По ту сторону тьмы

Лунника резко вспыхнул зеленоватыми искрами и тотчас потух. В воздух потянулись сизоватые струйки дыма, разнося резкий сладковатый аромат.

Ноздри едва заметно дёрнулись. В сгустившейся тьме прошелестел вздох наслаждения. Чёртов лекарь не обманул, говоря, что порошок поможет забыть о головной боли, которая обручем опоясывала голову.

Откинувшись на спинку мягкого кресла, он прикрыл тяжёлые веки. Перед внутренним взором, точно дагерротипы на белой простыне экрана, мелькали обрывки воспоминаний прошлой ночи.

Он не лгал ей, говоря, что она прекрасна. Тонкий девичий стан, который обнимал тесный корсет. Выбившиеся из-под шляпки соломенные кудряшки, которые обрамляли бледное веснушчатое лицо. Так невинно, так завлекающе… И эти восхитительные тонкие запястья с ниткой серебряного браслета, потемневшего от времени… И яркие зелёные глаза с лукавым огоньком, который сменился леденящим ужасом…

Аромат лунники стал более едким, навязчивым. Он скрёб горло, хотелось кашлять. Но сладостный туман сна уже качал на своих волнах, не желая отпускать.

Он услышал собственный кашель со стороны. Сон уже распахнул свои темные объятия. Но он все еще старался удержаться на хрупком краю беспамятства и мечты, где поют сладкоголосые сирены и берегиньки извиваются в причудливом танце. Он видел их. Они махали ему, зовя к себе. В незримый мир. В обитель Богов-Прародителей, что жили среди людей, а позже покинули эту землю навсегда.

Он придёт к ним. Обязательно придёт. Когда закончит свою миссию на этой земле…

А потом вспыхнула полночная звезда, и сознание соскользнуло в непроглядную тьму.

Я ещё раз покосилась на затёртую бумажку, которую мне любезно сунула служительница бюро наёмных работников. Неровные буквы гласили: «Алая улица, дом 25б». Перевела взгляд на дверь. На золотой табличке было аккуратно выбито «Алая улица, 25б».

Тугой комок за грудиной сжался и боязливо поскрёбся: «А, может, не надо?»

— Надо, — тихо проговорила я. — В конце концов, можно и посуду помыть. За крышу над головой и тарелку супа.

Комок бешено запульсировал, едва я поднесла руку к дверному молоточку:

«С ума сошла?! Это же Риваан Наагшур! Охотник из Вальданы! Хоть представляешь, что он с нами сделает, когда поймет, что ты — двоедушник?!»

Представляла. И не раз.

Риваана Наагшура не знал разве что слепоглухонемой, живущий в глуши. О мастерстве ведьмолова слагали такие жуткие истории, что после них невозможно было заснуть. Даже чудовища, которыми пугали непослушных детей, не казались такими ужасающими, как разъездной советник володаря Венцеслава.

К тому же господин Наагшур стал инициатором закона, окончательно разрушивший хрупкий мир и доверие между людьми и ведьморожденными. Все, кто обладал врожденной склонностью к магии или же был признан нечистью, имели те же права, что и животные. То есть никаких.

Откуда разъездного советника столько ненависти по отношению к ведьморожденным, оставалось загадкой. Кто-то предполагал, что это связано с событиями в Вальдане десятилетней давности. Тогда колдуны «Десятого Круга» подняли восстание против взошедшего на престол молодого Венцеслава. Иные поговаривали о непреодолимой тяге господина Наагшура к садизму. Третьи же вполне серьезно считали, что ведьмолов метит на трон правителя.

Впрочем, сторонников теории заговора ждало большое разочарование. Через три года после массовых казней в Вальдане, господин Наагшур внезапно покинул пост разъездного советника. Политические интриги он сменил на тихую, размеренную жизнь в большом доме в живописном районе Пересвета Мирского.

Я тяжело вздохнула. В чём-то Мира, моя вторая душа, была права. Если Риваан узнает во мне ведьморожденную, то нам несдобровать.

— Мира, я тебя умоляю, — пробормотала я себе под нос, успокаивая не столько её, сколько себя. — Мы просто попытаемся. Ещё никого не бросали в застенки за предложение услуг посудомойщицы. Не получится, — попросим господина Наагшура поставить нам печать об отказе и вернёмся в бюро. Иначе нам придётся ночевать на улице. Или ты хочешь обратно в обитель Мары-Справедливицы?

Душа задрожала, но промолчала. Конечно, она не хочет возвращаться туда. И я не хочу.

В последний раз из обители меня выволокли за волосы на улицу из-за того, что настоятельницу мучила три дня постыдная болезнь. Но кого интересует, что причина неприятностей в обжорстве, когда есть на кого спихнуть. Ведьма. Двоедушник. Ведогонь. Вот кто виноват. А не неумеренный аппетит и неразборчивость в еде.

Благо, я додумалась припрятать деньги, заработанные на кухне обители. Иначе бы сидела сейчас на паперти с протянутой рукой. Ведьморожденных не шибко берут на работу. А если и принимают, то ненадолго. И хорошо, если заплатят.  Могут обвинить в чем угодно. Например, в воровстве. А там и до каземата недалеко. Никто разбираться не станет. Ведьма опасна, особенно если она двоедушник.

После обители я снова пришла в бюро регистрации безработных, где служительница с неприветливым лицом и густо накрашенными губами протянула мне адрес. О том, кем является хозяин дома, она умолчала. Видимо, надеялась, что Риваан Наагшур снимет с меня башку, и я больше никогда не побеспокою бюро. Если бы не возница, который любезно согласился отвезти меня по адресу, я бы так и не узнала.

— У нас два пути, Мира: или мы умрём от голода, или нас убьёт ведьмолов.

«Звучит заманчиво! — едко отозвалась Мира. — Я так понимаю, нам пора примерять саван. Как думаешь, синий подойдёт нашим рыжим волосам и мраморной коже?»

— Не будь такой пессимисткой, — я нервно сглотнула и постучала.

В ответ тишина. Я нерешительно переминалась с ноги на ногу. Внезапная волна страха нахлынула с такой силой, что я едва не грохнулась на землю. «Мира! Бес тебя забодай! Прекрати панику! Мне тоже страшно. Мне…»

В этот момент дверь отворилась и на пороге нарисовалась рыжая бородатая физиономия старика в белой косоворотке и полотняных штанах.

— Чего вам, барышня? — добродушно улыбнулся он, окинув меня приветливым взглядом.

— Я… — промямлила я в ответ. Паникующая Мира ошеломленно затихла, учуяв нечисть. Я порывисто вздохнула и протянула бумажку домовому. — Вот. Я из бюро по найму работников. Вам посудомойщицы нужны?

Он поскрёб затылок пятернёй.

— Дык, вроде не было от хозяина никаких распоряжений, — старик развёл руками, но дверь всё же отворил. — Вы это… Проходите, барышня. 

В груди стало тихо и пусто, будто вторая душа грохнулась в обморок.

Шумно выдохнув, я перешагнула порог. Домовой бодро посеменил по коридору. Я уныло плелась за ним, думая, в какую авантюру меня угораздило ввязаться, и повторяла как молитву: «Просто нет выхода, чтобы сделать что-то по-другому…»

Не помогало. Коленки отчаянно дрожали, каждый шаг отдавался ледяным ударом в животе. Лицо онемело фарфоровой маской, а нервы натянулись до тихого звона в ушах. Хорошо, что Мира молчала. Если бы она сейчас издала хоть один звук, я бы точно задала стрекача.

Домовой посторонился, пропуская меня в кабинет.

— Вы, барышня, проходите. Обождите чутка. Я сейчас всё узна́ю…

Не таким я представляла себе дом самого страшного человека Араканы. До этого воображение рисовало мрачные картины каземата, где за толстыми чугунными решетками томятся несчастные жертвы ведьмолова.

Но в реальности дом Наагшура оказался вполне себе приличным, без пугающей атмосферы. Высокие потолки, витражные окна с тяжёлыми тёмно-бордовыми шторами. Вдоль стен, отделанных тёмными панелями, стояли пара громоздких шкафов, забитых книгами. Между ними на резной подставке возвышался стеклянный куб с коротким мечом.

При виде него душа внутри дрогнула. «Всё же синий цвет савана не пойдёт, — прошептала Мира, и по коже пробежал озноб страха, смешанного с восторга. Как в детстве, когда замышляешь озорство и надеешься, что тебя не поймают родители. — Будем похожи на смерть. Я выбираю розовый. А что? Он придаст приятный оттенок нашей мертвенной бледности». «Мира, прекрати нас хоронить! — мысленно взвыла я, чувствуя, как паника протягивает ледяные пальцы к сердцу. — Мы ещё живы».

В углу медленно вращался глобус, над которым пари́ли облака. Он показывал не только страны и континенты, но и погоду. Не сдержав восхищённого вздоха, я приблизилась к глобусу. Хотелось коснуться пальцем и проверить настоящие ли облака. Но сдержалась.

Душа тревожно встрепенулась: «Лада! За нами наблюдают».

Надо же! Мира ко мне по имени обратилась. Я тут же осмотрелась. Однако дверь в кабинет была закрыта.

«Не паникуй! Никого нет».

«Точно тебе говорю! У этого кто-то очень холодный взгляд… Как у змеи!»

«Ты-то откуда знаешь?»

«В энциклопедии видела. У профессора Разини на естествознании, помнишь?»

«Мира, ты просто перепугана. Сейчас вернётся домовой, и всё закончится», — отмахнулась я и продолжила восторженно рассматривать кабинет.

Взгляд жадно скользил по тонким золотистым росписям потолка. В этом доме могла бы жить порядочная семья…

Моё лицо против воли вытянулось от изумления. Над камином висела картина, от которой порядочные женщины густо покраснели бы, а благочестивые матушки рухнули бы в обморок. На белых простынях отвернувшись лицом к стене лежала обнажённая женщина с небрежно раскинутыми ногами, а весь центр картины занимало женское естество.

Мира удивлённо присвистнула: «А господин главный ведьмолов ещё тот озорник! — и пошленько хихикнула, как столичный развратник, предчувствующий кутёж. — Если она висит здесь, чтобы впечатлять гостей, то я сражена наповал. Как думаешь, это Жан-Сан Готье?»

«Алоиз Курбан, — вздохнула я, рассматривая полотно. — «Сотворение мира». «Да поклонимся же женщине, ибо весь мир вышел из чрева её…» — писал о ней критик Ренар. Кстати, он был близким другом Курбана. Но это не помешала ему назвать «Сотворение» одной из скандальных картин прошлого века…»

— Некоторые исследователи искусства называют «Сотворение» самой скандальной картиной эпохи, — раздался за спиной тихий, деликатный голос.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась. Во рту сделалось сухо и горько, как от полыни. Пальцы мелко задрожали, и я, стараясь не выдать своего волнения, вцепилась в сумочку. В голове прошелестел мертвенный голос Миры: «А я предупреждала, что за нами наблюдают», и Душа сникла.

Наагшур внушал неподдельный ужас. Я даже не могла сказать, что пугало больше: ореол кровавой славы или его внешность. Рыжий, с веснушками и глазами разного цвета. Один — человеческий, синий, а другой – зелёный, с вертикальным зрачком. Три рваных шрама на левой стороне лица казались багровыми на фоне бледной кожи. Волосы были заплетены в косу, в которой наверняка запрятано лезвие. Отличительный знак ведьмоловов. Один поворот головы, — и у противника перерезано горло.

Высокий и жилистый, ведьмолов был больше похож на змея, чем на человека. Он спокойно стоял, сунув руки в карманы брюк и изучающе разглядывал меня. Так коллекционер смотрит на новый экземпляр, пытаясь определить его ценность. Мне вдруг померещилось, что воздух вокруг сгустился и сдавил в объятиях подобно змеиным кольцам. Но мимолётное ощущение тотчас исчезло. Однако Мира панически забилась в груди, и мне с трудом удалось утихомирить ее.

— Двоедушник, — Риваан не спрашивал. Он утверждал. Тихо так, вкрадчиво, но от его голоса захотелось провалиться под землю и никогда в жизни не выходи́ть на поверхность.

— Да, — негромко ответила я, чувствуя, как холодеют руки.

— И откуда двоедушник знает про Курбана?

Я удивлённо вскинула брови. Не припоминаю, чтобы говорила вслух о художнике.

— Мысли, — ведьмолов поступал указательным пальцем по виску. — Слишком громкие мысли.

— У меня степень по истории искусств, — произнесла я и натянуто улыбнулась.

Становилось невыносимо жутко. Зачем я сюда пришла? Работа. Мне нужна работа, и больше ничего. Однако легче мне не стало.

Риваан склонил голову набок.

— Где учились?

— В Столичной Академии истории и философии. Кафедра искусствоведения.

Он вопросительно заломил бровь, но промолчал. Его удивление было понятным. Ведьмам и двоедушникам не положено образование. Хватит и трёх классов, чтобы научиться читать и писать. Хотя многие из ведьморожденных не умели даже этого. Потому что их век был короток. Если не ведьмоловы, то местные жители устраивали расправы над непохожими на них.

— Мне помогли, — я смущенно пожала плечами, будто оправдываясь за свои знания.

— Любовник?

Слово неприятно царапнуло изнутри. «Ага, аж два! — презрительно фыркнула Мира. — Можно подумать, весь вселенная вокруг их хрена крутится. Сукин сын…»

Резкая боль сдавила грудь, будто кто-то сжал сердце и выпустил в него острые когти. Я согнулась пополам и осела на ковер.

— Двоедушников никто не любит, — вкрадчиво прошептал на ухо ведьмолов, склонившись надо мной. — Так что уйми свою Душу.

Клещи разжались. Я судорожно втянула воздух и поднялась. Непрошенные слёзы от обиды и унижения жгли глаза. Оправила платье и порывисто принялась запихивать выбившийся локон волос под шляпку.

— Зачем пришла? — холодно поинтересовался он.

— Мне сказали, вам требуется посудомойщица, — невнятно ответила я.

— Посудомойщица? Со степенью по истории искусств?

— Да, — я шмыгнула носом, подобрала с пола сумочку. И, не глядя в сторону ведьмолова, направилась к выходу. — Похоже, в бюро ошиблись. Извините за беспокойство. Всего доброго.

