По праву монстра. Дурная кровь.

До города Райли добралась на попутке.

Пожилая пара, подобравшая ее у обочины через пару миль, оказалась неожиданно приятной. Они не лезли с болтовней и расспросами, не предлагали поесть или послушать музыку, и даже не хотели брать деньги, но, выходя из салона, она все равно оставила на сидении всю наличность, что была при себе.

По пути ей представилась прекрасная возможность подумать в тишине, но ход собственных мыслей ей не нравился.

Змей не был ни садистом, ни закомплексованным ублюдком, ни дураком.

После всего, что происходило и не происходило между ними, вот так топтаться на гордости пришедшей к нему за помощью Грим казалось просто нелогичным. В отличие от Ала, он никогда не добивался своего давлением и силой.

Значит, какой-то смысл во всём этом странном оскорбительном разговоре все-таки был.

Какой?

Райли не знала.

Как ни старалась, она не могла предположить даже более-менее реалистичную причину. Не ревность же, в самом деле.

Зачем-то Лэйтон бил по больному, ставил под сомнение ее честность даже с самой собой.

Осознал масштаб возможных проблем и решил избавиться?

Маловероятно и не похоже на него.

Всерьёз разозлился на то, как Грим повела себя прошлой ночью?

Это уже тянуло на откровенный абсурд.

Пусть ошибочный, но хотя бы относительно приемлемый ответ нужно было отыскать ради собственного же блага, но Райли с неудовольствием понимала, что ее мысли возвращаются к Оливеру снова и снова. Это знакомство, короткое, странное и яркое, оставило отпечаток более глубокий, чем она сама могла бы когда-либо предположить.

Его выбор… Смелость или трусость? Побег или перерождение в Вечности, для которой предназначены не многие?

Или же все было проще, и мальчишка стал первой в жизни Грим настоящей потерей, с которой она не понимала, как поступать.

Старательно создаваемая Алистером как идеальное оружие, Грим не была приспособлена к подобному. Ничего даже относительно похожего на глубокую привязанность и сострадание не могло не то что развиться в ней, а появиться в принципе. Она просто не была создана для этого – точно так же, как не была создана для семейных вечеров с мужем и детишками. Что-то из совсем другой, не касавшейся ее никогда реальности.

И тем не менее то, что чувствовала, она с досадой могла определить как… скорбь.

Первую в своей жизни, беспомощную и непонятную. Чувство, которому не следовало и не хотелось давать воли.

Квартира, где она жила, снова показалась ей опустевшей и выстывшей, и, надевая под куртку кобуру с кинжалами, Райли с досадой думала о том, что, кажется, отсюда пора съезжать. В отель, в другое съемное жилье, наплевав на предосторожности, в собственный дом – неважно. Лишь бы подальше отсюда.

Теперь, когда Оливер ушел, особенно явственным становилось понимание: ощущения, принятые ею за иллюзию и последствия контакта с чем-то жутким и потусторонним, не обманули. Все, что вложил в свои картины Оливер, его чаяния и желания накрыли помещение волной, наполнили его пусть диковатой и неприятной, но бурлящей энергией. Теперь, когда ничего из этого не осталось, квартира превратилась просто в стены, находиться в которых было неуютно.

Дом Моринов все еще был погружен во тьму. Овдовевшая мадам сюда, очевидно, не вернулась, и, насколько могла оценить Райли, поступила тем самым категорически правильно. Дом медленно, но верно гнил изнутри, разлагался так, словно его… пожирало что-то. Картина, убившая хозяина, оставила после себя след, подобный радиоактивному, – ничто живое больше не могло существовать там, где он осел.

Прислонившись спиной к дереву на соседнем участке, Райли уперлась в ствол ступней и закурила, прикрывая глаза.

Сухой и горький сигаретный дым помогал сосредоточиться и наблюдать.

Можно было, конечно, привычно порезать руку, вдыхая запах собственной крови, сместить зрение под рокот пламени в затылке.

Она не хотела.

Тот вечер возле охваченной огнем «Грязи» непостижимым образом изменил слишком многое. Не предложив объяснений, он, тем не менее, подтвердил право Грим… Райли на нечто большее, чем бесконечное кровопускание и неусыпный самоконтроль.

Она могла больше.

Могла проще.

Ощущение собственной силы крепло в ней вопреки доводам разума и логики, манило испытать это еще раз.

Разглядывая окна кабинета сквозь полуопущенные ресницы, она затянулась поглубже, а после сожгла дотлевшую до фильтра сигарету в пальцах.

Только чуть-чуть расфокусироваться. Вдохнуть и выдохнуть, очистить голову от лишних мыслей.

Конкретный вечер, единственный образ.

Город все помнит. Любая улица любого города, особенно такого живого, как Ванкувер, помнит все.

Нужно только…

Она увидела смутной, постепенно обретающей очертания тенью: среднего роста парень в толстовке с капюшоном и медицинской маске выбрался через окно, за которым она теперь наблюдала. Картинная рама в плотном мусорном мешке у него под мышкой.

Райли подалась вперед осторожно и плавно, чтобы не разорвать ненароком контакт с этим изображением, поступившим с изнанки.

Машину вор оставил буквально за углом, особенно не таясь – зачем, если на частной территории нет камер?

Картинка перед смещенным зрением то становилась предельно четкой, то шла рябью и плавилась, но, заводя мотор машины собственной, Райли успела выхватить маршрут, построить его в своей голове четко, как в навигаторе.

Она понятия не имела, куда они… Куда он едет. Просто следовать за кем-то оказалось поразительно легко.

Остановившись у расписанного граффити и даже через стекло машины дурно пахнущего подъезда давно расселенного здания, она все же дала себе несколько минут на то, чтобы отдышаться.

Место было незнакомым и очевидно пустынным. Откровенно неподходящим для того, чтобы прятать ценности, которые собираешься перепродать, но вполне сносным, чтобы самому перекантоваться ночь-другую.

Не покидая салона, Грим подняла взгляд, рассматривая темное здание через лобовое стекло.

