращаться. Я подаю на развод. Это всё, что я хотела тебе сказать.

Я это сделала.

В телефоне повисает тяжёлая пауза, сквозь которую я слышу:

– В ходе последней проверки были выявлены следующие данные. Продукция в количестве двадцати семи тысячи единиц стоимостью семнадцать миллионов триста пятьдесят тысяч рублей не имеет гарантийных обязательств. А также… – звучит официальным тоном на заднем фоне.

– Алла, послушай, – врывается голос мужа, заставляя меня встрепенуться и выйти из состояния прострации. – Давай, ты не будешь принимать поспешных решений. Я вернусь, и мы поговорим.

– Разговаривать нам больше не о чем, – произношу без каких-либо эмоций, словно слова с трудом прорывают ставшее тягучим пространство.

– Есть о чем.

Не уверена, что после того, как он привёл в наш дом ту женщину, я захочу слушать его оправдания.

– У тебя совещание, Вова.

Безжизненно опускаю руку, убирая телефон от уха. Не желая слушать, что доносится из динамика. И лишь спустя бесконечно долгих нескольких секунд я сама отключаю звонок. Словно разрываю связь с тем, с кем прожила больше десяти лет, кого любила и кому родила детей.

Я ничего не чувствую. Внутри меня пустота. Своим предательством Вова выжег всё дотла и не оставил после себя ничего живого.

– Мам, – доносится тоненький голосок Арьи.

– Да, детка?

– Ты звонила папе?

– Да.

– Ты хочешь с ним развестись?

Поднимаю взгляд и смотрю на дочь.

Её тоже предали. Променяли на минутную слабость. А может и не минутную. И этот роман у её отца длится уже давно. Просто я ничего не замечала. Или не хотела замечать, искренне веря, что у нас любящая семья.

Пытаюсь вспомнить, как давно Вова отдалился от нас. И не могу. Он всегда был… обычным. Да, у него были задержки по работе. Но я почему-то уверена, что тогда у него никого не было.

Она появилась сейчас.

– Да, – отвечаю дочери правду.

Я не знаю, как долго Вова пробудет в отъезде. Но, пока его нет, я решаю забрать свои вещи и вещи детей из квартиры.

– Не понимаю, почему должна уходить ты, а не Вовик? – возмущается Вика, которую я попросила посидеть с Арьей, пока меня не будет. – Пусть он собирает манатки и валит к своей белобрысой, раз у них такая любовь. Это и твоя квартира, между прочим!

– Я знаю. Но я не смогу там находиться, Вик.

– Это ещё почему?

– Потому что после того, как в ней побывала чужая женщина и не просто постояла у порога, а оставила после себя… – мне сложно подобрать подходящее слово, – след, находиться там, тем более с детьми, для меня неприемлемо. Я буду «видеть» её в каждом предмете, к которому она прикасалась или просто на него посмотрела.  И ни одно дезинфицирующее средство не очистит от этого моё сознание.

– Можно выбросить кровать.

– Даже если я вынесу кровать и сожгу её посреди двора на ритуальном костре, мне это вряд ли поможет. Мне не просто противно, а мерзко.

– Можно вместе с мужем и его белобрысой лахудрой, – предлагает Малышкина по «доброте душевной».

– Вика, – выразительно смотрю на подругу.

– Ну ладно, ладно. Что началось-то? Уже и пошутить нельзя!

– Не до шуток мне, Вик.

– Да понимаю я, Алла. Козёл твой Вова.

– Уже не мой.

– Ой, давай мы ещё сейчас придираться к словам будем, – фыркает. – Мой, твой… Козёл. Хоть чей, – уточняет для большего понимания. – Он всё равно козёл.

– Вот и пусть его рога чистит ему его новая любовь.

– Рога? Ты что, тоже? – Малышкина впивается в меня в удивлённо-вопросительным взглядом.

– Что, тоже? – не понимаю.

– Тоже ему изменила.

– Нет! С чего ты взяла? – таращусь на подругу. – И с кем?

– С рогов и взяла. С кем? Да с кем угодно! Мало ли мужиков. Вон, у Аришки доктор, между прочим, неженатый ходит. А он очень даже ничего так.

– Вика, – чуть ли не стону. – Я имела в виду рога животного. Ты хоть раз видела козлов без рогов?

Семейное положение доктора оставляю без комментария.

– Живых я их вообще не видела. За исключение двуногих. А вот тебе насчёт моего предложения советую подумать.

– Какого ещё предложения?

– Наставить рога Вовику. Пусть примерит твою шкуру. Может, дойдёт до его мозгов хоть немного. Хотя чему там доходить. Там все мозги в штаны вытекли.

– Никакие рога никому я ставить не буду. У меня дети, Вик.

– И что?

– Им бы это пережить.

И мне тоже.