***

В себя я пришла на лавочке посреди изумрудной аллеи и не сразу поняла, где нахожусь. Летнее солнце играло всеми оттенками зелёного. Пушистые клёны отбрасывали кружевные тени на дорожки, по которым медленно плыли фигуры прогуливающихся людей. Всё казалось таким ярким, сочным, что глазам становилось больно.

Я зажмурилась.

«Мира, куда ты меня привела?»

«Туда, где нас не достанет этот гад, — возмущённо прошипела душа. — Парк Эйяр».

Я открыла глаза и осмотрелась ещё раз. Вдалеке виднелась белоснежная статуя Радимира Освободителя на коне, возле которого суетились мальчишки в коричневой форме учеников. Кто-то из них бросил камень в сторону, и в небо взмыла стайка голубей. Воздух пьянил ароматами цветов, настолько сладкими, что на губах появился привкус, как будто ложку мёда облизала. Из летних кафе, растянувшимися полосатой лентой за деревьями, доносилась ненавязчивая музыка.

Значит, парк Эйяр. Это час пешком от Алой улицы. Надолго же я выпала из реальности…

«Вот же сукин сын! Нет, ты представляешь?! Любовник нам помог! Я всегда говорила, что все мужики – сволочи! У них всего одна извилина, и та в виде члена!»

«Мира!»

«Ну что Мира?! Что Мира?! Говорила, что нечего нам делать там! Он ведьмолов. А ты заладила: «Работа нужна, работа нужна». Как будто в городе мало работы?»

Сделалось совсем горько и тоскливо. Работы-то предостаточно, но не для всех. Если ты женщина — это полбеды. Возьмут в прачечную стирать простыни или в галантерею продавщицей. Но если ты ведьморожденная, придётся повоевать за каждый кусок хлеба. В прямом смысле. 

Глаза запекло от невыплаканных слёз. Прокля́тые условности! Можно быть сколько угодно хорошим человеком, но в мире, где магия — страшнейшее преступление, врождённые способности превращают в изгоя общества. Даже родная семья откажется. Потому что никому не нужен урод.

Этот жестокий закон я усвоила ещё в детстве.

В семье я росла чужим ребёнком. Долгое время не могла понять, почему мать так странно смотрит на меня. Не тепло, как на моих брата и сестру, а именно странно. Так, словно я была в чём-то виновата. Родители часто гуляли с другими детьми. Меня же сторонились. Иной раз, когда мне хотелось обнять кого-то из близких, они просто вставали и уходили из комнаты.

Когда мне исполнилось семь родители вовсе отказались от меня. Так я оказалась на попечении у бабушки. Все говорили, как повезло, что меня так любят. Но, честное слово, лучше бы отказались вовсе, чем годы постоянных унижений. Иногда мне кажется, бабушка забрала к себе не из-за любви, а потому что хотела быть хорошей в глазах общества.

Ради этого меня даже отправили учиться в столичную академию. Ведь женщина со степенью по истории искусств — большая редкость. Среди аристократии академическое образование для женщин считается баловством. Достаточно того, что жена принесёт мужу неплохое приданное, а сама будет нянчиться с детьми или проводить время в салонах модисток или на званых вечерах.

После смерти бабушки многое изменилось. Конечно, она оставила мне кое-какое наследство, которое позволило не только не погибнуть от голода, но и уехать в столицу в поисках работы.

Как-то раз я написала родителям с просьбой помочь. Однако в ответном письме отец попросил больше никогда не писать, чтобы не позорить его перед другими. Как будто я виновата в том, кем родилась!

Так я окончательно лишилась дома и семьи.

Воспоминания о тех временах отозвались холодом и противной слабостью в ногах.

Пришлось научиться скрывать свою истинную сущность и врать напропалую, чтобы заработать на завтрак. Поначалу мне удалось устроиться через бюро наёмных работников в обитель Мары-Справедливицы. За весьма скромное жалование и крышу над головой я мыла посуду и убиралась в обители. Однако шила в мешке не утаишь. То, что я — двоедушник стало известно очень скоро. Отношение ко мне изменилось, став более прохладным. Пока однажды со скандалом не выгнали на улицу.

И снова я вернулась в бюро наёмных работников. Видимо, там уже получили письмо из обители, о том, кто я. Иначе зачем посылать к ведьмолову, которому не нужен работник?

«Не реви!»

Голос Миры прозвучал звонко и как-то отчуждённо. Но он вернул меня в реальность. Я провела ладонью по щекам. Мокрые дорожки неприятно холодили кожу. Надо же! Я не заметила, как расплакалась.

«Не реви! Прорвёмся. У нас есть мы. И мы справимся!»

«Я устала. Я хочу покоя», — обессиленно подумала я, озираясь по сторонам.

Всё казалось таким светлым, таким красочным… и таким чужим. Здесь я была никому не нужна. В сером, порядком затасканном платье и шляпке, я чувствовала себя как леший на карнавале. Вроде как никто внимания не обращает, но всё равно выглядит странно и нелепо.

Тоска болезненно куснула сердце.

«У тебя от голода голова не соображает», — за грудиной недовольно зашевелилась Душа.

— Ты права, — вслух произнесла я и тотчас спохватилась: вдруг кто-то услышит, как я разговариваю сама с собой? Однако изумрудная аллея рядом со мной пустовала.

Пошарила в сумочке в поисках кошелька. Тот печально звякнул серебряными десятинами, и на ладонь высыпались потускневшие монеты. Пять. Ровно пять десятин.

Вздохнула. На комнату в какой-нибудь ночлежке не хватит, а вот перекусить в булочной можно. И ещё даже назавтра останется.

«А по пути зайдем в гости к дядьке Славе. В библиотеку, — приободрила Мира. — Там определённо будет что почитать».

Я улыбнулась. У меня есть мы. И мы справимся.

***

На ровном белом листе аккуратным почерком чернели следующие строки:

«Уважаемый г-н Наагшур!

Сегодня в 10.30 утра по местному времени на берегу реки Миры, возле библиотеки им. Лучезара Победоносного, найдено ещё одно тело. Характер повреждений тот же, что и у трёх предыдущих. Связи между жертвами не обнаружено.

Старший сыщик, Кара Агосто»

Внизу стояла размашистая подпись и печать с гербом отдела по борьбе с ведьмовством.

Риваан бросил письмо на стол и, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза.

Значит, дело забрали штатные ведьмоловы. Странно, что столичные служители закона не передали его сразу, как только стало известно о магическом следе на телах убитых.

Но ещё более странным казался сам способ – отделение души от тела посредством «Душителя». Подобным образом казнили ведьм после Зимнего Бунта, когда ведьмовство объявили вне закона, а всех, кто имел отношение к Бунту, признали преступниками.

Никаких других повреждений, кроме крохотного выжженного круга на груди и красных полос от маски на лице, не нашли. Все жертвы знали своего убийцу… Знали. И сами шли к нему в руки. Они его не боялись, не были одурманены магией. Их дурманом являлась доверчивость к убийце. И он не приминал этим пользоваться.

Впрочем, с серийными убийцами всегда так. Никто не заподозрит в них ни жестоких садистов, ни душегубов. Иначе их было бы легко вычислять и отправлять на эшафот.

Риваан встал и подошёл к окну.

День медленно клонился к закату. Пёстрые алые мазки, точно разлитая небрежной рукой краска, казалась неестественной на фоне ультрамаринового неба. Ещё немного, — и по центральным улицам пойдут фонарщики, зажигая тусклые огни столицы. А где-то на окраине мирно засыпающего города бродит зверь, отнимающий жизни у тех, кто имел глупость ему довериться.

Все жертвы разнились между собой. Первая была торговкой рыбы с местного базара. Вторая – проститутка из элитного борделя на Малой Газетной. Третья – дочь антиквара. А вот четвёртая… Интересно, кто четвёртая? Агосто ни словом не обмолвился о происхождении жертвы. Да и газеты молчали о найденном теле. Неужели дочь местного чиновника? Но в таком случае газеты бы пестрели заголовками и выражениями соболезнований.

Вывод напрашивался сам собой: ведьма.

Если жертва являлась ведьмой, становится понятно, почему о ней ни слова не написали. Ведьморожденные, как болезнь: существуют, но о них не принято упоминать. И, тем более, тревожить общественность смертью одного из них. Мало ли кто из ведьмоловов отличился. А ведьма оказала сопротивление и упала в реку, которая позже вынесла труп на берег возле библиотеки.

В дверь осторожно постучали.

— Ужин готов, батюшка, — скрипуче доложил Тихон.

Ведьмолов обернулся, но от домового и след простыл. Обычно старик ждал, пока хозяин даст распоряжение, или бубнил под нос: дескать, негоже себя так работой загружать, надобно и отдых давать уму. Но сегодня вечером он был непривычно тих и старался лишний раз не попадаться на глаза.

В столовой тускло моргали осветительные артефакты. Домовой почему-то решил их зажечь раньше. На столе дымилось жаркое из утки на овощной подушке, а в хрустальном графине темнело вино. Самого же Тихона не было видно. 

Риваан сел за стол и предался собственным мыслям.

Торговка, шлюха, дочь антиквара, и… ведьма. Все они из различных слоёв общества. У всех разный статус и происхождения. Кроме того, судя по первым трём жертвам, они разного возраста и внешности. Торговка была женщиной почтенных лет с седыми волосами, неприятным опухшим лицом и склонная к полноте. Проститутка – совсем юная девица, блондинка, тонкими чертами лица и пышными формами, которые так привлекательны для завсегдатаев публичных домов. Дочь антиквара – обычная городская простушка. На такую взглянешь и не запомнишь. Чёрные волосы, грубые черты лица, угловатая, как у подростка, фигура. Что, в общем-то, не соответствовало её возрасту. Про таких ещё говорят – старая дева. А вот ведьма…

Воображение быстро подкинуло копну непослушных рыжих волос, спрятанных под серую простенькую шляпку и насмерть перепуганные синие глаза. Живые черты лица, худощавое складное тело. Некрасавица, но что-то было цепляющее в этом образе. Ведьма-двоедушник. «Со степенью по истории искусств», — с усмешкой подумал Риваан и, положив вилку, опёрся подбородком на сцепленные руки.

Даже обеспеченные родители не всегда дают дочерям академическое образование, считая это бессмысленной затеей. В конце концов, какой прок от степени, если девица выйдет замуж и имуществом будет распоряжаться супруг? Да, девушек обучали манерам и изящным искусствам, таким как танцы, музыка и пение. Но чтобы отдавать в академию… Это всё равно, что признать дочь уродиной, которая никогда не найдёт мужа. Уж лучше, чтобы девица в дальнейшем стала дуэньей у пожилой матроны, чем нести клеймо родителей старой девы.

— Что-то не сходится, — пробормотал Риваан, глядя на танцующие тени на стене.

— Вам письмо, — глухо раздалось за спиной.

Ведьмолов тряхнул головой и обернулся. Домовой молчаливо протянул конверт. По лицу было видно, что он чем-то недоволен. Вон как нахмурил брови.

— Что случилось? — небрежно бросил Риваан, забирая конверт.

В ответ угрюмое молчание. Только брови домового ещё сильнее съехались к переносице, образуя единую линию.

— Я, кажется, задал вопрос, Тихон, — всё также негромко произнёс ведьмолов, пристально рассматривая домового.

Тот поёжился под тяжёлым взглядом, но всё же ответил:

— Та девица, что сегодня приходила… Зря вы так с ней…

Риваан удивлённо заломил бровь.

— Она двоедушник.

— Я знаю, — нетерпеливо отмахнулся Тихон, и вдруг грустно добавил: — Вы хоть бы задались вопросом, почему двоедушник пошёл к ведьмолову работы просить?

— Ну и почему же?

— А потому как в отчаянье она. Суваться в дом к тому, кто может башку снять — это, знаете ли, шаг, на который пойдет только отчаявшийся. Совсем на своей работе очерствели.

— Сегодня девицу очередную нашли, — сменил тему Риваан. Отповедь старика начинали действовать на нервы.

— Знаю. Из нашенских она была. Радой, кажись, звали.

— Домовая?

— Нет, обычная ведьма-лекарка. Таких в Южном переулке полным-полно. Ну, тех, которые богатым барыням на судьбу гадают или зелья для мужниной силы продают. Молоденькая совсем была. Кажись, и двадцати годков не было, — Тихон потоптался на месте, поскрёб в затылке и вдруг добавил: — Вы бы, батюшка, ту девицу нашли. На улице погибнет. Чужая она там… А так мне бы помощь была.

В длинных пальцах нетерпеливо хрустнул конверт. Домовой помотал косматой башкой и поспешил скрыться за кухонной дверью, сетуя на бессердечность хозяина. Чувствовал — ещё немного, и ведьмолов потеряет терпение.

Риваан ещё долго смотрел за закрытую дверь. Прежде домовой не отличался особой сентиментальностью к себе подобным. Он спокойно относился к работе хозяина, предпочитая не совать нос не в свои дела. А тут распереживался, будто двоедушница являлась его родной дочерью.

Почерк скакал в разные стороны, будто письмо было написано различными людьми. Аккуратные закруглённые буквы резко переходили в рванные и острые пики, а плавная пропись сменялась неуклюжей и рубленой печатью:

«Наслышан я, Охотник из Вальданы,

Что жизнь Твоя ценнее прочих всех. 

В бою неравном заслужены Тобою раны,

И стоны ведьм, что сладостней утех.

Ты лицезришь восходы и паденья

И новых городов, возможно, и миров.

И Ты, по краю отчаянья, забвенья,

Шагаешь твёрдо, как по кромке снов.

И жизнь Твоя, тем паче, слаще,

Что можешь отличить добро от зла.

Не доверяя продажной госпоже Удаче,

Ты рубишь зло, не тратясь на слова.

Скажи мне, о Великий Душегубец,

Что может объединить несчастных жертв?

Торговка, шлюха, дева, ведьма…

Чего-то не хватает? Вот те грех!

Найдёшь подсказку на береге речном.

Поторопись, и ждёт тебя успех.

А не успеешь… Ну пока что не о том.

И, помни, Бездна примет всех».

В комнате вдруг стало холодно и мерзко, словно кто распахнул двери натопленной гостиной в зимнюю стужу. Свет нервно задёргался, задрожал неровными тенями.

Риваан опомнился, только когда челюсти заныли от боли. Пальцы вцепились в письмо так, что ещё чуть-чуть, — и хлипкая бумага разойдётся по волокнам. Прерывистое дыхание казалось чужим в тишине, навалившейся на плечи тяжёлым брюхом.