Не первое заброшенное и забытое до поры до времени властями строение на ее памяти и, конечно же, не последнее, но почему-то именно от него веяло стылым холодным и безысходным ужасом.

Как от стены в кабинете мистера Морина.

Стараясь не шуметь без необходимости, Райли наконец выбралась из машины. Не скривиться от запаха помогли только привычка и выдержка.

Судя по всему, где-то неподалеку разлагался какой-то бездомный бедолага и, возможно, будет иметь смысл вызвать сюда копов после.

Перед тем как шагнуть через порог, она еще раз посмотрела вверх.

Тишина вокруг стояла нехорошая. Картина или убила где-то совсем рядом, или до сих пор оставалась здесь. Последнее стало бы несказанной удачей, и, поднимаясь по усыпанной мусором и осколками лестнице, она невольно ухмыльнулась при мысли о том, что Княжна этот адрес не нашла.

Или не захотела найти?

Если выяснится, что она сняла информацию с места убийства лучше, последствия могут быть самыми занимательными, но думать об этом здесь и сейчас Райли себе запретила.

Смутная тень, уже знакомая фигура мелькнула впереди, и она свернула на третий этаж, наконец фокусируясь в реальности, опираясь на нее обеими ногами.

Не больше помощи, чем необходимо.

Коридор был длинным, а двери большинства квартир остались широко и безжизненно распахнутыми. Райли шла мимо них все так же осторожно, стараясь не упустить ни одного шороха, ни единого сигнала от все еще не успокоившегося до конца обостренного восприятия.

Доставать даже один кинжал она не стала, предпочитая пользоваться ими как любой другой сторонней помощью – не больше, чем по необходимости и исключительно там, где не следовало следить уж слишком очевидно.

Нужная ей квартира предсказуемо обнаружилась в середине коридора. Еще несколько дверей рядом и чуть поодаль были заперты, – очевидно, для того, чтобы при случае выиграть немного времени, запутав преследователей, – но люди были только за одной из них.

Не люди. Человек.

Надавив на ручку, Райли откинулась на стену, готовая к чему угодно, но ничего не произошло. Хлипкие петли скрипнули, когда дверь открылась внутрь, ударилась о стену и замерла.

Ни звука, ни шороха, ни щелчка.

– Эй! – шагнув внутрь, она позвала негромко, но так, чтобы ее было слышно. – Я просто хочу поговорить.

Ответа не последовало.

В маленькой, заваленной не то принесенным сюда, не то оставшемся от прежних владельцев хламом квартире было звеняще тихо, но чутье Грим не подводило никогда. Здесь точно кто-то был, и, прислушавшись к себе чутче, она свернула в спальню.

Эта комната оказалась самой жилой во всем чертовом здании. Широкая постель была застелена сбитым темно-синим пледом, на ближайшей к двери прикроватной тумбе, несмотря на то, что за окном был день, горел ночник. На другой стояла картина.

Райли остановилась в дверях, разглядывая ее со смесью злого азарта, любопытства и мрачного ликования. Она была точно такой, как ее описал Оливер, – вместо лица у кротко склонившей голову дамы был глубокий темный провал. Точно такой же был на месте ребенка, который угадывался лишь по характерно сложенному одеялу в ее красивых и удивительно живых руках.

Темный фон, расцвеченный яркими красками – желтая, голубая, зеленая… Капля извращенной жизни в бездне.

С трудом поборов желание броситься к ней немедленно, Райли перевела взгляд на противоположную стену.

Всклокоченный и насмерть перепуганный парень с присыпанными не то пылью, не то пеплом волосами, безумно таращился на нее, сидя в дальнем углу под подоконником, и даже не пытался встать.

Тот самый парень, которого она сняла с отпечатка в пространстве у дома Моринов.

Парень, бывший абсолютно вменяемым в момент, когда крал эту чертову картину.

– Ты…– он попытался заговорить первым, но голос сорвался, вышел больше похожим на карканье. – Ты кто? Уходи! Ненастоящая…

Досадливо скривившись, Райли посмотрела на картину, словно собиралась ее в чем-то упрекнуть, а после переступила порог.

От картины веяло все тем же стылым неумолимым ужасом, но как ни странно, заставляющего обмирать трепета Грим перед ней не испытывала. Скорее уж желание высказать прямо все, что думает о ней и ее сестрах, но этого без мистера Картера, вероятнее всего, делать не следовало.

– Я не причиню тебе вреда.

Она склонилась над парнем, чтобы помочь ему подняться, но тот шарахнулся в сторону, гулко ударился локтем о стену, но эта боль его, по всей видимости, и отрезвила.

Бросив еще один затравленный взгляд, на этот раз на картину, он неловко, опираясь на стену, встал и одернул футболку:

– Что тебе нужно? Я никого не ждал.

– Это я заметила, – отступив на шаг, чтобы не спугнуть, Райли подняла руки в примирительном жесте. – Видишь ли, я просто ищу эту малышку, – кивнув на картину, она улыбнулась так, будто речь и правда шла об общей знакомой, милой девчонке, не способной никому причинить вреда. – Ей пора домой.

Начавший было отряхиваться и приводить себя, как ему казалось, в порядок, парень замер, уставился на нее снова, а после затряс головой:

– Нет. У нас все в порядке. Все хорошо. Не нужно нас трогать.

Он выглядел абсолютно непоправимо сошедшим с ума, в отличие от Оливера, сумевшего…

Мысленно приказав себе прекратить, Райли коротко выдохнула, признавая, что ничего иного с этим поделать не может, и, снова сместив зрение, покосилась на картину.

От нее к несчастному вору тянулась не то рука, не то струйка дыма. Ласково окутывала плечи и голову, входила, подобно щупальцу, прямо в сердце.

Райли застыла, стараясь не выдать своего напряжения.

Она не знала, что Грим видит.

Грим не должна была понять.

Гулкий замогильный голос где-то на подкорке сознания, безэмоциональный, лишенный даже интонации.

Она как будто спала, пребывала… нет, не в голодном, скорее, в сомнамбулическом состоянии, напевая самой себе, но не другим.

Яростная, свихнувшаяся от собственной силы, жаждущая крови и власти. Хотя бы над этим мальчишкой – для начала, пока не наберется сил, высосав его медленно.

