По щучьему велению! Без моего хотения - 2

По щучьему велению! Без моего хотения - 2
Часть 1 -
Аннотация к книге:
Ретелинг сказки: По щучьему велению! По моему хотению!

Я всё еще не пришла в себя от потрясения, когда передо мной вместо лица рыжей дородной девицы появилась рыбья морда. Знакомая, что б её, рыбья морда!
– Ну как, довольна?
Я была какой угодно, растерянной, шокированной, но определенно не довольной, поэтому я совершенно искренне уточнила.
– Что?.. Довольна чем?
– Как чем? – не меньше меня удивилась рыба. – Так я же ж исполнила твоё самое заветное желание!
– Самое заветное моё желание? Это какое? Стать колобком? – еще более возмущенно-удивленно уточнила я. – И, будь добра, сразу же напомни, пожалуйста, когда я тебе это своё желание озвучила?
– Ну ты ведь хотела выбраться из воды живой и хотела стать здоровой. И вуаля! Я исполнила твое желание: ты жива, ты не в воде, и ты – здорова! – радостно сообщила мне рыбина.
У меня, в прямом смысле слова, сама собой отпала челюсть. Но, поскольку она была мне нужна, чтобы выдвинуть контраргумент, я её тут же подобрала.
– То, что я хотела или не хотела, это мое личное мнение, которым я с тобой не делилась и ни о чем тебя не просила! Поэтому будь добра верни меня обратно! В мое тело, я имею в виду!
– Ты это что? Серьёзно? – опешила рыбина.
– А похоже, что я шучу?!

В текте:
Славянская мифология
Альтернативный мир
Попаданка фотомодель и актриса в тело суперпышки

Глава 1

Мирослав с отвращением посмотрел на свое отражение в начищенном до блеска серебряном зеркале. Разорванное ухо саднило, предплечье ныло от ушиба, а на скуле наливался лиловым цветом уродливый синяк. Но хуже всего было то, что все было зря. Они упустили колдуна.

Холодный гнев, острый, как осколок льда, снова кольнул под ребрами. Мирослав сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его волчий вой был не просто звуком. Это была песнь силы, сотканная из ярости и воли древнего рода, способная рвать на части любой морок. Он чувствовал, как рассыпается черное колдовство, как содрогается и трескается броня воли колдуна. Ещё б чуть-чуть, и навье отродье было бы повержено…

Если бы он не отправился провожать купчиху… Если бы он сразу рванул за ним следом, настиг физическое тело колдуна и вцепился ему в глотку, он бы от него не ушел!

Чувствуя, как пульсирует боль в разорванном ухе, цесаревич вновь заскрипел зубами.

Его, наследника полянского престола, подстрелили, как бешеного пса!

Он едва сдержался, чтобы не зарычать. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

Спас девиц из беды, называется! Герой, мать его через коромысло! Мало ему было одного раза! Зарекался ведь, что больше никогда! 

Он криво усмехнулся своему отражению.

А вышло, что!

Во-первых, он недооценил врага. Что не стало бы проблемой, не прояви он благородство!

Нет-нет, я никогда не наступаю на те же грабли. Нет-нет, что вы, что вы!.. Я на них прыгаю. С разбега и от всей души...

Ладно бы он не видел, кого он спас, так видел же! И все равно пошел провожать! А надо было бежать! В ту же секунду, бежать! И желательно за колдуном! А она б дошла! Прекрасно дошла б сама! Тем более, что она была не сама! Не говоря уже о примчавшихся спасать её от злого волка гридниках!

Вдвоем с дедом они не дали бы колдуну уйти. Он и его братья просто не позволили бы ему восстановить силы. Их вой просто-напросто не дал бы ему возможности сосредоточится и это не позволило бы ему связаться со своими хозяевами.

Дед сказал, что следы черного колдуна путал сам Вехор, а Маржана ещё и замела их поземкой, что Жериволк придал ему сил, а Чернобог лично открыл для него проход в недоступные даже для него уровни Нави.

И это его вина. Мирослав снова сжал кулаки.  

Когда он наконец смог отправиться в погоню, смрад распада и приторная сладость смерти уже смешались с чистым морозным воздухом, сделав исходивший от твари душок нави почти неуловимым. Мирослав припал к земле, втягивая ноздрями воздух, пытаясь отделить одну единственную нужную ему нить запаха от тысяч других, снова и снова теряя драгоценные минуты, которых он уже и так более чем достаточно потерял, пока корчился в снегу под пышным телом купчихи, пока его, как последнюю дворнягу, пытались добить её доблестные спасатели, пока локализировал репутационные риски.