Подонок насмехался. Он и раньше посылал письма законникам, но те посчитали их просто глупой шуткой. Мало ли безумцев выдают себя за серийного убийцу, чтобы ухватить кусочек славы истинного злодея? Стоит газетам настрочить очередную заметку о неизвестном трупе, как появляются и те, кто приписывает жертву себе.

Но убийца, видимо, решил действовать иначе. Он не просто убивал. Он играл с ним. Четыре жертвы – это ещё не конец. Будут новые. Ведьмолов в этом не сомневался.

— Так, значит, вы были у самого́ господина Наагшура? В высшей степени неосмотрительно, Лада. Я бы даже сказал, крайне отчаянно.

В воздухе витал аромат заваренного тёплого травяного чая, свежих булочек и старых книг. В золотистом луче догорающего солнца, просочившемуся сквозь задёрнутые шторы, играли пылинки. Вокруг высились резные шкафы, набитые книгами и тяжёлыми фолиантами в кожаных обложках. Они сверкали тёмной лакированными боками, точно важные господа дорогими сюртуками. Взгляд цеплялся за тёмно-зелёные и коричневые корешки с выбитыми названиями: научные труды, народные предания и высокая классика.

Библиотека имени Лучезара Победоносного славилась местом исключительно для обогащения ума и души. Здесь нельзя найти ни лёгких женских романов, ни развлекательной бульварной литературы, Но именно поэтому она мне и нравится. Здесь можно прикоснуться к высокому, незримо прекрасному, вознестись над серостью дней и на какой-то момент забыть о том, что происходит там, за стенами этого удивительного места.

Но особенно я любила в ней уютный уголок, запрятанный между шкафами и стеллажами, где обитал бессменный хранитель библиотеки — дядя Слав. Это был невысокого роста крепко сбитый старичок с серебристыми всегда аккуратно зачёсанными волосами и безукоризненными манерами. На простом лице сияли добродушием глаза. И даже очки в роговой оправе не добавляли строгости. Наоборот, делали его похожим на типичного дедушку, которого обожают внуки. Рядом с ним было уютно, как будто попал из холодной стужи в тёплый дом, где тебя накормят, обогреют и дадут отдохнуть.

Дядя Слав суетливо подлил мне чаю и, кряхтя, полез в тумбу рядом со столом. Глухо стукнуло донышко пиалки с вареньем об обитую сукном столешницу. Сам библиотекарь устроился напротив меня и придвинул пиалу со словами: «Угощайтесь».

Я подняла на него пристыжённый взгляд, будто совершила непростительный поступок. Библиотекарь вопросительно заломил бровь. В блеклых глазах светилось вежливое ожидание, когда я продолжу рассказ.

Пальцы стиснули чашку с чаем, и я хмуро проговорила:

— А что мне оставалось делать? Мне некуда пойти. У меня заканчиваются запасы, а деньги, сами знаете, с неба не падают… И, вообще, — голос стал до неузнаваемости глухим, — почему они так ненавидят нас, а, дядь Слав?

Глубоко выдохнув, библиотекарь развёл руками, будто ответ казался очевидным:

— Потому что не понимают. Люди всегда боялись того, что не способны понять. А страх и ненависть неизменно ходят рука об руку. Не забывайте, что человеческая натура крайне завистлива и труслива, — он шумно отхлебнул чай и задумчиво продолжил: — По сравнению с ведьморожденными, люди уязвимее и беззащитнее. Одни учёные считают, что это вопрос эволюции — у ведьм и колдунов больше шансов выжить, чем у простого человека. Иные, склонные к храмовым учениям, полагают, что магия не более, чем доказательство существования древних демонических богов, населявших земли задолго до появления первых людей. Но, так или иначе, люди подспудно ощущают свою уязвимость. Они понимают, что в открытом противостоянии против магии им не победить. Как говорил мой любимый Эрвель: «Трусы мстят ненавистью за проявленную слабость».

— Мне от этого не легче, дядь Слав. Я жить хочу, а не воевать из-за чужого чувства неполноценности.

Библиотекарь хмыкнул и сложил руки на животе:

— Вы умны, Лада. В вас есть смелость жить вопреки всему и всем. Одного этого достаточно, чтобы распускать сплетни и приписывать всякие небылицы. Такова человеческая натура. Вы здесь не виноваты.

— Я это понимаю. Но… — тяжёлый вздох вырвался против воли. Я откинулась на спинку стула и неприлично громко шмыгнула носом, стараясь сдержать слёзы жалости. Окинула взглядом громоздкие шкафы. В голову вдруг закралась неожиданная идея. Она всего лишь промелькнула, но в то же время в груди затеплилась крохотная надежда. – А вам не нужен работник? Я могу полы мыть, за цветами ухаживать. А если немного подучусь, то смогу вести бумажные дела.

Улыбка старика стала печально. Надежда погасла, оставив противный привкус горечи на языке.

— Увы, — ответил дядя Слав. — Уже есть кому ухаживать и за растениями, и полы мыть.

— Понятно, — прошептала я и уставилась в чашку. 

 Чай вдруг приобрёл странный противный привкус. Сделался настолько горьким, что его расхотелось пить. Солнце почти село, и комната наполнилась тяжелым сумраком. Становилось неуютно и, несмотря на летнюю жару, зябко. Я невольно поёжилась. Через два часа, и библиотека закроется. Дядя Слав пойдёт домой, а я… Не хочу думать о том, куда придётся идти мне.

Старик внимательно посмотрел на меня поверх роговых очков и задумчиво поскрёб подбородок.

— Не дело молодой барышне оставаться одной на улице. Особенно, когда в городе рыщет маньяк. На чердаке есть маленькая комнатушка. Раньше в ней жил охранник. Конечно, это не гостевые номера постоялого двора. Но зато есть всё необходимое, что может пригодиться на первое время.

В груди вдруг стало так легко, что я чуть не разрыдалась. В этом мире нашёлся один человек, которому небезразлична чужая судьба. Даже если речь идёт о жизни ведьморожденной.

— Спасибо вам большое! — я всё же всхлипнула. — Я не знаю, как вас отблагодарить.

Старик по-доброму улыбнулся. Тёплая морщинистая рука легла сверху на мою ладонь и осторожно сжала её.

— Просто не сдавайтесь, Лада. Пообещайте мне, что не сдадитесь.

***

В принципе слово «комната» звучало как-то громко. Так, чулан под высокой деревянной крышей, на балках которой засуетились голуби едва мы с библиотекарем зашли. Он был настолько крохотным, что в нем с трудом помещались узкая кровать с тонюсеньким матрацем, грубо сколоченный стул и видавший виды стол. Единственным источником света являлось маленькое, круглое окошко с прозрачной занавеской, изгрызенной молью, и ламповый артефакт. Запах пыли и затхлости щекотал ноздри.

Я не сдержалась и громко чихнула. Сверху донеслось рассерженное хлопанье крыльев.

— Это, конечно, не володарские хоромы, но всё же, — произнёс дядя Слав извиняющимся тоном.

— Огромное вам спасибо. — Я благодарно улыбнулась в ответ. — Вы меня очень выручили. 

— Располагайтесь, Лада. Вода и умывальник находят в чулане. Если захотите перекусить, то рядом со столом есть тумба. Там вы найдёте всё необходимое для чая. Ну а если захотите почитать перед сном, то библиотека в вашем распоряжении.

Губы расползлись в счастливой улыбке. Я радовалась чердаку, как ребёнок радуется подаркам в День Мары-Справедливицы.  

Дядя Слав не подозревал, как много он сделал для меня. Совершать добрые поступки было в его характере. И это настолько въелось в него, что библиотекарь не замечал их. В тот момент я пообещала себе, что обязательно отблагодарю старика, как только подвернётся удобный случай. 

Перед уходом библиотекарь поднялся ко мне, чтобы попрощаться.

— Я закрываю библиотеку на ночь, а ключ уношу с собой. Так что не переживайте, Лада. Никто вас не побеспокоит.

Я поблагодарила старика и тот, улыбнувшись светло и печально, исчез за дверью. А я вернулась к книгам, которые взяла ещё вечером, чтобы потом не спускаться.

Глухо хлопнула дверь внизу — библиотекарь закрывал свой храм знаний. Я подошла к окну. Силуэт дяди Слава мелькнул между экипажами и торопливо направился вдоль набережной. Вот он поднёс руку к цилиндру, приветствуя кого-то из знакомых. А позже и вовсе растворился в желтоватом сумраке улицы.

Снизу доносился гул праздных прохожих и грохот колёс экипажей о каменную мостовую. Дома мерцали огнями, а ажурные мосты казались оборками на бальном платье юной модницы.

На сердце сделалось пусто и тоскливо. Пока в библиотеке находились люди, я не обращала внимания на грусть. Но, едва здание погрузилось в тишину, серое одиночество стиснуло меня в объятиях.

«Зато не на улице, — подала голос Мира. Душа молчала остаток вечера, наслаждаясь уютом и сердечным теплом, исходящим от библиотекаря. – А здесь нам нечего бояться. Если только кто-то из глазастых граждан не сообщить, что дядя Слав приютил ведьму-двоедушницу». 

«Вряд ли, — неуверенно поёжилась я. — У нас же на лбу не написано «ведьма». Сегодня можно спать спокойно».

Мира саркастично хмыкнула: «Нет страшнее зверя, чем человек».

— Или нечеловек, — добавила я, вспомнив Риваана. Ведьмолов выглядел настолько пугающим, что теперь до конца жизни его буду помнить. Особенно глаза с холодной необъяснимой ненавистью, плескающейся в их разноцветной глубине. — Как думаешь, почему у Охотника из Вальданы один глаз человеческий, а другой — змеиный?

«Вот-вот! А я говорила, что кто-то смотрит, точно змея из-за угла выглядывает, — вздохнула Душа. Комочек заворочался в груди. — Не так прост ведьмолов… Ты заметила сколько у него серёжек в ухе?»

Я нахмурилась. Но ничего не смогла вспомнить.

— Нет. Я смотрела в его глаза, а не на уши. Мне и без того было жутко.  

«У меня тоже едва не остановилось сердце, которое, смею напомнить, у нас одно на двоих. Но я его рассмотрела».

— Мира, не томи. Говори уже.

Душа фыркнула.

«Пять. Ты представляешь?! Аж целых пять золотых колец!»

Мне сделалось дурно.

Ведьмоловы пробивают себе ухо за каждую тысячу казнённых ведьм. Серьга своего рода знак, говорящий, что перед другими стоит мастер, а не дрожащий новичок, только ставший на путь гонителя. Как орден. Однако наградной орден в обыденной жизни таскать не будешь, а кольцо в ухе – очень удобно и практично. И хотя существовал целый отдел по борьбе с ведьмовством, ведьмолова даже с одним кольцом редко встретишь. А у господина Наагшура целых пять.

— Он не тот, кем кажется, — задумчиво произнесла я, чувствуя неприятный холодок, пробежавший по спине. — Это везенье, что у нас получилось так просто от него уйти.

«Не счастье, — поддакнула Мира, — а великая удача. Может пора поспать? День сегодня выдался жутко тяжёлый!»

Я усмехнулась.

— Признайся, ты хочешь, чтобы я тебя выпустила погулять? Только давай внутри библиотеки. Чтобы не привлекать внимания.

«Всё будет хорошо, Лада. Ты ложись отдыхать. А я посторожу твой сон».

Улыбка тронула губы. Я наскоро высвободилась от платья, развязала корсет и нырнула под покрывало, оставленное заботливым библиотекарем.

«Эй! Ты про меня забыла!» — возмущённо пискнула Душа. Комочек сердито стукнулся о грудину.

— Подожди, я свет не погасила, — извинилась я.

Шарик артефакта задрожал под рукой, и каморка погрузилась в желтовато-серую тьму. Кровать казалась непривычно жёсткой, а от одеяла пахло пылью и приторной сладковато-горькой затхлостью старой шерсти.

Я покрутилась, устраиваясь поудобнее. Знала бы моя бабуля, где придётся ночевать её внучке, наверняка отпустила бы какую-нибудь колкость. Ибо благородные девицы не ночуют по чердакам.

Однако благородные девицы и ведьмами не рождаются в мире, где справедливость только для избранных.

В темноте тихонько зазвенела серебряная цепочка с кулоном в виде перевёрнутого месяца. Послышался негромкий вздох блаженства. Находясь в общем теле, Мира чувствовала себя узником, заточенным в крошечную камеру. Для неё высшим счастьем являлись недолгие прогулки, когда она, нескованная плотью, могла ходить там, где пожелает. 

— Спи, — из глубины сна я услышала голос Души, ласковый и убаюкивающий. Тёплый серебристый кокон укрывал с головы до ног. — Я буду охранять тебя.

***

Девица в прозрачном неглиже скользнула в дверь и неловко остановилась возле неё, шумно втянув горьковатый воздух. Пламя свечей вздрогнуло от прохладного сквозняка, и тени судорожно затрепыхались на стенах.

Сквозь сладковатый аромат лунники пробивались едва уловимые нотки такого знакомого девичьего страха и неуверенности. Она явно была новенькая в доме развлечений мадам Дюпре — вон как нервно переплетаются тонюсенькие пальчики с вульгарно-красными ноготками. Интересно, что толкнуло ее на этот шаткий путь?

Он мысленно усмехнулся. Обычно подобные вопросы мало занимали его. Не она первая, не она последняя, кто жаждет заработать лёгкие деньги. Но почему-то сейчас они казались такими естественными, правильными, что он невольно почувствовал интерес к проститутке.

Она выглядела нелепо в комнате с бордовыми шторами и фресками, изображающими все радости плотской любви. Вряд ли она сама согласилась на эту грязную работенку. Скорее какой-нибудь папаша-забулдыга решил продать дочь, тем самым одновременно убив двух зайцев: избавившись от голодного рта в семействе и получив постоянный доход на очередное пойло.

— Подойди ближе. Не бойся.

Голос звучал вкрадчиво, мягко, подобно вежливой просьбе, а не приказу. Завороженная им девушка шагнула в пятно света. Тоненькая и миниатюрная, с копной рыжих волос, струящихся по плечам, она напоминала одну из свечей, что наполняли комнату своим неровным светом. Медовые глаза подёрнулись пеленой, накрашенные губы приоткрылись, словно она хотела о чём-то спросить, но забыла. На бледных щеках играл пурпурный румянец – предвестник скорой смерти.  