Заезжаю к маме за Костей, и мы с ним вместе едем домой. Сын сидит хмурый и не вытаскивает из ушей наушники.

– Костя, – зову, когда мы выходим из такси. – Ты так и будешь молчать? Что у тебя в школе? – пытаюсь разговорить.

– Нормально всё, – бурчит под нос.

– Тебе папа звонил?

Кривая усмешка вместо ответа.

– Ясно.

– Что ему звонить? Он же занят, – сын зло цедит последнее слово, вкладывая в него совсем другой смысл. – И если ты это стерпишь, я уйду из дома, – ошарашивает ответом. – В детский дом.

– Костя, пожалуйста, не говори так.

– А как я должен говорить? Я видеть его не хочу!

– Кость, давай мы сейчас соберём всё самое необходимое. И пока поживём у бабушки с дедушкой.

– А что потом?

– Я пока не знаю.

– А я знаю! Он вернётся, попросит прощения, и ты его простишь!

– Нет, Костя. Вчера я подала на развод.

Я не стала ждать, пока Арью выпишут, а потом ещё дожидаться целый месяц до рассмотрения дела.

– Развод? Ты подала на развод?

Вижу, что не верит.

Мне и самой сложно поверить, что я не просто говорю, а сделала это. Дети прекрасно знают, как я любила их отца. А любовь… Любовь может появиться внезапно, но за одно мгновение она не проходит. Нельзя разлюбить по щелчку пальцев. Но и любить предателя невозможно.

– Да.

– Ты точно это сделаешь?

– После всего, что мы видели, я не смогу жить с вашим отцом.

– Мам.

Теперь Костя обнимает меня.

– Ну? Ты чего? – Ерошу его прямые слегка длинноватые волосы. – Тебе подстричься надо, – замечаю.

– Я не хочу. Я хочу длинные. Сейчас так модно.

Ох уж этот упрямый характер. Решаю не спорить. Всё равно скоро каникулы.

Можно так стоять долго, но время у меня ограничено.

Я, не разбирая, кидаю свои вещи в сумку. Отдельно складываю документы на квартиру, свидетельство о браке и свидетельства о рождении детей.

Костя справляется сам, и я стараюсь ему не мешать.

– Мам, мне бы комп ещё, – спрашивает разрешения.

– Сам подключишь?

– Мам. – Костя смотрит на меня с таким видом, будто я сморозила глупость. – Конечно, подключу. Я же не маленький.

Не маленький. Это верно. Да и в любом случае нам придётся как-то обходиться самим.

– Отключай, значит. Сейчас приедет дед, и отнесёте в машину. Только аккуратно.

– Он уже здесь, – сообщает Костя, выглядывая в окно.

И, словно в подтверждение его слов, раздаётся телефонный звонок. Зажимаю смартфон ухом, застёгивая молнию на сумке. Мне остаётся собрать вещи дочери.

– Да, пап.

– Алла, я подъехал. Мне подняться?

– Да. Поможешь Косте отнести компьютер.

Захожу в комнату Арьи.

Мне не так больно было в своей спальне, как здесь.

Рисунки, поделки, которыми моя девочка так старалась порадовать любимого папочку, слишком живое напоминание о её чистой и искренней любви. Такой большой, что её хватало на всех. Сможет ли Арья когда-нибудь простить отца? Сложно сказать. Но мне кажется, что даже если она его простит, то прежней любви уже не будет.

Ничего, как прежде не будет. И моё сердце сжимается от понимания этого.

Бережно складываю рисунки в отдельную папку. Вряд ли Аря захочет их оставить, а для меня это память. Жаль только, что тот, кому они предназначались, не оценил всего этого.

Вот, пожалуй, и всё. Больше мне здесь делать нечего.

Помогаю погрузить сумки в машину. Их оказывается немного больше, чем я думала. Места в машине с трудом хватает, но возвращаться за ними ещё раз я не буду. Не хочу столкнуться с Вовой, или, не дай бог, с этой женщиной.

Целую сына, когда папа подвозит меня к больнице. У Кости на руках процессор и выйти он не может.

– Костя, слушайся бабушку и дедушку.

– Мам, я слушаюсь.

Благодарю папу и сына за помощь и закрываю дверцу машины. Жду пока они отъедут. Машу им рукой и бегу в больницу. Достаю пропуск, собираясь пройти через пост охраны, как ко мне подходит совершенно незнакомый мужчина.

– Алла Александровна, подождите.

Притормаживаю, пытаясь вспомнить кто это. Но мы точно не знакомы. Возможно, это «доброжелатель», которому не терпится наказать виновных. Ведь заявление за наезд писать я не стала.

– Меня зовут Крымов Анатолий Сергеевич. 

Не могу сказать, что это имя мне о чём-то говорит, или я рада знакомству.

– Чем обязана?

– Я доверенное лицо вашего мужа.