Так пьет измученный жаждой человек – первый стакан воды залпом, второй цедит медленнее, наслаждаясь каждым глотком.

Восторженного дурака Морина было мало.

Сколько она голодала? Десятки лет? Тысячи?

Вынырнуть из этой пучины стоило труда и прошедшего по спине озноба, но Райли справилась. Не подавая виду и не фокусируя зрения, прикинула, что окажется эффективнее: прижечь или отрубить? Может ли вообще что-то из этого возыметь эффект?

– Смотрю, вы неплохо проводите время, – она выразительно мотнула головой, подразумевая комнату.

Парень заморгал, неловко дернулся, от чего присосавшееся к нему щупальце дрогнуло, как будто придержало.

– Тут хорошо… Хорошо…

Он боялся и не понимал, а она входила в него глубже, вторгалась в самые потаенные уголки разума и в сердца. Еще немного, и могла бы нащупать возможность диктовать ему, подчинить своим правилам.

– Да. Я заметила. Не люблю быть лишней, но так часто приходится.

Попытка у нее могла быть только одна. Пламя уже знакомо застучало в ушах, порождая откровенно безумную идею, и, резко выдохнув, Райли мысленно послала все к черту и доверилась ему. В конце концов, в последние недели оно ее не подводило.

Резким и безошибочным движением выдернув один из кинжалов, она отпустила пламя на волю, позволила ему вспыхнуть ослепительно ярко, перекинуться на поймавший отсвет клинок и ударила.

Шипение, постепенно переходящее в вой, раздалось только в ее голове, – все там же, в районе затылка, на задворках сознания – но оказалось настолько громким, что захотелось только упасть на пол и закрыть голову руками.

Ей было больно. Чудовищно и непоправимо больно, и как справиться с этим она не знала.

Дым. Щупальце, рука, чем бы оно ни было, дернулось и потянулось назад, поползло обратно в темные бездонные провалы.

Райли показалось, что эта тьма исказилась, забурлила, силясь обрести очертания, и она наконец сфокусировалась, усилием воли заставила себя перестать смотреть и слушать. Нельзя поддаться.

Теперь она казалось не более чем просто картиной, жутковатой, но занимательной.

Развернувшись, Райли предпочла понаблюдать за парнем.

Тот моргал, застыв в странной позе, будто вспоминал, кто он и где находится. Запустив пальцы в нестриженные явно дольше положенного волосы, он потянул их с мучительным стоном, а после метнулся к картине, и, схватив с подоконника собственную толстовку, набросил на неё.

– Твою мать! Дьявольщина…

Отступив на шаг назад, он не сразу выпустил раму из поля зрения.

– Не знаю, кто ты… Даже если коп, ты охуенно вовремя.

Его дыхание срывалось, как если бы он долго бежал, и Райли едва заметно ухмыльнулась:

– Могу даже не говорить, что нехорошо брать чужое. Как тебя зовут?

Парень наконец посмотрел на нее и сосредоточенно кивнул:

– Дуглас.

Пока он был дезориентирован, напуган и слаб, следовало ловить момент, и Райли подошла ближе.

– Я не коп, но мне нужна эта штука, – не отводя взгляда от изможденного лица Дугласа, она кивнул на картину. – Отдашь?

Того пробила мелкая унизительная дрожь – от страха, от слабости, от непонимания того, как следует действовать и что говорить.

Насколько Грим, не считая себя в полной мере человеком, научилась читать людей, сейчас ему должно было хотеться избавиться от украденного любым путем.

Парня передернуло, но он потрясающе быстро собрался с мыслями.

– Зачем? Такая херня…

– Ты крал ее для кого-то? Это был заказ?

Вопрос пришел на ум внезапно, даже мысль не успела оформиться толком, но она все равно его задала.

Лысый черт Уилл говорил, что его подопечные выражали недовольство.

Если Картер постоянно слышал то, с чем так или иначе – не будучи готовой – столкнулась она сама…

Действительно, недолго было сойти с ума.

Было бы, если бы вместо него весь этот леденящий душу страх, искушающий, ломающий волю замогильный шепот и бесконтрольную, хаотичную, вызывающую ужас своей силой ярость не чувствовала Аня.

Всегда и неизменно равнодушная Княжна.

– Нет, – Дуглас мотнул головой, наконец, по всей видимости, начиная осознавать происходящее. – Просто наблюдал за тем мужиком в галерее. Там, наверное, было много ценных штук, но эта висела на виду, и…

Он умолк, как будто споткнулся, и Райли решила подсказать:

– Позвала тебя?

Дуглас вскинул на нее опасливый, чуть удивленный взгляд. Ему ли кого-то подозревать в сумасшествии…

– Она мне понравилась.

Не слишком умный, слабый. Идеальный корм.

Подавив кривую циничную ухмылку, Райли наконец убрала кинжал обратно в ножны.

– На твою же голову. Я дам денег, вали из города на хрен как можно дальше и быстрее, и лучше тебе не трепаться о том, что здесь было.

Просто убить его как ненужного свидетеля и как минимум сэкономить нервы и доллары на счету Алистера ничто не мешало, но Грим не хотела.

А ведь почти забыла уже это чувство, когда мышцы и пальцы начинают мелко дрожать от того, как не хочется забирать чужую жизнь, но надо, надо, надо…

Моргнув, чтобы отогнать морок, она полезла во внутренний карман.

Дуглас наблюдал за ней так, словно спасительница вдруг показалась страннее и страшнее его кошмарного трофея.

– Почему ты…

Райли услышала шаги слишком поздно и исключительно потому, что битое стекло в коридоре хрустнуло под тяжелым ботинком.

Прежде чем развернуться, она успела увидеть страх и удивление, застывшие на лице Дугласа. Аккуратный, будто нарисованный красный след у него на лбу – место, куда вошла единственная прикончившая его пуля.

Боль в собственном затылке пришла лишь мгновением позже, и, теряя сознание, Райли успела подумать, что неделя все же вышла просто блядски неудачной.