За окном собирались тучи, поднимался ветер, а сквозь стены пробивалась веселая музыка и хохот гостей борделя. Шум злил, раздражал въедливостью, как жужжание мухи на тихом берегу реки.

— Как зовут тебя?

Впрочем, какое ему дело, как её имени? Девица была лишь одной из многих. Одной из сотен, тысяч женщин, что беспечно промышляют телом, думая исключительно о выгоде.

— Азиза, господин, — сквозь туман вдруг пробилось нечто живое, похожее на нерешительность человека, замеревшего на краю пропасти. — Будет больно?

— Скажи, Азиза, давно ли ты здесь?

— Первый день, господин, — Азиза начала бледнеть, отчего румянец стал ещё более неестественно алым.

— Как попала сюда?

— Отец продал за долги.

Значит первая догадка оказалась правильной. Горе-папаша не смог ничего придумать лучше, как вытолкнуть свою дочь на панель. Хотелось рассмеяться: ничего не меняется в человеческой природе. Проходят столетия, а человек как жил в грязи, так и продолжает в ней копошиться. На долю секунды стало жаль эту Азизу. 

Впрочем, он пришел сюда за другим. Рубашка небрежно легла на подлокотник кресла, сверху — лента галстука. Он медленно подошёл к девице. Пальцы едва заметно прошлись по нежной шее и остановились на яремной впадине. Под кожей билась тоненькая жилка пульса. Как у перепуганной пташки попавшей под гипнотический взгляд змеи. Пришедшее на ум сравнение ему невероятно понравилось.

— Ложись на спину, ноги шире, — глухо произнёс он.

В голове шумел океан, заглушающий музыку, доносящуюся снизу. Здесь были только они вдвоём. Становилось невыносимо душно, настолько, что он даже невольно испугался, что задохнется. Обстановка комнаты превратилась в грязно-красную мазню. Всё происходящее казалось сном. Тем самым упоительным сном, которого он так давно не знал. Сквозь сладостную пелену, охватившей его разум, донёсся девичий сдавленный крик, когда он резко вошёл в неё. Острые ноготки впились в плечи, Азиза подалась назад, пытаясь сбросить тело, вдавившее ее в кровать.

Пальцы запутались в длинных огненных волосах девицы, он с силой дёрнул за них…

У неё тоже были рыжие волосы. Смешные непослушные кудряшки торчали из-под серенькой шляпки, когда ведьма поднималась по ступеням библиотеки…

Азиза что-то промычала, уткнувшись лицом в его влажное плечо, и он снова оттянул её голову. Девчонка зажмурилась, стараясь не смотреть ему в глаза, отрешившись от всего мира…

Интересно, какие у неё глаза? Он совершенно не помнил их цвета, но взгляд… Этот взгляд царапал его изнутри, выворачивая душу наизнанку. Он казался знакомым, близким…

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить её во всех чертах. Но они ускользали от него, точно отражение на речной глади. Ладонь привычным движением легла на шею…

Она — подобна ему. Одинаковая природа, одинаковая суть. Но все же она другая...

Азиза захрипела и забилась в его объятиях. Перед его глазами поплыли багрово-красные пятна. Он глухо зарычал, чувствуя, как сладостный спазм сковывает тело. Девичьи руки безвольно соскользнули с его плеч. 

Он перекатился на спину и, тяжело дыша, уставился в потолок. В навалившейся тишине он слышал собственное дыхание, и оно казалось чужим и далёким.

Постепенно комната приобрела очертания. Шлюха не шевелилась. В широко распахнутых золотистых глазах застыла смесь жалобного непонимания и смертельного ужаса. Он резко поднялся и принялся одеваться, ругаясь себе под нос.

Черног бы побрал эту несдержанность! В висках застучало, точно отбойным молотком, а в груди заклокотала обжигающая злость.

Он не планировал её убивать. Дочь судьи — вот кто должна была стать следующей жертвой во имя великой справедливости, а не очередная шлюха из элитного борделя…

Он внезапно остановился и повернулся в сторону кровати. Девушка лежала, раскинув руки, смятая, как и простыня под ней. Губы приоткрылись, будто в беззвучной, навеки застывшей молитве.

Он усмехнулся. Пальцы прикрыли безжизненные веки, её лицо приобрело мягкое выражение сна. Что ж… Он сглупил, и это надо признать. Однако даже ошибки можно использовать во благо. И он знал, как.

Город сковало сонное оцепенение. Туман укрыл мостовые плащом, и жёлтый свет фонарей вдоль набережной казался таким плотным, что его можно было раскромсать ножом. Галька тихо шуршала под размеренными шагами, словно боялась потревожить покой улиц. Длинные резные тени протягивали свои кривые лапы, будто ожившее чудовище из древних преданий о Бездне. И как чудовищный змей, зажатый каменными тисками, чернела река, бугрила свою грязно-серую спину и недовольно рычала.

Риваан спустился по каменной лестнице, подошёл к самой кромке воды и обернулся. Взгляд упёрся в кирпичную стену, над которой возвышалась городская библиотека имени Лучезара Победоносного. Сбоку к ней прилепился Первый Столичный банк и музей Изящных искусств. Мелкие торговые дома и лавки казались нелепыми и даже уродливыми по сравнению с величественными зданиями. «Деньги побеждают разум», — подумалось ведьмолову, и он снова перевёл взгляд на пустынный берег.

Прежде чем ехать сюда, Риваан зашёл в отдел по борьбе с ведьмовством. Кара Агосто встретил ведьмолова, как своего старого друга, отчего того внутри передёрнуло от отвращения. Внешне старший сыщик выглядел простодушным толстячком в видавшем виды сюртуке и роговом пенсне с непосредственной, почти детской улыбкой. Однако за этим добродушием скрывался садист, который с удовольствием пытал попавших в его отдел ведьм и колдунов. После допросов Агосто редко кто выживал. А если и выживали, то, как правило, повреждались рассудком. Будучи сам из рода южных ведьмаков, Агосто предпочёл охотиться на себе подобных, чего не скрывал. Наоборот, гордился этим, говоря, что ведьмачья кровь помогает находить «отбросов мира сего».

Коричневые папки с досье жертв глухо шлёпнулись на стол.

— Ну что я могу сказать, — бодро тарахтел старший сыщик, передвигаясь по кабинету с необычной ловкостью для столь пухлого телосложения. — Все девушки были найдены в разных местах города. Одна — в парке, другая — в палисаднике церкви Святого Восхождения. Третья — в заброшенном доме. А четвёртая… Ну вы знаете. Я писал вам.

Риваан молчаливо кивнул и принялся перелистывать папки.

«Алоиза Эдеб. Возраст: сорок шесть лет. Семейный статус: вдова. Количество душ в семье: шесть. Место работы: торговая лавка купца Дэле, Главный Столичный Базар. Особых примет нет. Найдена на окраине парка Эйяр случайными прохожими. Причина смерти: отделения души от тела посредством магии. Посмертных и иных повреждений не обнаружено. Свидетелей нет».

«Эльмира Эстар, по прозвищу Мими. Возраст: двадцать пять лет. Семейный статус: не замужем. Количество душ в семье: не имеет таковой. Является сиротой. Особые приметы: бурый шрам на пояснице. Состояла на учёте в отделе нравственности. Имеет жёлтый билет. Место работы: заведение мадам Пофри, более известное как «Ночная бабочка». Обнаружена в палисаднике церкви Святого Восхождения садовником. Причина смерти: отделение души от тела посредством магии. Свидетелей нет».

«Аугуста Эркерт. Возраст: тридцать пять лет. Семейный статус: не замужем. Является дочерью антиквара Рихорда Эркерта, переехавшего в Пересвет Мирской из Эолхана, Северное Володарство. Количество душ в семье: трое. Особых примет не имеет. Место работы: антикварная лавка «Ларец прошлого», принадлежащая её отцу, Рихорду Эркерту. Обнаружена в заброшенном доме местными детьми. Причина смерти: отделение души от тела посредством магии. Свидетелей нет».

— Это всё? — вопросительно поднял бровь Риваан. — А где описание четвёртой жертвы?

Агосто бросил на ведьмолова саркастический взгляд поверх пенсне, будто тот сморозил невообразимую глупость.

— Вы серьёзно, господин Наагшур? Ещё скажите, что вам нужны описание всех бродячих собак, которые были найдены мёртвыми за последнее время. Последняя жертва была ведьмой. Ведьмой, понимаете? Ещё бумагу переводить на колдовское отродье.

К горлу подкатил ком ледяной ярости. Желание придушить старшего сыщика прямо в захламлённом кабинете возросло с такой силой, что Риваан еле сдержался.

— Я как раз отлично всё понимаю, господин Агосто, — ледяным тоном произнёс он. — Ровно так же, как осознаю, что наш безымянный убийца рассчитывал на небрежность законников. Уверен, что вы даже не удосужились осмотреть место преступления как следует. Потому что ведьма. Ведь не станут же обносить лентами и расследовать причины гибели, как вы соизволили выразиться, собаки. Подохла, и ну и шут с ней. А тем временем он готовит новое нападение. И кто будет в этот раз жертвой, никто не знает.

По лицу старшего сыщика пробежала тень неудовольствия. Ещё бы! Какой-то ведьмолов думал, что имеет право отчитывать его как мальчишку. В тот момент восхищение прославленным Охотником из Вальданы померкло, уступая место бессильному гневу. На мгновение Агосто даже представить Наагшура в допросной. Но взгляд, упавший на золотые кольца в ухе, отрезвил сыщика. Скорее он, Кара, будет болтаться на дыбе в пыточной, чем ведьмолов, который сейчас смотрел на него с холодным презрением. Ни дать ни взять — змея, готовящаяся к атаке.

— Тело никто не стал описывать, поскольку погибшая относилась к ведьморожденным, — наконец произнёс Кара Агосто. — А ввиду закона о ведьмовстве тело просто кремировали. Это всё, что я могу вам сказать.

Система правосудия никогда не была идеальной. Но то, что из неё выбросили тех, кто был рождён со способностями, делала её ещё более слабой. Риваан покачал головой. Пройдёт ещё не один десяток лет, прежде чем до людей дойдёт, что нельзя вычеркнуть из общественной жизни целый пласт населения. Это может привести к трагедии.

Мысль о том, что именно его инициатива по ужесточению прав ведьморожденных привела к подобным результатам, Риваан постарался выкинуть из головы. Сейчас было не до самобичевания.  

— В дальнейшем описывайте всех, вне зависимости от происхождения, — ведьмолов захлопнул папку с последней жертвой. — Наш убийца уже убивал ранее, однако никто не обратил на это внимания. Скорее всего, его первые жертвы тоже были из ведьморожденных.

— Почему вы считаете, что будут ещё?

— Потому что он решил выйти из тени, — мрачно проговорил Риваан. — Он прекрасно понимает, что на убийства ведьм никто не обратит внимание. А вот смерть людей — это прекрасный способ заявить о себе.

***

На пустынной набережной Риваан гадал с чего начать. Халатность законников выводила из себя, а бессильная злость на собственную недальновидность отвлекала от дела, мешала сосредоточиться на главном. Ведьмолов осмотрелся по сторонам. Даже если здесь оставались следы преступника, то вряд ли теперь можно обнаружить. За день их затоптали прохожие — любители подышать воздухом возле воды. Или уборщики, приводящие в порядок улицы и набережную реки. Или бездомные, которые порой ютятся под нависшими мостами подобно сельским троллям.

Однако сейчас бродяг не было видно. Обычно они сбивались вместе, словно стаи бездомных собак, жгли старые газеты в жестяных баках, спасаясь от ночной прохлады и животных. Их пьяное горлопанство было слышно за много метров. Но сегодня царило необычное безмолвие. Найденный труп ведьмы способен отпугнуть кого угодно. Тем более, уличных пьянчуг, которые всегда по необъяснимой причине были на редкость суеверны.

— Найдёшь подсказку на береге речном… — еле слышно процитировал ведьмолов. — Найдёшь подсказку на береге речном…

Риваан прошёл от библиотеки до моста, внимательно глядя себе под ноги и внезапно остановился. Разноцветные глаза затянула янтарная пелена, а сквозь светлую кожу пробился узор золотой змеиной чешуи. Привычный мир с его черно-серой рекой и жёлтым светом исчез, превратившись в дагеротипический негатив. На чёрном фоне выделялись холодные очертания домов, чуть синеватым подсвечивался металл моста. 

Раздвоенный язык лизнул воздух, будто пробуя его на вкус, и ведьмолов прикрыл глаза, растворяясь в ощущениях.

Мозг инстинктивно отбрасывал в сторону всё то, что считал ненужным: похолодевшие отпечатки ауры законников, работавших на набережной в этот день, магические следы ведьморожденных, тщательно прячущихся среди обычных людей, животных, просто пробегавших мимо. 

— Где же ты? — прошептал ведьмолов. — Покажись.

Тепловые силуэты менялись перед его внутренним взором, один за другим, подобно серебристому хороводу. Однако среди них не находилось того, что Риваан искал. 

— Дай мне хоть намёк. С чего начать...

— Если не знаешь с чего начать, начни сначала.

От неожиданности ведьмолов вздрогнул и резко обернулся. Тьма рядом с ним сгустилась, приобретая знакомые черты. В груди разлилось тепло, — то, которое, как ему казалось, он потерял за бессчётное количество лет жизни среди людей.

На губах Риваана заиграла радостная улыбка.

— Отец будет в бешенстве, если узнает, что ты приходила сюда.

Жёлтый свет упал на обожжённое лицо, превратив его в уродливую маску. Женщина улыбнулась в ответ той светлой улыбкой, которая способна разогнать тучи в самый пасмурный день и вселить надежду. Синие глаза светились тёплым неземным огнём.

— У твоего отца есть проблемы посерьёзнее. Но ты прав. Он будет в бешенстве.

— Я не хочу, чтобы у тебя возникли неприятности из-за меня.

— О-о-о! Он знал на ком женится. И переставать быть собой только по его желанию я не собираюсь. К тому же, — помолчав, добавила собеседница, — сдаётся мне, ему нравится, когда я довожу его до белого каления. Особенно то, что бывает после…

К лицу прилила кровь. Риваан внезапно почувствовал себя мальчишкой-бродягой, пойманным на краже помидоров с соседского огорода.