След он всё же взял. Могильный душок вёл через заснеженную чащу, то растворяясь в морозном воздухе, то накатывая такой волной трупного смрада, что у него перехватывало дыхание, то петляя, словно колдун не бежал, а хороводы по лесу водил.

Не раз и не два, когда налетала вьюга, он думал, что и вовсе его потерял, но упрямства ему было не занимать.

Его не останавливал ни густой и плотный лапатый снег, липнущий к морде, ни колючая, как битое стекло, снежная крупа, что секла глаза и забивала ноздри, ни крепчавший с каждой минутой ветер – в мгновение ока переходящий из порывистого в сбивающий с ног сплошной ревущий вал.

Не остановило его и то, что в какой-то момент мир вокруг него превратился в совершенно непроглядный белый хаос, в котором деревья исчезли, а земля слилась с небом в единую взвихренную пелену.

Из которой полезли они…

Навьи мертвяки – полупрозрачные, с провалами вместо глаз, с чёрными ранами вместо ртов.

Сначала – это были просто тени, улавливаемые лишь его обостренным звериным чутьем – не более, чем смутное ощущение чужого взгляда… липкого, внимательного и голодного. Лёгкое искажение в снежной пелене, едва заметное движение там, где, по идее, нечему было двигаться – что-то неправильное в бешенной плеске снежинок, что-то чужеродное в завывании метели.

Затем он, опять же лишь краем обостренного звериными инстинктами сознания, уловил студёный вой…

Вой, от которого шерсть на его загривке стала дыбом, а в жилах стыла кровь.

Вой, следом за которым пришел шепот… сотканный из его же собственных страхов и сожалений и ими же озвученный.

«Зря спешишь, волк...» – отравлял его мысли вязкий и тошнотворно-сладкий, как подернутая зеленью гнойная рана, первый из шепотков.

«Ты уже проиграл...» – вторил ему другой, вкрадчивый и едкий, как вонь гниющей плоти в летний зной.

«Пока ты тут «геройствовал», кувыркаясь в снегу с пышнотелой купчихой, твой дед пал смертью храбрых» – насмехался над ним третий, хриплый и булькающий – как если бы исходил из разорванного горла, подумал Мирослав, и в ту же секунду перед его затуманенным снежными вихрями взором возник образ деда – со страшной рванной раной на горле, из которой фонтаном била кровь. Мертвые глаза деда смотрели на него с немым укором.

 – Дед! Нет!

Это морок. Отгоняя видение, Мирослав тряхнул головой.

– А вот и да! – возразило ему соткавшееся на месте лица деда, лицо гомерически хохочущей пышнотелой купчихи. – Аха-ха-ха! Тоже мне герой! Пес ты блохастый, а не герой! Упустил колдуна! Аха-ха-ха! Упустил! – продолжила хохотать она.

Упустил! Упустил! Упустил! – не умолкал, но множился её хохот – дробился на сотни ледяных осколков, и каждый осколок, впиваясь в его сознание, кричал, выл, скрежетал на разные голоса: «Упустил! Упустил! Упустил!»

– И это на тебе! И моя смерть и Даринкина тоже на тебе!

За её спиной появились гридники, и тоже принялись хохотать, как безумные.

– Упустил! Упустил! Упустил! На тебе! На тебе! На тебе! И моя смерть! И моя! И моя! – разноголосо обвиняли они его, протягивая к нему длинные, как сучья, пальцы, от прикосновения которых на шкуре вскипали волдырями и лопались ледяные ожоги.

Мирослав понимал, что и это тоже морок. Но вот беда…

Просто само понимание этого не избавляла его от видений, не разрывало липкую паутину кошмара, что опутывала его разум, не делала образы менее реальными, не возвращала власть над собственным телом – боль от ледяных ожогов жгла по-настоящему, а голоса, шепотки и хохот проникали в сознание, прорастая чёрными мыслями сомнений.