Непривычно сильный и злой для этих мест ветер накинулся на верхушки деревьев, заставляя их пригнуться, обрывая листья и унося прочь.

Где-то вдалеке зарождался ливень, и Линдси смотрела в эту даль так, словно пыталась его предугадать или остановить.

Мешать ей сейчас, даже просто касаться не стоило.

Не то чтобы она не была этим прикосновениям рада. Скорее, Маршалл научился безошибочно вычислять моменты, в которые лучше было оставить наедине с собой. Позволить отстраниться, погрузиться в происходящее внутри, в то, что неправильно было бы называть банальным словом «мысли».

Позволить и не вспоминать те первые три года… Худшие для них три года, потребовавшиеся ей, чтобы научиться жить в ладах с собой.

Стоять рядом, но не трогать, ожидая столько, сколько потребуется.

В те три года именно этими словами он себя и уговаривал: «Есть целая вечность, чтобы дождаться».

– Как Покойник это объясняет?

Линдси заговорила так спокойно и неожиданно, что целое мгновение пришлось потратить на то, чтобы побороть искушение списать этот звук на ветер.

Слишком ровно, почти бесцветно.

– Тебе я сказал первой, – такой же невозмутимый, лишь с намёком на лёгкое удивление ответ.

«С какой стати кто-то должен узнавать раньше тебя?».

Спокойно выдерживать мучительно тяжелый взгляд куда-то себе в висок он научился тоже.

Равно как и не допускать мысли о том, что подчас рядом с Батлер становится так же щемяще замогильно жутко, как отчаянно и неизменно хорошо.

– Как?

Тысяча вопросов в одном слове, и вместо ответа на них наконец можно повернуться.

Ни разу не попытавшись проанализировать, но безоговорочно доверяясь интуиции, Валентин научился еще и рассчитывать время, в течение которого никто не должен был видеть её лица. И по окончании которого все вдруг становилось по-прежнему.

– Думаю, ты слишком сильно этого хотела. А я был чересчур занят, чтобы проконтролировать. Но это… один из аспектов. Есть что-то еще, – кожу на виске в том месте, куда был устремлен взгляд Линдси, покалывало, как после ожога, и он растер ее пальцами, отстраненно удивившись тому, что не чувствует боли.

К счастью, сжигать взглядом она еще не научилась – поленилась отточить этот навык, не иначе.

Батлер-пацифистка – еще смешнее, чем пацифист он сам.

По привычке чутко отслеживая ритм чужого дыхания, Валентин положил руку на перила веранды рядом с ее ладонью, пока не касаясь, но… предлагая? Обещая? Проявляя настойчивость?

Почти четверть века спустя ему все еще случалось путаться в определениях.

Пальцы Линдси сжались на отполированном ею же дереве до побелевших костяшек и тут же расслабились снова. Она коснулась сама – едва-едва, ребром мизинца, очевидно не способная сейчас на большее, но этого оказалось достаточно.

Маршалл медленно выдохнул и наконец посмотрел на чуть примятую траву в тени собственного двора.

Почему бы не вернуться на грешную землю, в конце-то концов? Кажется, момент настал самый подходящий.

– Ты уже знаешь, что нам с этим делать?

– Хочешь знать, можем ли мы сделать хоть что-то?

Собственный короткий смех показался отвратительно циничным, и Валентин растер висок снова – на этот раз другой, свободной рукой, которой Линдси не касалась даже невзначай.

«Посмотри на меня», – не то просьба, не то требование, которым приходилось подавиться.

Она посмотрела бы, конечно же, – потому что всегда уступала даже невысказанному.

Вот только существуют вещи, в которых даже при такой степени близости нельзя неволить.

Слышать мысли, равно как и убивать взглядом, Батлер совершенно точно не умела, но все же повернулась. На секунду позже, чем сдвинула руку, положила сверху, вжимая его ладонь в перила до занозы, до боли, до первого опыта отчаянной злой беспомощности.

– Это не твоя вина. Что бы ни было, не твоя.

– Ты ведь не планируешь начать вспоминать и каяться? – он почти засмеялся, потому что…

Правда ведь, смешно.

– Тино, – предупреждающе, коротко, так, что можно стало замолчать.

Боль ни черта не отрезвляла, и Маршалл подался вперед, перегнулся через веранду, уперевшись в перила теперь уже обеими руками.

По земле вдоль нее полз разнеженный летом большой длинноногий паук, которому было наплевать и на них, и на подступающий ливень.

Хреновый момент для слабости. Даже путаясь подчас в собственных определениях, ни в коем случае нельзя было забываться в моментах, когда себя жалеть нельзя. Не за что.

Он почти дернулся, когда руки легли на плечи знакомым едва ли не до плача успокаивающим жестом. Казалось, Линдси не двигалась вовсе, но каким-то непостижимым образом очутилась за спиной, прижимая к себе, удерживая, мешая провалиться за грань, от которой Валентин старался держаться предусмотрительно далеко.

Быть может, Батлер не в пример лучше его самого знала его пределы.

Быть может… Даже наверняка точно так же чувствовала интуитивно.

Кто тут теперь кому не позволяет сойти с ума – вопрос по важности десятый.

Они почти вернулись к тому, с чего когда-то начинали.

«Успокойся, я рядом. Держись за меня».

То, о чем Маршалл миллион раз мысленно просил ее. То, что сам иногда ловил в ее взгляде или беглых, не всегда уместных на публике прикосновениях.

По-настоящему смешным было то, что ни один из них в этом никогда на деле не нуждался. Счастливые были времена или сложные, ни разу за два с лишним десятка лет не было повода усомниться в себе или в ней.

Как не было повода усомниться в Покойниках. В спокойном и до мурашек по коже понимающем молчании Тары.

Валентин не хотел думать об этом, с параноидальным упорством отыскивать собственные ошибки и промахи, которых в реальности могло и не быть.

Могло ли?

Могло.

Быть могло всё, что угодно, и если даже придётся… То не так сразу хотя бы. Не здесь, не сейчас.

Линдси прижалась губами к его затылку, не целуя, но намечая прикосновение. Зная, насколько прямо сейчас это важно – не подвести даже подспудным малодушным обвинением.