— Не хочу об этом знать.

Она тихо рассмеялась.

От её мелодичного смеха на душе сделалось легко и свободно. Риваан будто сбросил с себя неподъёмный груз. Не было всех этих долгих лет изгнания, он снова дома. Там, где всегда царит тепло и уют, и нет ни серости столичных улиц, ни людской продажности. Там, где его любят и ждут. 

— Ты можешь мне помочь? — проговорил ведьмолов, и сам удивился тому, как тоскливо и надтреснувши звучит голос. 

Она печально покачала головой.

— Мы не вмешиваемся в дела людей. Смертные выбрали путь. Наши заветы, увы, остались лишь на страницах книг, да в напыщенной речи храмовников. Что бы мы ни говорили, люди все извратят. Такова их природа.

— И тем не менее ты пришла, — досада и почти детская обида язвили сердце. Близость теплоты помахала перед ним хвостом, подразнила и исчезла. – Зачем?

Женщина ласково коснулась рыжей головы. Риваан закрыл глаза, наслаждаясь коротким моментом счастья. Совсем как тогда, в далёком детстве.

— Ты просил знак, намёк, чтобы понять откуда начать. Я ответила: начни с начала. Кто по-твоему был самой первой жертвой? И как долго это могло продолжаться? И почему все жертвы такие разные?

— Я задаюсь этими вопросами с того момента, как это дело прислал мне Агосто. Мне кажется, что убийца — свихнувшийся фанатик, который возомнил себя дланью богов.

— Тогда почему он убивает простых людей тем же способом, которым казнили ведьморожденных? Необычно, правда?

Риваан прищурился и коротко вздохнул.

— Полагаешь, это может быть кто-то, — сказал он, — кто решил отомстить за Вальдану?

Покачав головой, она стянула губы в тонкую линию.

— Или показать, что жизни ведьморожденных столь же ценны, как и жизни простых горожан. Твое решение ужесточить законы было вполне логичным. Однако стоит помнить, что каждое ужесточение рано или поздно приведет к сопротивлению. — Женщина вздохнула и мягко улыбнулась. — Я безумно соскучилась по тебе. Я знаю, что у тебя на сердце и очень хочу поддержать тебя. Однако не стоит считать все врагами. Не давай сердцу очерстветь. 

— Мне сегодня нечто похожее говорил Тихон… — прошелестел ведьмолов.

— Старый проныра ещё жив?

— Он живее всех живых… Мне кажется, что я не справлюсь, — неожиданно признался он.

Лёгкие пальцы нежно погладили щеку. Словно ветерок коснулся шрамов, стараясь не причинить боли. Риваан открыл глаза, перехватил прохладную руку и прижал ладонь к губам. От неё пахло едва уловимыми нотками горных трав, лимонника и душистой корицей.

— Ты справишься. Тебя всегда отличали сила и отвага, — синие глаза мерцали мягким светом. — Представь, что это просто очередная задачка, которую необходимо решить. Кстати, та девушка, которая приходила к тебе сегодня утром? Почему ты ее выгнал?

Риваан напрягся.

— Ты сказала, что вам нет дела до дел людей. — Он недовольно поджал губы. — К тому же она двоедушник. А от таких проблем гораздо больше, чем от простых смертных.

— Когда-то один рыжеволосый малец хотел стащить у меня кошель на базаре. А после отчаянно и смело пытался защитить меня от Змея. — Тёплые ладони обняли его лицо, и губы едва ощутимо коснулись лба. — Найди её. Вполне возможно именно она поможет найти тебе ответы на те вопросы, которые ты задаешь. И помни: кем бы ты ни был, ты всегда будешь моим сыном. Я люблю тебя, Птаха…

— И я тебя, матушка, — чуть слышно ответил ведьмолов, глядя с тоской на растворяющийся силуэт той, которую считал матерью — Мары, прозванной в народе Справедливицей. 

***

Деревья объял золотистый туман. Он свисал лоскутами с ветвей, отчего казалось, что некто невидимый навязал на них ленточки на удачу. Некогда пышущий буйной зеленью лес порыжел и стал лохматым, вздыбленным, как мех лисицы. Под ногами бесшумно разлетались огненные листья, и также молчаливо пробегал бойкий ручеёк.

— Обернись!

Из-за дерева вышел олень и замер на месте, перебирая длинными, тонкими ногами. Качнул ветвистыми рогами и подошёл ближе. Большие антрацитовые глаза смотрели с вниманием и настороженностью. Руку протяни, — и можно коснуться шерсти, кажущейся шелковистой в золотом тумане.

Мягкий нос уткнулся в протянутую ладонь. Он оказался холодным и влажным – совсем не таким, каким я его представляла. Внезапно олень задрал голову и резко дёрнул ею в сторону, приглашая следовать за ним…

«Пс-с!» — донеслось откуда-то издалека. В безмолвии чужой голос звучал нелепо и уродливо. Но исчезать он не собирался. — «Пс-с, Лада! Проснись!»

Яркое золото леса померкло, провалилось в чёрную пустоту. Голос Миры становился более настойчивым. Душа уже не просто будила — она тормошила меня изнутри, забираясь обратно в тело.

«Да очнись ты уже! Лада!»

— Да что случилось?! — недовольно пробурчала я. Остатки медового сна всё ещё манили, звали к себе. Хотелось обратно окунуться в них, заново раствориться в покое.

Однако Душа не собиралась отступать. Ноги сами понесли меня из комнаты, и я полностью очнулась лишь тогда, когда Мира со всего маха налетела на дверной косяк. От боли перед глазами разлетелись золотистые снопики искр. Выругавшись забористо, как грузчик из бакалейной лавки, я тотчас прижала ладонь к пострадавшему лбу.

«Вот это я понимаю — воспитание благородной девицы!» — восхищённо присвистнула Душа, и тело снова дёрнуло в сторону. Я едва успела ухватиться руками за лутку, избежав очередного столкновения с косяком.

— Да Черног бы тебя побрал, Мира! Совсем сдурела?

 Душа нетерпеливо дёргалась внутри, пытаясь заставить меня разжать пальцы и выйти в коридор. Однако после такого красочного пробуждения доверять ей тело я не торопилась. Не хватало, чтобы Мира ещё свернула нам шею на лестнице!

Сердито фыркнув, я отошла от двери и взяла со стола ламповый артефакт. Едва успела зажечь его, как Душа снова потянула меня к двери. Ноги сами несли вниз по лестнице, да так стремительно, что я чуть не слетела с неё.

– Мира! Ты что творишь? Куда ты меня тащишь?

«Вниз», — ответила она. Голос дрожал от возбуждения, точно она нашла сокровище золотняника — мелкого беса, который постоянно прячет какие-нибудь драгоценности. — «В угол дяди Слава».

— Дай хотя бы одеться! — возмутилась я. Ночная прохлада скользнула под нижнее платье, заставляя неуютно поёжиться.

«Ага, ещё корсет надень и ридикюль возьми!» — В голосе появился неприкрытый сарказм. — «Очнись! Библиотека пуста! Кто тебя увидит?»

Высокие шкафы в ночной тьме казались чёрными неприступными стенами. Жёлтый свет отражался от гладких лакированных боков, отчего чудилось, что шкафы недовольно морщатся – дескать, в своём ли вы уме, барышня? Сами не спите и другим не даёте!

Яркое пятно вырывало из темноты корешки разноцветных книг с золотыми витиеватыми названиями. Я бессмысленно разглядывала их, пытаясь понять, зачем Мира притащила меня к шкафу с надписью «Документально-исторический отдел: фольклор и историография», который стоял перед столом дяди Слава, отгораживая его угол от остальной библиотеки.

— Ну? — нетерпеливо произнесла я, чувствуя глухое раздражение. — Ты решила почитать и разбудила меня?

За грудиной почувствовалось недовольное шевеление. Руки сами собой поставили артефакт на стол и потянулись к книгам.

«Я тут кое-что нашла… Помнишь, ты говорила, что Наагшур – нечеловек? И ещё спросила, почему у него один глаз человеческий, а другой — змеиный», — тараторила Мира, выдёргивая пухлый «Исторический справочник о происхождении народов», затёртые «Хроники Араканы», «Историю ведьмовства». Мышцы заныли от тяжести книг, но Душа не останавливалась. Сверху легли «Венатио фор малефикас: как опознать и обезвредить ведьму» и толстенная подшивка газет за последние несколько лет. Судя по толщине за несколько десятков лет.

Книги глухо шлёпнулись о столешницу. В нависшей тишине слышалось нервное шелестение страниц.

— Ну, допустим, — сдалась я и села за стол. — Какая разница, кто он? Как нам это поможет в дальнейшей жизни?

Шелест прекратился. В груди стало тихо, будто Мира задумалась.

«Никак», — коротко ответила она, и шуршание возобновилось.

Я закатила глаза и устало вздохнула. Иметь вторую душу иногда утомительно. Особенно если этой Душе взбредёт, что надо обязательно докопаться до сути происходящего. И неважно, будет от этого толк или нет.

«Когда ты спросила за глаза, я подумала, что, может быть, это какой-то физический изъян. Ну, сама знаешь, что у ведьмоловов есть свои причуды: обострённый слух, повышенная чувствительность, способность не спать по ночам. Короче, то, что им позволяет вычислить ведьму или колдуна рядом».

«Исторический справочник» раскрылся на статье «Классификация людей по врождённым особенностям профессора Г. Альмара». Внизу страницы темнели три человеческих фигуры: человек обыкновенный, ведьморожденный, ведьмолов. Внешне они были схожи. Разница составляла лишь в том, что ореол у ведьморожденного был тёмным, а у ведьмолова – значительно светлее. У простого человека сияния вовсе отсутствовало.

— Да-да, я знаю. Альмар был первым, кто предположил, что ведьмы и ведьмоловы произошли от одного предка…

«Именно! Поэтому длительность их жизней чуть больше, чем у человека обыкновенного: сто — сто пятьдесят лет против человеческих шестидесяти — семидесяти».

— Хм… Почти в два раза дольше. При условии, если раньше не убьют.

Поверх справочника тяжело легла подписка газет «Мир преступлений: новости и сенсации». Мира раскрыла её практически в самом конце и ткнула пальцев в статью. Я прочитала название и почувствовала неприятный холодок: «Резня в Вальдане: стоило ли восстание таких потерь?» Глаза скользнули по выцветшим от времени строчкам, и холод усилился, будто меня вышвырнули в прорубь:

«…Подписание володарем нового указа о ведьмовстве было встречено негативно со стороны общины ведьмаков... По предварительным данным, в Вальдане готовился государственный переворот… На место прибыли законники из Отдела по делам ведьмовства под руководством разъездного советника Риваана Наагшура… Общее число осужденных ведьморожденных составляет около двух тысяч…» 

«Догадайся, кто судил тех несчастных? – хмыкнула Мира. - Кроме того, Наагшур подозрительно быстро и чётко находил подозреваемых. Он словно шёл по их следу».

— Поэтому его и прозвали Охотником. Потому что он нашёл всех.

С дагерротипического снимка на меня холодно и пронзительно смотрели глаза разъездного советника. Бездушное, даже жестокое выражение лица не оставляло сомнений: убийство для него такое же развлечение, как для других — охота на кабана или оленя. За прошедшие годы Наагшур совершенно не изменился. Даже шрамы те же.

— Они вырезали всю общину ведьморожденных. Вот тебе и два кольца в ухе. — Я пробежала глазами по статье ещё раз. — Когда, говоришь, была резня в Вальдане?

«Десять лет назад. Но это ещё не всё».

Одна за другой перед моим оторопевшим взглядом раскрывались «Хроники», «Малефикас» и «История ведьмовства». Различные гравюры, картины и портреты, посвящённые борьбе с ведьморожденными и сюжеты казней, уличённых в нём. Различные имена и даты: тринадцатый век от начала Нового Тысячелетнего мира, пятнадцатый, семнадцатый и, наконец, наш девятнадцатый. Статьи и короткие исторические справки сменялись одна за другой, но везде мелькало одно и тоже лицо. Мне сделалось душно.

Я подняла глаза и уставилась перед собой. Казалось, тьма, объявшая библиотечный зал, пульсирует.

— Но ведь в таком случае Наагшур должен выглядеть значительно старше, — едва слышно прошептала я, воскресив лицо Риваана в памяти. Однако на вид ведьмолову можно был дать не больше тридцать пять лет: ни седых волос, ни глубоких стариковских морщин, ни обвисшего лица.

«Да! Мне тоже это показалось странным, — комочек согласно стукнулся о грудину. — Конечно, ведьмоловы стареют медленнее, чем обычные люди. Но всё же стареют. Хотя бы одна морщина за столетия должна была появиться. А их нет. Он как будто застыл в одном возрасте».

— Почему никто не заметил, что это всё один и тот же человек? — поражённо произнесла я, перебирая страницы книг. — Допустим, люди слепы и не видят дальше своего носа. Но почему ведьмолов-то не стареет?  

— Потому что время не властно над детьми Шумора, — раздался холодный баритон.

Девушка резко вскинула голову и замерла на месте. В больших голубых глазах отразился ужас, лицо посерело так, словно она увидела призрак перед собой. Бледные губы судорожно дёрнулись, и Лада, закатив глаза, глухо свалилась со стула.

— Да чтоб тебя… — Риваан устало провёл ладонью по лицу и кинулся к распростёртой на полу двоедушнице.

Однако тело внезапно вздрогнуло и поползло в угол. Неловкие, изломанные движения в неровном свете артефакта выглядели пугающе — как будто в куклу пробрался демон и теперь пытался понять, как им управлять.

Мрачную тишину разорвал такой истошный женский вопль, что ведьмолов от неожиданности втянул голову в плечи: «Лада! Лада, очнись, я тебя очень прошу! Лада, нас сейчас убьют!»

Ведьмолов подошёл ближе и сел на корточки.

— Я не собираюсь вас убивать.

Он протянул было руку, но ведьму тотчас объяло серебристое облако. В глазах Риваана потемнело от боли, словно он сдуру засунул руку в чан с кипящей водой.