Мирослав жмурился, пытаясь выбросить видения из головы. Вцеплялся когтями в землю, ища в ней опору, снова и снова твердил себе, что всё, что он видит – ложь и наваждение, но всё было бестолку, он все равно видел и слышал…

– И смерть тысяч и тысяч других! – громче всех визжала купчиха. – Ты упустил холуя падальщиков, пёс, и таперича, аки мор, пойдет он по землям Яви и выстелет стезю костьми! И возложит он требы кровавые на алтари забытые, и напоит их кровию невинных. И разверзнутся врата меж Явью и Навью. И падёт Перунов дуб, и погаснет Даждьбожий огонь, и настанет Кощная ночь без рассвета. И полезут из бездны те, что до Сварога еще были! Те, чьи имена давно забыли!

И в ту же секунду перед взором его встали оскверненные древние капища – черные от запекшейся крови. На жертвенных алтарях которых корчились в агонии изувеченные тела со вспоротыми животами, с расколотыми черепами, с переломанными и вывихнутыми под немыслимыми углами суставами, с раскрытыми в крике ртами.

– Это на тебе! На тебе! На тебе! На тебе! Ибо ты не остановил его, блохастый!

– Нет! – не обращая внимания на оскорбления, упрямо закричал Мирослав. – Он ещё не ушел! Я ослабил его! Он не уйдет от меня.

– Не уйдет? – переспросила купчиха и зашлась ещё более безумным и громким смехом, чем прежде. – Не уйдет? – продолжая хохотать, снова и снова ядовито-насмешливо переспрашивала она: – Не уйдет? Не уйдет? Не уйдет? Аха-ха-ха-ха… Не уйдет. Аха-ха-ха-ха… Не уйдет? Аха-ха-ха-ха… Не уйдет. Да… аха-ха-ха-ха… он… аха-ха-ха-ха…  уже ушел! Аха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-аха! – с трудом выдавила она из себя сквозь смех.

– Не ушел! – уверенно возразил Мирослав. – И не уйдет! А теперь пошла прочь!

И завыл… резко, яростно, неистово. Это был вой-вызов, вой-угроза, вой-боевой клич берсерка, вой-заклинание, вой-изгнание, вой – не становись, у меня на пути, а то зашибу! Вой-решимость загнанного в угол, отчаявшегося, но не сдавшегося зверя. Вой того, кто готов вцепиться в глотку самой судьбе, если та встанет у него на пути.

Вот и ставший на его пути морок не выдержал, дрогнул, заколебался, как пламя свечи на сквозняке…

Видения заметались и поплыли, словно отражения в потревоженной воде. Лица потеряли четкость – на месте глаз образовались темные провалы в бездну, рты растянулись в бесформенные хохочущие пятна...

Сквозь ставшее прозрачным пышное тело купчихи проступили очертания заснеженных деревьев. Гридники осыпались клочьями тумана.

И только затем, оставив после себя лишь гулкую пустоту, исчез и хохот, а следом за ним – и злобные шепотки.

От чудовищного напряжения подгибались лапы. Каждый мускул в теле гудел, а в голове стоял звон. Вой изгнания опустошил его, забрав почти все силы. Боль от недавно полученных ран вернулась, острая и настоящая. Но разум его был чист. Холодный, ясный и злой.

Не теряя ни секунды, Мирослав потянулся мордой к снегу. Ноздри жадно втянули морозный воздух и… ничего. Ни намека на приторно-сладкий запах разложения и тлена.

– Проклятье! – зарычал он.

Ярость и отчаяние на мгновение полностью поглотили его, но он заставил себя успокоиться. Злость – хороший слуга, но плохой хозяин.

– Врешь, навья отрыжка, не уйдешь!

Он снова припал мордой к земле, методично обнюхивая каждую пядь снега. Ничего. Еще круг. Снова ничего. Третий круг, шире предыдущего. И вдруг – едва уловимый, почти призрачный след. Не запах разложения, нет. Что-то другое – горькая полынь и жженая кость. След черного заклятья! Мирослав оскалился в волчьей усмешке:

– Сказал же, что не уйдешь!

И тут, словно в ответ на его слова, из метели выступила очередная приветственная делегация…

В составе уже не навеянных мороком видений, а вполне себе реальных мертвяков.

С ссохшейся, натянувшейся на черепах желтой кожей, с обнаженными в оскале острыми, как кинжалы, зубами, с длинными изогнутыми, как серпы, когтями и зиявшими пустотой глазницами.

Окружая его со всех сторон, они шли неровной, дергающейся походкой марионеток, что, впрочем, не мешало им постепенно сужать кольцо.

– Да чтоб тебя! – мысленно выругался Мирослав.