Всё ещё отчаянно стараясь не засмеяться, Валентин накрыл ее руку, лежащую чуть ниже собственной ключицы, ладонью.

«Всё в порядке, я здесь».

Осталось только извращённо порадоваться тому, что они знают друг друга так хорошо.

– Эрику пока не говори.

– Думаешь, ему это не понравится? – странная усмешка, странный тон.

Привычная Батлер. Ничего исключительного.

Валентин погладил ее запястье, как будто растер с мороза, и откинул наконец затылок на плечо таким же обыденным, ставшим естественным и неотъемлемым жестом.

– Наш сын похож на тебя, и в данном случае это не комплимент. Обострённое чувство справедливости, комплекс спасателя…

– У него нет комплекса, – короткая тёплая усмешка в волосы, ставшее чуть крепче объятие.

Валентин прикрыл глаза, мысленно считая до трех, чтобы не сбиться.

–...А нездоровая ответственность за всех и вся есть. Хотя я просил не портить его этим дерьмом.

– Я не портила.

– Ты даже меня до определённой степени испортила.

– Это расплата. Ты ведь годами дурно обходился с копами.

Теперь поцелуй, пришедшийся в основание шеи, был вполне однозначным, и Валентин фыркнул тихо, всё ещё болезненно, но уже тепло. Как можно было только с ней.

– Я знал, что рано или поздно ты мне это припомнишь. Но всё равно не говори. После скажем.

– Значит, уже есть план?

– Есть некоторые догадки, – уворачиваться или отодвигаться не хотелось, но он всё равно приподнял голову, чтобы видеть ее лицо хотя бы в профиль. – То, что получилось один раз, можно попробовать повторить. Хотя бы попробовать. Расскажем, когда я хоть что-то буду знать точно.

Не выпуская его из рук, Линдси развернулась тоже, ловя этот взгляд:

– Всерьёз думаешь, что наш сын настолько похож на тебя, что может слететь с катушек?

– Могу слететь с катушек из-за чего?..

Валентин запнулся, лишь в последнюю секунду сориентировавшись на настороженно-заинтересованный голос. И, разворачиваясь, мысленно выругался на идеальные полы, скрипа которых у себя за спиной они вовремя не услышали.

К реальности ее вернула боль.
Не открывая глаз, все еще плавая в вязком тумане между тем светом и этим, Райли чувствовала ее каждой клеточкой тела: в мышцах, суставах, костях.

Она точно знала, что ничего сверхъестественного с ней не случилось – один, даже самый сильный удар в затылок не мог считаться весомым поводом для такого состояния.

Даже если основание черепа проломили, уже должно было…

Мысли, впрочем, не путались, разве что оформлялись с осторожностью.

Она помнила, как бесновалось существо, запертое в картине.

Как пристрелили несчастного дурака Дугласа, помнила тоже.

Трое… Нет, четверо. По крайней мере, она успела увидеть четверых.

Большая группа людей, странно было не услышать их приближение.

Качественный морок? Безупречный навык?

Руки болели особенно сильно, и, постепенно начиная ощущать все тело, Райли пришла к выводу, что подвешена за них к потолку.

Кем бы ни были нападавшие, – помимо того, что они были профессионалами, – с заложницей они обращались не особенно бережно: суставы были вывернуты, левое запястье опасно ныло, как будто было сломано.

С заложницей ли?

Не торопясь открывать глаза, она прислушалась, пытаясь посчитать шаги.

Сознание по-прежнему плавало, отказывалось выныривать из чужой проблемы и чужого смущения.

Как он отреагировал? Это нечестно, черт возьми! Что он сделал, когда… узнал?

Интуиция подсказывала, что для того, чтобы получить ответы впоследствии, начать соображать требовалось в моменте.

Трудно…

Райли медленно, стараясь не привлечь к себе внимания, выдохнула, возвращая пусть шаткую, но концентрацию.

Четверо, да. В комнате, помимо ее собственного, бились еще четыре сердца.

Нет, пять.

Еще один человек сидел в углу.

– …Интересно, сколько эта хуйня может стоить?

– Полно психов, которые за нее заплатят.

– С кем из них ты знаком, кретин?

Они обсуждали картину.

Собирались продавать картину.

Райли засмеялась негромко, хрипло, потому что в горле, как выяснилось, пересохло, и подчеркнуто безумно:

– Знаешь, где сейчас последний, кто ее купил?

С усилием, но все же открыв глаза, она безупречно подгадала момент, чтобы рассмотреть их.

Парни как парни, ни особых примет, ни эксцентричной одежды, ни татуировок, ни привлекающих внимание цацек.

Ебаный отряд самоубийц…

Высокий и рыжий с густой короткой бородой мужчина, казавшийся старше остальных, отмер первым.

Встав с продавленного кресла, в котором сидел, он с вызывающей ленцой подошел к Грим.

В ожидании его та успела скользнуть по стенам взглядом.

Помещение было похоже на большой и давно пустующий подвал. Возможно, в том же здании, где им не посчастливилось встретиться.

Картина в целости и сохранности стояла на старом, покрытом пылью офисном столе.

По провалу лица дамы шла мелкая рябь – она негодовала и не понимала, точно так же, как сама Грим. Анализировала ситуацию, решая, с какой стороны к ней лучше подступиться.

Совсем не к месту Райли подумала, что одноглазый сдохнет от смеха, узнав о таком партнерстве, если оно в итоге состоится.

Кретины, хоть и умели правильно бить, метко стрелять и двигаться бесшумно, не замечали.

На свою беду и ее удачу.

Свои кинжалы Райли заметила тоже. Один из парней, самый тощий, уже нацепил кобуру.

Еще бы. Изумительное оружие, индивидуальный заказ, штучный товар.

Идеальный трофей.

Впервые показывая их Змею в вонючей стамбульской подворотне, Грим пошутила, что с ними ее и похоронят.

Свое слово Лэйтон всегда держал, а значит, следовало ответить ему аналогичной любезностью.

«То, что получилось один раз, можно попробовать повторить?.. Не так быстро, блять, пожалуйста, только не сейчас!..»