Бесчувственное тело отползло ещё на полшага, упёрлось в стену и затихло. Выждав несколько мгновений, ведьмолов плавно скользнул в сторону, пристально наблюдая за двоедушницей. Однако та даже не пыталась пошевелиться. Сквозь звенящее безмолвие в сознание пробивался тихий едва различимый плач: «Лада, приходи в себя… Лад, ведь не может же всё так закончиться…»

И тут ведьмолов внезапно увидел происходящее глазами ведьмы и понял, что дал маху. Столкнуться с ведьмоловом ночью в омертвелом читальном зале было жутко. Одни змеиные глаза и лицо с проявившимися щитками золотисто-зелёной чешуи чего стоили! Конечно же, они решили, что он пришёл, чтобы поизмываться, а потом убить. Неудивительно, что ведьма упала в обморок, а Душа забилась в истерике. И это они не видели его в допросной и тех инструментов, с помощью которых вытаскивают правду из обвиняемых. Не слышала змеиного шипения, способного давить на разум до такой степени, что самые стойкие падали на пол и закрывали голову руками, пытаясь защититься.

Риваан осторожно приподнял девушку за плечи, не обращая внимания на злые укусы серебристой сети, и мягко похлопал её по щекам. Лада судорожно вздохнула и открыла глаза. Подёрнутый поволокой взгляд приобрёл осмысленность. Брови трогательно, совершенно по-детски вздрогнули.

— Не смейте, — сдавленно пробормотала Лада и дёрнула головой. — Я не знаю, что вы задумали… Но не смейте…

Риваан осторожно убрал упавший на лицо медный завиток и легонько погладил её по щеке. Лада вздрогнула и замерла. По бледному лицу пробежала тень отвращения, смешанного со страхом.

Звук пощёчины показался неестественно громким в нависшей тишине.

От неожиданности Риваан разжал руки и приложил ладонь к полыхающей щеке. Было не столько больно, сколько ошеломительно. Должно быть, так чувствует себя орёл, когда воробей пытается выклевать ему глаза.

Воспользовавшись его замешательством, Лада юркнула в дальний угол и забилась между шкафом и креслом библиотекаря, которое стояло позади стола. Из мрака на ведьмолова таращились перепуганные глаза, мерцающие, как у кошки, серебристым светом.

С внезапным сожалением и горечью он подумал о том, сколько раз ей приходилось вот так забиваться в углы, чтобы избежать издевательств.

— Всё хорошо, — он примирительно поднял руки, смотря ей в глаза. Только бы не отвела взгляда и не разорвала контакта. — Всё хорошо, Лада… Тебя же Ладой зовут, верно?.. Дыши глубже… Тебе здесь ничего не угрожает…

Последняя фраза ему показалась несусветной чушью: ведьме рядом с ведьмоловом ничего не угрожает, ага. Однако эти слова показались ему самыми правильными.

Сбившееся дыхание выровнялось, стало спокойным, размеренным. Страх отступал. Риваан осторожно подполз к ней. Любое резкое движение могло спугнуть двоедушницу.

— Спокойнее… Вот так… Дыши глубже… Вот…

— Что вам надо? — осипшим голосом спросила Лада, заворожённо следя за змеиными глазами. Так кролик робеет перед удавом, не в силах противостоять гипнотическому взгляду. — Я не сделала ничего дурного…

— А я вас ни в чём и не обвиняю, — он сел рядом с ней и протянул руку. Пальцы легонько погладили по щеке, и девушка вздрогнула. Но на сей раз она не отстранилась. Пелена заволокла глаза — бери и делай, что хочешь, даже сопротивляться не станет. — Почему вы в библиотеке ночью?

— Живу. Временно. А вы?

— А я гулял по берегу рядом с библиотекой, когда почувствовал ведьморожденного. Решил проверить, кто есть поблизости. И столкнулся с вами.

— Вот значит как, — негромко ответила Лада и замолчала.

Риваан задумался, озадаченно глядя на неё. Что-то было не так. Неправильным, нелогичным. Нелепым, как грязь на белоснежном листе. Обычно двоедушники, когда чувствуют, что на разум давят со стороны, начинают сопротивляться. Приходится прилагать усилия для удержания. Иногда тратится столько сил, что некоторые ведьмоловы теряют сознание.

Но Лада этого не делала. Да, испугавшись, Душа сплела защитный кокон. Но сейчас она не защищалась, позволив чужой воле управлять с собой. Врождённый инстинкт самосохранения и защиты не работал. Если так, Тихон оказался прав: на улице двоедушница погибнет. Это всё равно, что кошке остаться без когтей и зубов. Любая чахлая собака разорвёт её на части. Удивительно, как она дожила до таких лет, не имея способностей к защите само́й себя.

— Я так подумал, — неожиданно сказал Риваан, — вы работу искали. Пойдёте ко мне в помощницы?

— К вам? В помощницы? Да вы меня утром чуть не убили!

— Но не убил же.

— Спасибо, — едко отозвалась двоедушница. Она моргнула несколько и дернула головой, сбрасывая с себя «змеиный гипноз». — Позвольте узнать, что я буду делать? Как ваша помощница?

— Ну как что? — пожал плечами ведьмолов и принялся загибать пальцы. — Лазить по злачным местам столицы. Отправлять в разведку Душу. С артефактами выискивать мельчайшие улики в помойных ямах… Чем там ещё занимаются законники? Ах да! Вести бумажные дела.

Ладамира ошеломлённо уставилась на него, будто ведьмолов ляпнул несусветную чушь. «Шикарный план!» — тихо присвистнула Душа. От истерики не осталось и следа, и теперь Мира слушала Риваана с подозрительным вниманием. Помолчав, она обратилась к Ладе: — «Не, я, конечно, всё понимаю… Нет! Я ни хрена не понимаю!!!»

— Вы слишком образованы, чтобы работать обычной посудомойщицей, — ровно произнёс ведьмолов, стараясь не обращать внимания на возмущения Души. — У вас пытливый ум. Никто не знает о моей… маленькой тайне. Так что предлагаю по-хорошему идти ко мне на службу.

«Лада, очнись! Лада, приди в себя!!!» — заверещал тоненький голосок так, что ведьмолов снова сморщился: — «Он убьёт нас по-настоящему! Слышишь меня? УБЬЁТ!.. И никто ему слово не скажет, и нас никто оплакивать не станет. Он ещё тот безжалостный сукин сын! Вспомни статьи. Две тысячи ведьморожденных в Вальдане. И ведь это не всё…».

Риваан с раздражением подумал, что если бы ему давали по медяку каждый раз, когда его называли «сукиным сыном», то он мог стать самым богатым человеком Араканы.

— А что будет, если я откажусь? — прошелестела Лада.

Ведьмолов смерил её долгим пронзительным взглядом, не сулившим ничего хорошего, и леденяще улыбнулся:

— Боюсь, Лада, у вас нет выбора.

***

Оранжевые пятна пробивались сквозь благостную тёплую темноту, которая продолжала нежно качать в своих объятиях. Не хотелось просыпаться, но свет становился всё более назойливым, и я нехотя приоткрыла веко.

Сквозь резную зелень клёнов проскальзывал солнечный лучик, навязчивый, как муха, бьющаяся об оконное стекло. С улицы доносилось сердитое воробьиное чириканье, а сквозь распахнутые настежь окна струился сладковатый цветочный аромат. На подоконник уселась здоровенная ворона. Она по-хозяйски прошлась по нему, смерила меня угольно-чёрным глазом и каркнула во всё воронье горло.

От неожиданности я свалилась с кровати. Перед глазами закружился белоснежный резной потолок, и я какое-то время пыталась сообразить, где нахожусь.

Довольная птица распахнула огромные чёрные крылья и слетела с подоконника. 

«Чёрт бы побрал всех ворон», — сонно проворчала Мира. — «Лада, где мы?»

Хороший вопрос. Я захлопала глазами, прогоняя остатки сна. Дорогая светло-золотистая мебель с резными узорами, пушистые ковры и огромное зеркало в тяжёлой раме. Белоснежный камин с мраморной полкой, на которой стояли милые статуэтки и внушительного размера бронзовые часы. Тюль цвета слоновой кости и тяжеловесные золотые портьеры. Казалось, пространство дышало светом и роскошью, но без излишеств. Похоже, что человек, которому принадлежала эта комната, любит окружать себя дорогими и красивыми вещами, при этом не скатываясь в безвкусное собирательство.

Я вздохнула и выглянула в окно. Аккуратно подстриженные туи и клёны, ярко-жёлтый барбарис и кусты алых роз и агавы, между которыми вились серые кирпичные дорожки. Такой сад можно было увидеть в «Садовых хитростях» в разделе «Образцовые участки». Подобные журналы покупала бабушка, пытаясь довести скромный участок в ранг образцовых.

В груди недовольно забилась Душа.

— Мира, подожди, — я села на кровать, почесала лоб и бессмысленно уставилась в стену. Тело казалось тяжёлым, непослушным, хотелось завернуться в покрывало и заснуть. — Я пытаюсь собраться с мыслями. Помню, что ночью мы находились в библиотеке. Ты меня разбудила с невообразимой идеей…

«Это и я помню, — фыркнув, перебила меня Душа. — Я сказала, что нашла про Наагшура».

— Именно. — Я зевнула и потянулась. Мышцы сладко заныли. — А потом… появился сам Наагшур…

Сонливость исчезла, и воспоминания завертелись мрачным калейдоскопом: вот я читаю «Малефикас». Вот из темноты зала выплывает жутковатая фигура Риваана: заострённые черты лица покрыты щитками змеиной чешуи, золотые глаза с чёрными щёлочками зрачков и мелькнувший в свете раздвоенный язык — ни дать ни взять змея, готовая атаковать. А дальше реальность превратилась в кашу.

— Мира, мы… у Наагшура.

Слова застряли в горле, а в животе неприятно свело от страха. Однако Душа промолчала.

— Мира?

«Я тебя услышала ещё с первого раза», — медленно отозвалась она и стукнулась о рёбра. — «Как думаешь, прежде чем спустить с нас шкуру, нас здесь покормят?»

— Ты сейчас серьёзно? Мы находимся дома у ведьмолова, а тебя интересует покормят нас или нет?

«А что не так? Сколько мы нормально не ели? Дня три? Четыре?»

— Почти неделю.

«Вот то-то и оно! Одевайся и пойдём искать столовую. Не могу соображать на голодный желудок».

Я закатила глаза и выдохнула. Кажется, ночью Душа истратила весь свой запас истерики, и теперь рассуждала с присущим ей цинизмом.

Вопреки ожиданиям в доме стояла непривычная тишина. Ни слуг, снующих туда-сюда по коридорам, ни горничных, усердно наводящих порядок в доме и следящих, чтобы ни одна пылинка не села на предметы дорогого интерьера. Однако в доме царила такая чистота, какой не бывает даже в музеях.

Комната, где я проснулась, находилась на втором этаже. Я неслышно скользнула в коридор и направилась туда, где по нашим с Мирой соображениям могла находиться столовая. Однако не успела я взяться за ручку, как дверь сама распахнулась.

— Ой! Барышня! Проснулись! — вытаращился на меня домовой. — Как здоровьице?

— Да вроде всё хорошо, — замялась я, совершенно неприлично уставившись на того.

Соломенные волосы торчали в разные стороны, точно воронье гнездо. А густая борода, как у крестьян из нашего уезда, была запрятана за кушак. Глаза светились доброжелательностью.

— Вот и чудненько, — он шмыгнул носом, и толстые губы расплылись в добродушной улыбке. — Меня Тихоном кличут. Барин вас заждался в трапезной.

Длинный узловатый палец указал на арочный проход и скрылся за дверью.

Столовая встретила яркими солнечными бликами на белоснежных стенах. Изящный узор флондрийских фресок дополнялся резной мебелью: светлым столом с белой скатертью и шестью стульями с высокими спинками. В больших напольных вазах даманской династии Юнь стояли длинные ножки чёрной западной орхидеи. 

Стол был накрыт на две персоны. На фарфоровых блюдах лежали запечённые перепела на овощных подушках. Жареная рыба, щедро посыпанная зеленью, таращила белёсые глаза. Буженина, нарезанная тоненькими пластами, и печённый картофель с солеными грибами. Хрустальный графин с тёмно-бордовым вином. Над глубокими тарелками с супом поднимался пар. При виде еды в животе заурчало — до неприличия громко, заставив залиться краской смущения. Барышням не полагается выказывать голода. Даже если за всю предыдущую неделю из еды был только чай с булочками и вареньем.

Ведьмолов сидел за столом и листал трёпанную коричневую папку. На какой-то миг показалось, что господин Наагшур не заметил моего появления. 

— Надеюсь, вы хорошо выспались. «Змеиный гипноз» — штука не всегда деликатная, но действенная. — Его голос звучал ровно, спокойно, но мне сделалось не по себе. — Полагаю, вы голодны. Так что прошу к столу. Можете не стесняться.

Бабушка говорила, что негоже есть, как будто прибыла с голодного края. Правильно воспитанные девушки едят аккуратно и сдержано. Но я ничего не могла с собой поделать. Голод одержал верх над воспитанностью. Аромат, поднимающийся от золотистого супа, оказался настолько восхитителен, что я невольно прикрыла глаза и вдохнула его с наслаждением.

«Хвала всем Богам! — возопила молчавшая до этого момента Мира. — Наконец-то нормальная еда!»

«Мира! — мысленно возмутилась я. — Ты не из трущоб выползла! И давай спокойнее. Неприлично жрать как свинья!»

«Меняю стыд на харчи, — парировала Душа. — И, вообще, ни воспитание, ни совесть нас ни разу не накормили. Так что не мешай наслаждаться едой».

Когда тарелка незаметно опустела, а желудок наполнился приятной, тёплой тяжестью, стало стыдно за собственную несдержанность, словно я ела руками, да ещё и размазывала остатки еды по лицу. Я исподтишка покосилась на ведьмолова. Но тот по-прежнему сидел, уткнувшись носом в папку.

В столовую бесшумно скользнул Тихон. Окинул взглядом нетронутый суп и заворчал:

— Опять, батюшка, капризничать удумали? Нешто решили себя голодом извести?

Риваан посмотрел на домового поверх папки с таким видом, будто мебель осмелилась заговорить. Тот недовольно качнул головой и сгрёб тарелки.

— Чай подавай, — отмахнулся ведьмолов и снова уткнулся в бумаги.

Вскоре на столе стоял пузатый белый чайник и две изящные фарфоровые чашки с голубой росписью. К ним подали воздушные пирожные и даманскую пастилу. Молчаливый обед перерос в чаепитие, сопровождаемое беседой. Как и полагается по всем правилам.