Ждать, пока кольцо сомкнется, он не стал. Вступать в затяжной бой с дюжиной мертвецов, когда каждая секунда на вес золота – значит играть на руку колдуну. Твари медлительны, но их много, и задача у них одна – если не остановить, то хотя бы задержать: спутать, повиснуть на лапах, завалить телами, выиграть хозяину время.

«Ну уж нет, – зло подумал он. – Не на того напал. Все равно не уйдешь, сука!»

Серой молнией сорвавшись с места, он сделал то, чего от него не ожидали – предполагалось, что жертва будет метаться, ища брешь, – он же ломанулся напролом, прыгнув на самого тощего из мертвяков.

Удар мощной волчьей грудью сбил того с ног – послышался сухой, как треск веток, хруст ломающихся костей.

Не останавливаясь, Мирослав перепрыгнул через павшее препятствие, но не успел…

Как ни тупы и медлительны были мертвяки, они все же среагировали – ковылявший слева от тощего резко выбросил костлявую клешню и сумел-таки в последний момент задеть когтями заднюю лапу волка.

Мирослав инстинктивно дёрнулся в сторону и… напоролся на уже поджидавшую его когтистую лапу правого соседа «слабого звена».

Острые, как иглы, когти пробили густую шерсть и вонзились в бок, дергая его на себя.

Кувыркнувшись в воздухе, он неудачно приземлился на раненую лапу – хруст, ослепительная боль – и начал заваливаться на бок…

«Да твою ж Макошь и Рожаницу!» – мысленно зарычал он.

И надо же! Одна из них его таки услышала и пришла на помощь – инерция падения сыграла ему на руку: свалившись в снег, он увлек за собой и вцепившегося в него мертвяка. Тяжелый, как мешок с сырой землей, тот послужил ему довольно неплохим щитом от когтей остальной навалы.

Встать на лапы он даже не пытался. Пользуясь тем, что мертвяки вели себя, как жадные родственники при дележке наследства – каждый хотел урвать себе свой собственный кусок волка, – прижал уши, вытянулся, как стрела, и, активно работая здоровыми лапами, пополз сквозь снег…

Чувствуя себя жуком, выбирающимся из банки, которую хорошенько встряхнули.

Над его головой клацали зубы, хрустели суставы и царил полный хаос…

Стремясь добраться до него первыми, лишенные координации, пластичности и устойчивости мертвяки не просто мешали друг другу достичь цели, они друг друга намертво блокировали. Чья-то когтистая рука обхватила чью-то ногу, чья-то костлявая голень застряла в чужих рёбрах, зубастую пасть случайно заклинивало на соседском горле. Спотыкаясь и падая, они переплетались, как змеи в брачный период, – пытаясь подняться, они барахтались, дергались и… лишь сильнее сцеплялись между собой.

«Так и продолжайте, парни, – мысленно «поощрил» их Мирослав. – А я, пожалуй, пошел, не буду мешать вашей вечеринке!»

Впрочем, несколько раз зацепило и его самого: раза три или даже четыре – полоснули когтями, дважды – чья-то челюсть лязгнула над его здоровым ухом, промахнувшись буквально на дюйм, и один раз ему, в прямом смысле слова, пришлось выдирать свой хвост из чьей-то костяной хватки.

Но всё это были мелочи. Главное, что он уполз. Да, с дерганой грацией дождевого червя, спасающего свою жизнь от уже покромсавшей его лопаты, но уполз же!

Глава 2

Выбравшись из кучи-малы, Мирослав прополз на брюхе еще саженей десять, пока густой ельник не скрыл его от места потасовки. Позади слышался сухой треск костей, влажные шлепки отваливающейся кусками плоти, утробное рычание, грызня, хрипы и сопение – оглянувшись и просунув морду между ветвями, Мирослав убедился, что мертвяки всё ещё заняты исключительно друг другом, а именно: отгрызанием-отрыванием конечностей конкурентов за главный приз в его лице и выцарапыванием-выдиранием своих.

Это было бы смешно, если бы не выглядело столь омерзительно, что он едва сдерживал рвотные позывы. Не говоря уже о том, что ему, в целом, было, мягко говоря, не до смеха.