Что хуже в сложившейся ситуации: утратить контроль над собственным сознанием и телом или передать его кому-то вроде Валентина Маршалла?..

Странные опасения, дикие.

Не ее?

Нет, вроде бы…

Тогда какого черта?

Рыжий приблизился к ней вплотную, уперев руки в бедра, и Райли сочла за благо подавиться обжигающим осознанием того, что впервые назвала этого человека по имени.

– Смотрите, кто загавкал, – рыжий расплылся в широком оскале маньяка, который не скрывала даже борода.

– Не говори, что разбудил псину, Энди.

Голос раздался сзади.

И шаги.

Вошли еще двое, зашуршали бумажными пакетами.

Итого семеро в комнате. Вероятно, еще кто-то на входе.

Сглотнув и скривившись от того, что горло пересохло еще сильнее, Райли ответила рыжему не менее паскудной ухмылкой:

– Охуеть, меня настигла слава? Вы кто, ублюдки? Фанаты? Кучка озверевших пидарасов?

Последнее слово ей буквально вбили в глотку, ударив в челюсть снизу вверх.

Рот наполнился кровью, кажется, зашатался зуб.

Райли мысленно выматерилась, оценив хорошо поставленный удар.

Второй пришелся по почкам, третий в живот.

– Тише, парни! Не хочу, чтобы вы уебали эту суку насмерть.

Разлепляя закрывшиеся инстинктивно глаза, Райли постаралась хотя бы боковым зрением увидеть того, кто ее бил. Кроме рыжего.

Человек подошедший к ним и подвинувший тяжело дышащего рыжего плечом, был не старше ее самой. В меру накачанный, в меру подвижный. Глубокий шрам над правой бровью.

Мертвечиной от него несло так, что к горлу подкатила тошнота.

Его… Дружки? Сообщники?.. Кем бы они друг другу ни были, не могли не чувствовать, а игнорировать такое едва ли было бы возможно.

Не было бы, будь этот запах… материальным.

– Когда ты заделался любителем животных?

Рыжий все еще тяжело и жадно дышал. И правда, как зверь, оторванный от добычи.

Парень со шрамом окинул его убийственно спокойным взглядом:

– Скольким повезло скрутить Грим? Это хороший товар. А значит, этот товар должен быть без увечий.

Чувствуя себя практически польщенной, Райли растянула окровавленные губы в новой ухмылке:

– Скажи это моим отбитым почкам, недоумок.

Ухмылку ей, впрочем, тут же вернули.

– А ты всегда провоцируешь тех, кто отбивает тебе почки? – обладатель шрама шагнул ближе, и ей пришлось сглотнуть и тряхнуть головой, отгоняя новый приступ дурноты.

«Мать твою, Маршалл… Ты, блять, всегда с этим живешь? Значит, так это?..В обнимку с этой вонью?»

Ни спросить, ни получить ответа.

Ни даже удивиться тому, что уловила. По инерции подхватила, переняла способность чувствовать это от него.

Реальность снова качнулась, стены поплыли.

Теперь она, по крайней мере, знала, что бьют эти парни действительно качественно. Человек уже был бы в отключке.

Райли мотнула головой, старательно изображая, что близка к этому:

– А ты всем отбиваешь почки?

Парень засмеялся неожиданно приятно.

– Ты привыкла много пиздеть, да?.. – в ответе он, впрочем, не нуждался. – Что тебе было нужно от того кретина? Это?

Он кивнул на картину, и Райли невольно посмотрела на нее снова.

Она… Оно начинало терять терпение, но отчего-то не могло или не решалось тянуться к ним.

Любопытно, почему?

Хорошая защита на них? Ее собственная слабость? Слишком много смерти даже для нее?

Невкусно?..

Пораженная последней догадкой, Райли перевела расфокусированный взгляд обратно на шрамированного. Судя по всему, тот числился у них главным.

– Эта детка дорога мне как память.

Парень хмыкнул, демонстрируя, что юмор оценил:

– Все равно придется с ней расстаться. Извини, псинка, ничего личного.

Соображал он определенно лучше тех двоих, что на нее набросились, а значит, через него можно было выгадать время, необходимое для того, чтобы собственная голова перестала кружиться.

– А может, разойдемся по-хорошему? Вы развяжете меня и отдадите картину, а я забуду, что вы прикончили Дугласа как конченые маньяки?

После короткого показного раздумья ее собеседник с притворным сожалением покачал головой:

– Боюсь, что нет. Скорее мы заберем твою детку. А тебя продадим тому, кто больше заплатит. Как думаешь, Смотрящий раскошелится за твою задницу?

В затылке гудело то ли пламя, то ли боль, и Райли не сразу сообразила, о чем и о ком идет речь. А когда поняла, зашлась болезненным отвратительным смехом.

Сцена, в которой Змей выкупает ее у кучки фриков, чтобы после вдоволь поупражняться в остроумии относительно рабства, наложниц и частной собственности, представилась настолько живо, что все проблемы едва не отошли на второй план.

– Попробуй, проверь, – кое-как отсмеявшись и стараясь не обращать внимание на боль в груди, она снова подняла голову.

Подвесили ее мастерски – не просто вывернув суставы и натянув мышцы так, чтобы руки немели, а подтянув над полом так, чтобы касаться его можно было лишь мысками ботинок. В таком положении беседовать с кем бы то ни было на равных было катастрофически неудобно, но хотя бы изобразить достоинство Грим старалась.

Достоинство… Непомерный гонор, порожденную им глупость.

Так проще, привычнее, эффективнее.

– Если повезет, за меня тебе дадут больше, чем за эту мазню.

Где-то в отдалении, по идее, и не так далеко – по всей видимости, слух тоже подводил, – щелкнул предохранитель. Хотя Райли не могла видеть, она кожей почувствовала, что на нее направлено дуло пистолета.

– А может, просто пристрелим ее? Или хотя бы прострелим коленную чашечку? Чтобы поменьше выебывалась.

– И сколько крови будет от этой мрази? Ты ее будешь вытирать?

Они обсуждали это так буднично, что ей снова захотелось засмеяться.