— Давно ли вы в Пересвете? — весьма по-светски обратился ко мне Риваан. Он положил папку справа от блюдца и теперь, откинувшись на спинку стула, потягивал чай.

— Три недели, — ответила я, стараясь не вспоминать о том, как прошли эти три недели. — Я приехала из Роднивича, что неподалёку от Южного Вала.

Он кивнул, будто бывал в том городе.

— Но ваше произношение не как у южан. Похож, но всё же отличается.

— Я родом из Привосточного края. Моя семья давно переехала в Роднивич. Я не помню родины, но тем не менее отличаюсь от местных. Впрочем, не только от них, — сдержанно добавила я и тотчас опомнилась: — Странно, что вы не спросили, как меня зовут.

Ведьмолов усмехнулся, раскрыл папку и зачитал:

— «Ладамира ауф Вальд, тридцати лет, уроженка города Вышнегорска, Привосточного края. С трёх лет проживала в городе Роднивич, Южновальского уезда. Является ведьмой-двоедушником. Впервые способности проявили себя в возрасте семи лет. С одиннадцати лет находилась на попечении бабушки по отцовской линии, Агны ауф Вальд. В четырнадцать успешно сдала экзамены по истории искусств и литературному делу, в связи с чем была принята на кафедру Истории искусств и Искусствоведения в Столичную Академию Истории и Философии в Пересвет Мирском…» Мне продолжать? – мне показалось, что в ровном голосе проскользнула издёвка.

Сделалось душно, а потом резко холодно, и по телу пробежала волна озноба. Снова ковырнуло необъяснимое чувство, неприятное и липкое, как будто бабочку пригвоздили к пробковой доске и теперь разглядывают с холодным интересом. Пристально так, в ожидании, когда бабочка перестанет трепыхаться на кончике иголки. Комочек нервно запрыгал, точно Мира пыталась пробить грудную клетку. Но при этом Душа хранила молчание.

Ведьмолов по-своему истолковал моё нежелание говорить и, склонив голову к плечу, вкрадчиво произнёс:

— Мне хватило половины ночи, чтобы собрать о вас информацию. Но здесь только сухие факты, которые имеют свойство не всегда быть правдивы. Я бы хотел услышать вашу историю от вас.

— И что вы хотите знать?

— Кто он, Лада? — прошептал Риваан, пристально глядя мне в глаза. — Думаю, вы понимаете, что я сейчас говорю не о ваших несостоявшихся женихах.

Чашка звякнула о блюдце. Мне сделалось совсем нехорошо, что я даже забыла, как дышать. Ногти впились ладонь чуть не до крови. Душа болезненно забилась, как в агонии: «Не говори ему ничего, Лада. Молчи, слышишь?»

Чёрт бы побрал этого ведьмолова! Чувство вспыхнувшей боли и стыда полоснули так, как будто он резанул ножом по затянувшейся ране.

— Откуда вы знаете? — помертвевшим голосом выдавила я.

Риваан устало пожал плечами и заглянув в свою чашку. 

— Я всего лишь предположил. Но ваша реакция подтвердило моё предположение. Насилие всегда оставляет отпечаток в душе́. Так кто он?

Мне не хотелось поднимать тему прошлого. Хотя я понимала: если Наагшуру взбредёт в голову докопаться до прошлого, он не преминет прибегнуть к пыткам. 

Воспитанным людям из высшего общества не полагалось так вести себя в присутствии барышни. Тем более задавать подобные вопросы. Но, похоже, Наагшуру было наплевать на все условности. Он чувствовал превосходство над другими и вёл себя так, как считал нужным.

Подобное позволяют только персоны, наделённые такой властью, что им не нужны ни ордена, ни пресловутые мундиры, чтобы её продемонстрировать.

— Подобные беседы неуместны, — холодно отозвалась я. — Ни за завтраком, ни вообще.

Больше говорить не хотелось. Я разглядывала крупные чаинки, плавающие по поверхности чашки. Внутри стало глухо и пусто, словно душу вывернули наизнанку и протоптались грязными ногами по ней. Ни гнева, ни злости, ни жалости — ничего. Кроме давящее чувство невыносимого стыда и такой же боли.

Кожу начало ощутимо покалывать: Мира среагировала быстрее, чем я успела сообразить. Мерцающие серебристые нити спрятали тело, стараясь отгородиться от неприятного собеседника и того, что него исходило. Но внезапно, к моему удивлению, сквозь кокон на мою руку сверху легла тяжёлая ладонь.

— Вам нет нужды бояться, Лада, — негромко сказал Риваан, осторожно заглядывая в глаза. — Я обещаю, что вас никто не тронет. Конечно, у меня не самый приятный характер. Ну это вы и сами заметили. Но я вас не обижу.

— Как я могу вам верить, господин Наагшур? Вы меня чуть не убили при первой встрече. Кто знает, что вам придёт в голову в следующий раз?

Ведьмолов нахмурился. По лицу пробежала тень, будто он раздумывал, а правильно ли поступил, приведя домой ведьму. Он не любил, когда ему отказывают и когда спорят. Но отпускать явно не собирался. Легче убить, чем оставлять в живых ту, которая догадалась о его долгожительстве. Назвать это бессмертием язык не поворачивался. Потому что у всего есть конец. Даже сильнейшие колдуны и ведьмы смертны. Магия, конечно, сильна и необъяснима, но всё же не всесильна.

Наагшур открыл было рот, чтобы что-то сказать, как в столовую ввалился запыхавшийся угловой в сером камзоле. Он быстро оценил обстановку, козырнул ведьмолову и сбившимся от бега голосом рапортовал:

— Ваша светлость, новое убийство.

Экипаж остановился возле двухэтажного заведения говорящим названием «Цветы ночи». Пожалуй, оно являлось самым приличным зданием в Малом Газетном проулке: стены освежены бордовой краской, наполированные двери блестели под лучами солнца, а с витиеватых решёток ещё не успела сойти позолота. Он выделялся на фоне серых кирпичных домишек, как анничев дворец среди крестьянских халуп. Хозяйка борделя, Ада Дюпре, втихомолку соперничала со своей более удачливой товаркой, мадам Пофри, а потому прикладывала немало сил и средств, чтобы придать своему заведению респектабельный вид.

— О боги, как же много людей! — тихо произнесла Ладамира, глядя в окно экипажа. Возле дверей борделя толпились зеваки: соседи из ближних домов, случайные прохожие и репортёры из местных газет. Законники пытались сдержать прорывающуюся к заведению толпу, а те, в свою очередь, стремились попасть внутрь, чтобы хоть одним глазком на место преступления.

— Стервятники слетелись, — равнодушно отозвался Риваан. — Одни, — чтобы разнести сплетни родным. Другие — всему городу. Несмотря на различия в статусе и происхождении, общего между ними больше, чем кажется.

Она удручённо покачала головой. Пальцы судорожно сцепились в замок, пытаясь унять крупную дрожь. Лицо двоедушницы побледнело и осунулось. То, что люди воспринимали чужую трагедию как забаву, чтобы пощекотать себе нервы, для Лады звучало дико.

Ведьмолов невольно пожалел, что взял её с собой. Девушка выглядела слишком испуганно и жалко. Неважно, что с чем ей пришлось столкнуться в прошлом. Если натура отвергает насилие, то она отвергает насилие. Закрывает глаза и уши, старается сделать вид, что его не существует. И каждый раз оказывается ошарашенной тем, на какие низости способен человек.

Сама идея привлечь Ладамиру казалась глупой и нелепой. Какая из неё помощница, если её колотит от страха при виде толпы? А ведь внутри борделя находился труп. Где гарантии, что она не упадёт в обморок или не удариться в истерику при виде него? Неоправданно глупо и безрассудно.

И всё же Наагшуру казалось, что он поступил правильно.

— Дайте руку, — произнёс ведьмолов. Лада удивлённо воззрилась на него, но молча протянула ладонь.

На запястье щёлкнул серебристый браслет.

— Это Отбойник, — пояснил он. — Мне ни к чему, — законники привыкли к моим… причудам. А вас защитит.

— От чего?

— От пристального внимания старшего сыщика. Агосто — один из тех мерзких типов, что пострашнее серийного убийцы будут. Маньяк переступает юридические законы, а Агосто — человеческие, ловко прикрываясь законами юридическими. Он из Отдела по борьбе с ведьмовством и учует в вас двоедушника.

— Почему его до сих не судили? — Щёки Ладамиры порозовели, голос звучал более ровно и спокойно. Отлично! Отбойник сделает способности незаметными для штатных ведьмоловов, но не погасит их.

— Агосто профессионал высшего уровня. Поэтому ему спускают садистские наклонности. Просто держитесь ко мне поближе, и всё будет в порядке.

Лада снова побледнела, но промолчала.

Внутри было обставлено по высшему разряду: дорогие пушистые ковры, стены цвета марсала с золотыми узорами и тонкие ароматы цветов, стоя́щих в расписных вазах. Становилось понятно: подобное заведение могут позволить только обеспеченные господа, а не отбросы с улицы, привыкшие к дешёвому пойлу и таким же девкам.

Обычно в «Цветах ночи» всегда царила атмосфера праздника и фривольности. Однако сейчас жрицы любви были заняты совершенно другими делами. Одни давали показания законникам, другие тихо перешёптывались и рыдали, сбившись в группку, третьи — посчитывали убыль, которую понёс за собой бордель.

Наагшур украдкой бросил взгляд через плечо. Лада спокойно плелась позади. Она с вялым интересом рассматривала девиц, будто всю жизнь только с ними и имела дело.

Угловой проводил их в комнату на втором этаже, откуда доносился басистый голос, принадлежащий хозяйке борделя:

— …Я вам десять раз повторила, старший сыщик. Господин, с которым вчера уходила Азиза, выглядел солидно. Особых примет я не заметила. Он затребовал себе лошадиную порцию розового северского. Заплатил за две ночи. Северское ему относила Азиза в половине третьего ночи. И девушка выглядела живой.

Внешность мадам Дюпре была столь же впечатляющей, что и голос. Исполинский рост дополнял не менее исполинское телосложение. Не женщина — скала. Только безбородое лицо, щедро убелённое пудрой и плавные движения, выдавали в ней женщину. Она сидела в кресле возле камина, исполненная достоинства, как дама из высшего света, а над ней возвышалась рыхлая фигура старшего сыщика. Судя по виду, он был крайне недоволен тем, что ему отвечала бордель-маман.

— Я искренне рада вам, господин Наагшур! — прогрохотала Ада Дюпре, заметив в дверях ведьмолова. — Наконец-то появился хоть один с головой, а не репой, на плечах… А кто это с вами?

Тот чинно кивнул в знак приветствия, уместного в стенах приличного дома, нежели в борделе. Шершавый проницательный взгляд скользнул за спину ведьмолова, маман с интересом перекупщика разглядывала хрупкую фигуру в сером строгом платье и рыжей копной на голове.

— Ладамира ауф Вальд, помощница, — произнёс Риваан. — Она со мной, — с нажимом добавил он и прошёл к кровати, где лежало тело девушки. — Что у вас здесь?

Агосто ограничился лишь презрительной усмешкой в сторону Лады: дескать, не тронулся ли умом ведьмолов, притащив с собой девицу? Таким, как она, место исключительно или на кухне, или в постели с мужиком. Однако решил, что благоразумнее промолчать: с Наагшуром шутки плохи, и даже лёгкое язвительное замечание могло обернуться серьёзными проблемами. Оно того не стоило. Легче забыть.

— Азалия Цвет, — рапортовал сидящий рядом с телом законник, оторвавшись от заполнения отчёта. Риваан молчаливо раскрыл папку, выудил карандаш из кармана сюртука и принялся делать пометки. Рядом суетился фотограф с тяжёлой треногой фотоаппарата. Ещё двое законников осматривали углы, выискивая улики. — Прозвище Азиза. Вчера работала первый день здесь. Её обнаружила одна из местных девиц. Комната оказалась заперта изнутри, пришлось вышибать…

— Я заметила, что её нет, — подала голос мадам Дюпре. — Они не выходи́ли практически сутки. Я отправила к ним Шарлу. На стук никто не ответил. Комната оказалась заперта. Я тотчас послала людей к угловому. Когда выбили дверь… — она шмыгнула носом и завела глаза, будто старалась не расплакаться. — Жаль её, она была молода.

— Даже слишком, — холодно заметил Риваан, не отрываясь папки. — Сколько ей было, мадам Дюпре?

— Поверьте, девица была совершеннолетней. А что?

— Вы уверены?

— На лбу не написано, — равнодушно пожала плечами маман. От печали не осталось и следа, только грубый расчёт и хладнокровие. — В документах, которые передал ее папаша, было написано ей уже двадцать лет! У меня приличное заведение, господин Наагшур. Здесь работают только совершеннолетние девицы.

— О боги! — с отвращением дёрнул головой Агосто. Глаза старшего сыщика горели гневом праведника, чьи устои были попраны. Вот-вот, — и он ударит её. — Ада, по сути она же была девчонкой, которая жизни-то толком не видела…

— Вы посмотрите, какой праведник нашёлся! — жёстко парировала бордель-маман. И со злостью и брезгливостью выплюнула ему в лицо: — Родители продают своих дочерей старым богатеньким пердунам, которые ломают им жизни и их самих. А потом выкидывают их на улицу, из-за чего бедняжкам приходится идти работать в такие дома, как мой. Почему вы родителям не читаете проповеди, а судите за нравственность меня?

— Потому что мужчины лицемеры.

В комнате резко повисла давящая тишина. Все присутствующие, как один, повернулись к невзрачной фигурке в сером платье. Кроме Наагшура, который по-прежнему шуршал карандашом в папке. Лицо старшего сыщика изумлённо вытянулось, словно заговорила мебель. Во взгляде мадам Дюпре появилась искренняя заинтересованность. Чуть наклонив голову набок, она пристально рассматривала Ладу, разглядывающую с отстранённым видом переплетённые в экстазе обнажённые тела на стене.