Не в силах подняться, он тяжело дыша, уткнулся горячим лбом в холодный сугроб. Снег под его мордой мгновенно окрасился в розовый – кровь сочилась из простреленного, а потом еще и разодранного уха и множества прочих царапин на морде. Ничуть не лучше чувствовали себя и остальные части его тела – горевший огнем разодранный бок, исполосованные когтями спина и живот, прокушенное плечо, раненая лапа – короче, полный набор для жалобного воя на луну. Спасибо хоть хвост остался цел, а то было б совсем обидно.

«Колдун! Колдун уйдет!» – напомнил он себе и осторожно поднялся, проверяя держит ли передняя лапа…

Острая боль, словно раскаленный гвоздь, пронзила бедро, заставив его глухо зарычать, но устоять всё же смог.

«Ничего, – зло подумал он, опираясь на три здоровые лапы. – На злости и упрямстве догоню. Догоню и заставлю тебя, мразь, за каждую мою царапину ответить! За каждую отнятую тобой жизнь! Выпущу кишки и намотаю их тебе на шею, па*ла! Для сугреву, так сказать, су*а!

Дабы избавиться от налипшего грязного снега, обломков костей и ошметков гнилой плоти, отряхнулся всем телом и брезгливо поморщившись, фыркнул – от него разило мертвечиной за версту.

Твою ж Макошь и Рожаницу! Ну и как в таком амбре учуять колдуна? Как-как, а через не могу! Можно подумать у него есть выбор?

Как-то найду, – решил он и, щадя раненую лапу, заковылял вперёд, в очередной раз припав мордой к снегу.

Ветер начал стихать, что было хорошим знаком – знаком того, что экономя силы, колдун перестал его подпитывать. По крайней мере, Мирослав искренне на это надеялся.

Деревья вновь проступили из белой мглы – сначала размытыми тенями, потом чёткими силуэтами, и он наконец смог более или менее сориентироваться… не по звездам и не по мху на деревьях, а по многочисленным обломанным веткам и бороздам в снегу – первые говорили о том, что кто-то пер напролом, не разбирая дороги, а тяжелые и потому настолько глубокие, что даже сильная метель не смогла их до конца замести, следы могли принадлежать только с трудом волочащим ноги мертвякам.

Мирослав замер, принюхиваясь. Бесполезно – он настолько провонялся мертвечиной, что в данный момент не отличил бы даже розу от навозной кучи.

Следы и обломанные ветки вели на северо-восток.

И если предположить, что, уносящему ноги колдуну было не до хитрых и заковыристых маневров – все же метель, морок, поднятие мертвецов – здорово жрут силы, – размышлял Мирослав, – то, вполне возможно, кукловод ушел туда, откуда пришли его куклы.

Конечно же, он мог ошибаться. Он понимал это. Но за не имением других зацепок… как говорится, на безрыбье и рак рыба.  

Боль пульсировала в такт шагам, но кто её слушал? Уж точно не он. Более того, шагом он сделал лишь несколько первых шагов, потом, стиснув челюсти так, что от боли заныли ещё и клыки, перешел на ковыляющую, неровную рысь. Злость и жажда достать колдуна гнали его вперед вернее любого кнута.

Как долго он скакал подстреленным зайцем – четверть часа, час, два? – он не знал. Боль и усталость превратили время в вязкую, тягучую массу. Он просто, не сходя с борозды, переставлял лапы, одну за другой, не позволяя себе снижать темп.

Потому он не сразу заметил, как изменился лес.

Деревья скрючились, превратившись в застывших в агонии стариков – ветви-руки тянулись вверх, словно моля о пощаде. Тени больше не лежали на снегу – они стелились чёрной дымкой, липли к лапам, норовили обвиться вокруг него и не пустить дальше.

Шерсть на загривке встала дыбом. Навь. Самая её граница. Воздух здесь гудел – низко, на самой грани слышимости – и от этого гула ломило зубы и кости.

И тут он снова почуял его.

Запах полыни и жженой кости. И что-то ещё, какой-то новый оттенок… горьковато-металлическим привкусом оседающий на языке.

Кровь. Запах свежей крови и запретная навья ворожба. Колдун был близко. И он совершал жертвоприношение.

«Дед!»

Мирослав забыл о боли. Забыл об усталости. Он сорвался с места и понесся ураганным ветром…

Буквально несколько мгновений и впереди, за плотной стеной елей, забрезжил свет. Не лунный и не от костра, а мертвенно-бледный, с напомнившей ему гнилушки на болоте зеленцой.

Резко сбросив скорость, он припал к земле и бесшумно пополз к краю поляны…