Человеку со шрамом над бровью весело точно не было.

Он продолжал стоять все так же близко и смотреть испытующе.

На нем было слишком много смертей. Точно не меньше, чем на Грим, а может даже больше.

Он не покупался на все это дерьмо, чувствовал неладное.

Ворон ворону глаз не выклюет.

Ворон разве что тревожно каркает в напряженной тишине гостиной, грозящей взорваться, подобно динамиту…

К черту ворона.

К черту даже Валентина, если он не чувствует…

А мог ли почувствовать?

Как ни парадоксально, именно сейчас Райли с поразившей ее саму уверенностью ответила себе же на этот вопрос.

Не мог. Связь всегда работала только в одну сторону.

Теоретически можно было попробовать установить ее сейчас, передать… Что? Ебаный сигнал SOS? Сообщение для Змея Лэйтона? Для Смотрящей?

Если Маршалл сумел вскрыть ее сознание как консервную банку один раз и собирался сделать это снова… Какова была вероятность того, что это возможно с любым, кто много убивал? Или с ходячим покойником?

«Помоги мне, блять. Сделай для меня хоть что-нибудь!..»

Отчаянное, извращенное, незнакомое прежде и как будто чужое желание.

Грим никогда не нужно было спасать, она даже не помышляла о подобном. Это новое ощущение, первый раз, когда ее спасли по-настоящему – от возможного вторжения Ала, от его щитов, от самого его присутствия в её голове – порождал в ней такое же незнакомое желание завыть от непонимания и ужаса.

Слишком глубоким в этот раз оказался контакт. Слишком…

Как будто все это могло быть на самом деле.

– Что с ней? – главарь со шрамом наконец сформулировал и задал свой вопрос. – Что такого в этой картине?

Он выглядел задумчивым и серьезным, держался в подчеркнуто благожелательном тоне.

Райли снова захотелось смеяться.

– Холст и краски. Ну еще капля шизофрении, хотя это дело вкуса.

Почти минуту они смотрели друг на друга, а после парень отступил, задумчиво взглянул на рыжего. После – еще раз на Грим. А потом сделал приглашающий жест рукой:

– Думаю, вам стоит продолжить. С Грим действительно сложно договариваться.

На этот раз её били жестче и основательнее. Кажется, даже менялись, когда кто-то уставал.

После того, как в грудную клетку прилетел чей-то тяжелый ботинок, Райли потеряла счет времени и сломанным костям.

Тело превратилось в сгусток режущей острой боли, пламя ревело внутри, оглушая, требуя отпустить его на свободу.

Как Змей отпустил свое в том лесу…

Ее пламя не было и близко похоже на увиденное тогда. Не огонь, а чистый свет, попадающие точно в цель молнии.

Впрочем, образ Зевса ему не пошел бы…

Пространство качалось, маленький и тесный подвал, пропахший залившей пол кровью и человеческим потом, кренился.

Где-то неизмеримо высоко по крыше дома стучал унылый и тяжелый осенний дождь.

Когда голова мотнулась в сторону, сквозь пелену, застлавшую взгляд и разум, прорвались чужие голоса и смешки, отдаленные скабрезные шутки.

Они трясли и осматривали со всех сторон картину.

Она корчилась в негодовании, тонкая струйка жидкого черного дыма спускалась по полотну вниз.

Они не видели.

Бритый налысо чернокожий парень с несуразно большими бицепсами дёрнул раму, с треском отрывая нижнюю часть.

Она взвыла.

Райли перекосило то ли от этого воя, то ли от того, что ее особенно больно ударили коленом в живот, выбивая воздух.

Человеческие лица сливались в одно размытое пятно, а в опасной близости кто-то перебирал инструменты. Многое из этого набора не приходилось видеть лет так триста. С тех мрачных времен, когда люди и не очень содрогались при одном лишь звуке имени Святой Инквизиции.

«Люди и не очень», – интересная формулировка. Чужая, пришедшая откуда-то издалека…

В месиве из огненной боли, запаха собственной вырванной плоти и дрянного алкоголя поразительно ярко блестел крупный медальон – раскрытая волчья пасть из железа. Кретины, даже не серебро…

На прикончивших Дугласа болванах не было украшений и амулетов. Совсем.

Точно так же, как не было среди них натурального блондина, волчью пасть носившего.

У того, кто первым воткнул в живот тонкий серебряный стилет и провернул его трижды, разрезая мышцы, не оказалось фаланги среднего пальца – примета, которую стоит запомнить.

Захлебываясь слюной, кровью и собственными зубами, Райли успела заметить, что у них целы пальцы. У всех целы пальцы...

От картины оторвали вторую часть рамы, и она заметалась. Младенец на руках у женщины начал извиваться, то становясь подозрительно похожим на змею, то обретая прежнюю форму.

Две лишние пары рук мелькнули, потянулись к обидчикам и пропали.

У неё не хватало сил.

Если бы Дуглас достался ей, возможно, она сумела бы.

Цепи, в которые Райли была закована, заскрипели, ее мотнуло в сторону от очередного удара в бок.

Рёбра опасно хрустнули.

Они ничего не стоили. Озверевшие, жалкие, рвущие на части не потому, что испытывают в этом потребность, а на пробу.

Да, сильные и ловкие.

Да, умеющие убивать и запечатывать завязанные узлы так, чтобы разорвать их не было просто.

Но не способные даже в полной мере осознать, кто попал им в руки и каковы его пределы. Не умеющие насладиться.

Сделать с ними то, что им полагается… Пусть даже в качестве платы за собственную самонадеянность... Исковерканная реальность. Слишком громкий скандал. Чересчур радикальные изменение в ходе развития событий. Сотни лет неусыпного самоконтроля и труда, положенного на то, чтобы оставаться в отведённых себе рамках – всё полетит к ебаной чертовой матери.

Не прикончат, конечно. Не посмеют, не смогут.

Когда кровь хлещет горлом, трезво рассуждать затруднительно.

Он всё же уничтожил картину.

Впав в темноте глухое неистовство, здоровяк, рыча, вонзил в холст лезвие охотничьего ножа, вздернул его, словно вспарывал живот убитой дичи.

Повисая в своих кандалах, Райли вяло подумала, что она всё же добралась до него. Подрабатывая боксерской грушей, она просто не увидела, как, но она это сделала. Одурманила скудный разум, вынудила потерять контроль.

Рыча сквозь стиснутые зубы, недоумок кромсал холст. Существо, запечатанное в образ изображенной на нём дамы, с тихим шипением распадалось на атомы, уходило, убиралось к чёрту, лишённое материальной оболочки. Отказывалось подчиниться швали.

– Хватит, Ник. Хватит, блять! А это что за хуйня?...

Старая потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте с характерным шлепком упала на бетонный пол в просторном… слишком большом подвале.

Подвале предназначенной под снос высотки, но никак не маленького домика в спальном районе.

Очередного удара не последовало.

Перебитые ноги не держали, и Райли просто повисла, хрипло и тяжело дыша, окончательно калеча себе руки.

Отдававший приказы парень со шрамом поднял тетрадь, пролистал, нахмурился.

Лопнувшие сосуды и размытое зрение мешали поручиться, но Райли почти готова была поклясться, что вид у него сделался озадаченный.

Кто-то – она уже не могла разглядеть лица – сунулся через плечо главарю, они перебросились парой фраз, а после тот вздернул изуродованную бровь в немом удивлении и, держа руку с тетрадью чуть на отлете, направился к Грим.

– Значит, это ты искала?

В первый раз она сосала Змею возле боксёрской груши. Смешно.

…Если всё же рискнут упокоить?..

Безвкусный медальон с волком некрасиво болтается на чужой шее.

Не имея возможности разорвать их, нужно просто выжить, потому что в противном случае… Что?

Оставшиеся с этими наедине деморализованные люди.

Сонмы фриков, которых никто нигде не ждёт, хлынувшие в осиротевший Нью-Йорк, чтобы разобрать его по кирпичику…

Надо выжить.

Какой, к чёрту, Нью-Йорк?

Райли мотнула головой, игнорируя собственный вопрос. Сплюнула кровь, издав при этом горлом нечто среднее между рычанием и стоном.

Мысленно повторила себе собственное имя, число нападавших, – не шесть, а семь. Плюс часовые.

Ванкувер. Летний вечер. Никакого дождя.

Человек со шрамом на застывшем лице стоял перед ней и ждал от нее чего-то, больше не пытаясь паясничать и улыбаться.

Пламя рокотало где-то в сломанном позвоночнике.

Впрочем, в области поясницы он уже начал срастаться.

– Я задал тебе вопрос!

– Кажется, псина отгавкалась.

Разбивший руки о ее лицо рыжий мудак запыхался, но выглядел довольным, будто хорошо отдохнул после трудной работы.

– Так что? – командир его проигнорировал, но встряхнул тетрадь, демонстрируя её Райли. – Странная вещь. Если тебе не нужно, я, пожалуй, сожгу. Ты ведь не против, Грим?

Он много убивал. И людей, и не очень.

Райли зашлась и подавилась кашлем, мысленно признавая, что верит ему.

Сожжёт. Сожжёт просто так, из мести за собственное непонимание. За то, что жертва не стала умолять о пощаде и не вырубилась.

Жаль, не доплюнуть кровью до его лица или хотя бы ботинок.

«Что делать? Что, блять, мне делать?.. Если я слечу с катушек…»

При всём желании в таком состоянии она не успеет…

Внутри, там, где сломанное ребро вошло в лёгкое, отчаянно жгло, пока рана затягивалась.

Как обычно быстро, но руки стянуты вовсе не заговоренными верёвками, а тяжёлыми цепями. Пока тело восстанавливается, на то, чтобы вырвать замок одним движением, не хватит сил.

«Убить. Убить их всех и ни о чем не жалеть. Быстро, но не слишком. Так, чтобы другие узнали и хорошо запомнили, что случается с теми, кто подобным образом указывает тебе на твои ошибки».

Чужой голос. Точно не ее собственный. Не Ала. Не Картера. Даже не Оливера…

Не Валентина.

Иногда Райли казалось, что их обоих, никогда не виденных в реальности, она знает и помнит лучше, чем тех, с кем бывала близка.

Незнакомый голос – где-то очень глубоко внутри ее… пусть и хорошенько разбитой, но всё ещё ее черепной коробки.

Низкий, уверенный. Чарующий и красивый.

Голос того, кто точно знает, как следует поступить в подобной ситуации.

Путаясь в реальностях, снах, галлюцинациях и воспоминаниях, она попыталась заорать, чтобы привести себя в чувства и обрести опору.

Вместо крика вырвался протяжный, полный боли скулёж.

Жалобный.

Жалкий.

– Кажется, перестарались…

Сбоку кто-то мерзко и до неприличия довольно заржал. Щелкнула зажигалка.

«Не думай. Не анализируй. К чёрту рамки».

Он позволил этому случиться с собой.

Заигрался, не рассчитал.

Разделённая пополам почти ровно бровь командира снова взметнулась вверх, намекая на то, что у искалеченной Грим есть последний шанс сказать что-то, что ему понравится.

Пожелтевшие корешки страниц много лет пролежавшей в земле тетради.

Затхлый, теперь в самом деле пропахший кровью и мучениями воздух отравил ещё и вонючий дым дерьмовых сигарет.

Всё это…

Не за картину и сидевшее в ней существо, конечно же.

Не за то, что она цепная шавка Алистера.

Не потому, что для кучки долбоебов достижение – поглумиться и заставить невозмутимую Грим унижаться и визжать от боли.

Это просто политика.

Просто то, что они делают. То, что умеют и любят.

Процесс ради процесса, опьяняющего адреналина и ощущения себя богом для каждого из них.

Сколько себя помнила, она всегда была сторонницей того, чтобы пристреливать взбесившихся животных.

«К чёрту рамки», – Райли мысленно повторила это себе, соглашаясь, и вскинула голову.

Она успела отметить уставленный на себя взгляд командира – ошеломлённый, испуганный, – а после наконец отпустила себя на волю и дёрнула цепи.