— Мужчины лицемеры, — со вздохом повторила Лада. — Стремятся казаться лучше, чем есть на самом деле. Потакают своим низменным страстям, но при этом спешат обвинить в этом женщину. Если женщина отказывает в близости, её клеймят ненормальной. Если согласилась, называют шлюхой. Даже узаконивание отношений не спасает от этого лицемерия. Благовоспитанные жёны не способны им дать того же, что девицы из борделя. А потому мужчины спешат туда, где можно без зазрения совести воплотить свои тайные фантазии. Однако лицемерие — это только половина беды. Трагедия заключается в том, что мужчины настолько трусливы, что не способны признать собственных слабостей. Поэтому и защищаются моралью. Делают вид, что никоим образом не причастны к падению женщины. Даже если она стала жертвой насилия, никто и не подумает её защищать. Так что, если есть купцы, найдётся и товар. Каждый выживает в этом мире, как может… — Она оторвалась от картины и перевела взгляд на Дюпре. — Это же Курбан? «Единение Земли и Неба»?

Старший сыщик покраснел от злости. Он открыл было рот, чтобы осадить зарвавшуюся девицу, которой явно не место, где ведётся расследование, но тут поднялась мадам Дюпре. Она спокойно расправила складки на юбке и посмотрела на едва достающего до груди сыщика, как на букашку:

— Она размазала вас, Агосто. — В её голосе слышалась смесь удовольствия и уважение к Ладе. — Она вас всех размазала.

В полнейшей тишине бордель-маман направилась к двери. Но внезапно остановилась и обратилась к ведьмолову.

— Хороший выбор, господин Наагшур. Отличный выбор. 

***

«Твоя жажда вставить свое веское слово до добра не доведет…»

Приглушённый голос Миры звучал, как голос судьи, выносящего приговор. Эта фраза ввинтилась в сознание и теперь терзало меня изнутри, как бешеная собака кусок мяса.

После эффектного ухода мадам Дюпре снова воцарилась гнетущая тишина. Законники молча занимались своей работой с каким-то особым усердием. Старший сыщик то и дело бросал презрительный взгляд на меня и зловеще ухмылялся, отчего мне стало невыносимо находиться в одной комнате с ним. Захотелось сбежать. Куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе этого пристального внимания Агосто. В голове всплыло предупреждение Риваана, что таких, как старший сыщик, следует обходить десятой доро́гой. У меня же получилось ровным счётом наоборот.

«А теперь поступаем, как при встрече с диким животным, — тихо шептала Мира. — Никаких резких движений, не выказываем страх, но ищем куда спрятать свою задницу. Сбежать не получиться, так что давай искать того, кого боится зверь».

— Лада, подойди, пожалуйста, — окликнул меня Риваан, не отрываясь от папки, в которой продолжал записывать что-то. Похоже, его одного не зацепили мои слова. А если и задели, то он мастерски не подавал вида. 

«А вот и зверь, которого все боятся больше, чем Агосто», — возликовала Мира. Душа была готова расцеловать ведьмолова в этот момент.

Я проскользнула между треногой фотоаппарата и законником в сером мундире и встала рядом с Наагшуром. Только Богам известно, какими силами мне удалось сохранить присутствие духа.

— Что видишь?

На белоснежных простынях лежала погибшая девушка. Огненно-рыжие волосы аккуратными волнами обрамляли спокойное почти детское лицо. На веках блестели две серебряных десятины. Чудовищный синяк охватывал ожерельем горло. Бледные руки, связанные тёмной шелковой лентой, держали ветвь чёрного лизиантуса. Поникшие цветы печально свесили едва распустившиеся головки на грудь, прикрытую полупрозрачным белым пеньюаром.

Это чудовищно, неправильно. Ведь она была чьей-то дочерью, пусть и отвергнутой, но всё же. У неё была жизнь, свои надежды и мечты, а теперь она, мёртвая и полуобнажённая, лежала как на витрине перед толпой, которые равнодушно осматривали тело.

«Для них она — одна из многих таких же несчастных. И даже после смерти она не может найти сочувствия», — горько заметила Мира и тихо заплакала, замерев от боли и ужаса. 

— Лада, ты…

— Я справлюсь.

Не знаю почему, но заботливые нотки, скользнувшие в голосе ведьмолова, меня разозлили. Как-то нелепо и фальшиво на фоне всеобщего равнодушия. «Мира? Мира, ты меня слышишь?» В ответ Душа лишь всхлипнула. «Мира, у нас с тобой впереди вся жизнь, чтобы оплакивать девушку. Слезами её не вернём, но вполне возможно сможем поймать того сукина сына. Она заслужила справедливости».

Комок в груди неохотно заёрзал.

«Ес-сли не хочеш-ш-шь, можеш-ш-шь не делать». — В сознание вползло тихое змеиное шипение.

Я резко обернулась и увидела янтарные змеиные глаза, наполненные клубящейся тьмой. А потом комната провалилась во мрак, где не властно даже время…

…Огненные листья медленно поднимались  от земли в лесу, объятом золотистым туманом. Ноздри забивал тяжёлый запах прелой травы и сырой земли.

— Обернись…

Из-за деревьев вышел олень и склонил голову, указывая взглядом на деревянную избу, потемневшую от сырости и времени…

— Обернись!

Призрачный голос прозвучал совсем близко с головой. Туман сгустился, принимая черты жертвы: рыжие волосы, большие синие глаза, смотрящие на меня с болью и отчаяньем. Полупрозрачные пальцы духа впились в мои предплечья, и она прошептала лишь одно слово:

— Прощение…

Судорожный вздох наполнил лёгкие острой болью, как если бы их набили стеклом. Сердце стучало как сумасшедшее и потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем я осознала, что снова нахожусь в комнате борделя. Наагшур взирал на меня с пристальным любопытством, и его взгляд подействовал на меня, как холодный душ.

Переход в Межмирье и обратно занял меньше двух секунд в реальности, но ощущения были такие, будто я там провела неделю. Миру колотило так, что я невольно за неё испугалась. Каждый переход воспринимался ею, как маленькая смерть.

 Взгляд ещё раз скользнул по бледному телу, и я глухо проговорила:

— Он сожалеет о сделанном. Тот, кто её убил, сожалеет о том, что сделал, и теперь просит прощение.

Молодой законник от неожиданности выронил перо и посмотрел на меня так, будто большей чуши он в жизни не слышал. Потом перевёл вопросительный взгляд на стоя́щего с другой стороны кровати Агосто, и снова воззрился на меня. Старший сыщик удивлённо поднял брови, но тотчас натянул обратно презрительную маску и небрежно бросил:

— Позвольте узнать, прелестное создание, почему вы так решили? Романчиков перечитали?

Никто из них не понял, что произошло. И это придало смелости.

— Во-первых, меня зовут Ладамира. Для вас госпожа ауф Вальд, — осадила я его. От острого чувства удовольствия приятно заныло в животе, когда я увидела, как старший сыщик покрывается пунцовыми пятнами от злости. — И я вам не прелестное создание. Во-вторых, романчиков я не читаю. А в-третьих, посмотрите, как выглядит тело. Расчёсанные волосы, перевязанные руки чёрной лентой и два серебряника на глазах — признаки заботы об усопшем. Станет ли убийца беспокоиться о том, чтобы душа смогла заплатить Скитальцу, чтобы попасть в чертоги Мораны? Сомневаюсь. Заметьте, не медяки. Это серебряные десятины. Сумма достаточно крупная, значит, скорее всего, откупные за невинно убиенную. Ещё цветок. Чёрный лизиантус. В переводе в сааранского языка — «горький цветок». Пурпурные и розовые лизиантусы добавляют в свадебные букеты. А вот чёрный… У сааранцев существует легенда, согласно которой Дух Войны влюбился в прекрасную юную деву. Та отвергла его притязания, и в гневе он убил её. Потом раскаялся и расплакался. На месте, где упали слёзы вырос чёрный лизиантус. Это ритуал. Серийным убийцам важен порядок. Могу предположить, что это тот самый маньяк, которого все ищут.

— Откуда такая уверенность?

Агосто явно зацепил тот факт, что прославленный ведьмолов обратился к какой-то девицы, чем к старшему сыщику. В потемневших глазах скользнула угроза, но меня было не остановить.

— А как много в столице на сегодняшний день происходит убийств? Готова поспорить, что как минимум два десятка на неделю. Внимание — вопрос: в скольких случаях так заботились о своей жертве? Дайте-ка предположу… Ноль, верно? Кроме последних трёх, о которых упоминали в «Столичных хрониках». В большинстве убийств — это или случайность, или сведе́ние счётов. Ни в том, ни в другом случае преступник не станет тратить время на ритуал. Но здесь… Он очень умён, хладнокровен и спокоен. Подозреваю, что он педант, не привыкший бросать всё на половине дела. Всё должно быть доведено до конца. Даже если что-то пошло не так. Однако несмотря на то, что жертва случайная, её должно́ что-то объединять со всеми остальными. Какая-то мелочь. Как подпись художника на полотне. Ибо он хочет, чтобы о нём все говорили. 

Риваан захлопнул папку, перевёл взгляд на старшего сыщика и вкрадчиво сказал:

— Тело к анатому. Поднять все дела за последние пять — десять лет. Все похожие должны лежать у меня на столе не позднее завтрашнего утра. С этого дня описывать всех. Вы меня слышите, Агосто? Всех. Даже собак. Список подозреваемых жду сегодня вечером у себя на столе. Если его не будет, я лично вздёрну вас на дыбе. Надеюсь, я понятно объясняю?

— Так точно, ваша светлость, — глухо ответил старший сыщик. По побледневшему лицу было видно, что перспектива болтаться в пыточной, его не прельщала.

Риваан молчаливо направился в сторону двери.

***

Пейзаж казался крайне интересным. Вот, например, булочная господина Шварца. А вон мясная лавка Ульриха Геймана с вывеской окорока над гостеприимно распахнутой дверью. А между ними прекрасно расположилась бакалейная. Дома, нагромождённые друг на друга, выглядели как вываленные из коробки игрушки. Серые, унылые и такие же беспорядочные. Редкие лавчонки между ними глядели на прохожих блестящими начищенных витрин, будто среди этих игрушечных домиков притаился многоглазый кот.

Попытки отвлечься от тяжёлых дум не привели к успеху. В животе по-прежнему неприятно холодило, а на плечи упала такая тяжесть, будто кто-то взвалил мешок с зерном и заставлял тащить его на себе. В голову пришла мысль, что хуже болтливой совести может быть только тягостное молчание. А молчали все: и Мира, которая предпочла затаиться, и Риваан, который всю дорогу неспешно разбирал собственные заметки. И я, которая теперь, как никогда, ясно понимала: язык мой – враг мой. Хотелось броситься прочь из экипажа и убежать куда-нибудь подальше. Но вместо этого я малодушно продолжала таращиться в окно, забившись в угол между спинкой сиденья и дверью.

— Вы — потрясающая личность, Ладамира. Одновременно обзавестись другом и злейшим врагом — для этого нужен талант.

Я оторвалась от созерцания проплывающих мимо домов и ошеломлённо уставилась на Риваана. Тот по-прежнему изучал содержимое папки.

— О чём вы? — спросила я, стараясь придать голосу как можно более непринуждённый тон.

Внимательный взгляд скользнул по мне и остановился на лице.

— Сдаётся мне, мадам Дюпре весьма впечатлена смелостью вашего высказывания о мужчинах. Настолько, что можно с уверенностью заявить, что она не откажет вам в дружбе. Агосто тоже впечатлён. Но он бы предпочёл говорить с вами о мужских пороках в допросной.

— Не сомневаюсь, что у него и аргументы имеются, чтобы меня переубедить.

Ведьмолов кивнул.

— Разумеется. Вот только вряд ли эти аргументы переубедили бы вас. Скорее укоренили бы мнение, что все мужчины — трусливые животные.

Я презрительно фыркнула.

— Разумеется, — и снова отвернулась к окну. Впрочем, пейзаж уже не казался таким интересным. — Не понимаю, к чему весь этот разговор.

— Сами того не понимая, вы вырыли себе могилу и приставили к ней человека, который теперь всеми силами будет стараться вас туда загнать. Это плохая новость. Но есть и хорошая.

— Какая?

— Вы достаточно умны, чтобы попасться. И невероятно везучи. Агосто, конечно, будет щёлкать зубами, пытаясь вас укусить. Но пока вы рядом со мной, я не позволю, чтобы он до вас дотянулся.

Последняя фраза звучала, как завуалированное непристойное предложение. На душе стало гадко и мерзко. Настолько гадко, будто прилюдно уронили в лужу, так ещё вдобавок и обсмеяли. Такие, как Риваан, всегда получают то, чего хотят. «Отвратительнейшая манипуляция, — констатировала Мира и пренебрежительно хмыкнула. — О Боги! Более низкого способа затащить в постель я не встречала!»

— Если не считать того момента, когда вам самым безбожным образом лгали в лицо, говоря о любви, не так ли?

— Это прошлое, — негромко ответила я и отвернулась к окну. — И вас оно не касается.

Мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда: то ли оттого, что ведьмолов услышал сказанное Душой, то ли от вопроса, который безжалостно ударил по едва затянувшейся ране. Глаза запекло от обиды и гнева. Впрочем, чего ждать от Охотника из Вальданы? Это только в бульварных романах мужчины обладают благородством и чуткостью. В жизни они, наоборот, стараются надавить на самое больное.

— Может, и не касается, но у вас есть кое-что, что может помочь делу, — спокойно проговорил Риваан. — А именно ваша способность переходить в Межмирье.

Ведьмолов нисколько не изменился в лице. Разве что в глубине разноцветных глаз промелькнула тень удовольствия. Вспомнился холодный змеиный взгляд и тихое шипение «Не хочеш-шь, не делай».

— То есть вы собираетесь меня использовать в своих целях и даже не пытаетесь этого скрыть?

Он пожал плечам — мол, собираюсь, а что здесь такого?

— А знаете, что? — разозлилась я. — А идите вы к чёрту! И вы, и ваш дружок Агосто… Хрен редьки не слаще. Остановите экипаж, я выйду.

— Куда вы пойдёте?

— Вас это не касается.

Наагшур откинулся назад и постучал по стенке. Послышалось грубое «Тпрууу!», и экипаж остановился. Дверь услужливо распахнулась. В этом чувствовалась некая издёвка — еле уловимая, непонятная. С такой столкнёшься и не сможешь толком объяснить, что конкретно оскорбило.

Я вышла на залитую солнцем улицу и направилась в противоположную от экипажа сторону. Щёки полыхали от обиды. Главное, не показывать ни боли, ни растерянности. Иначе вернётся и попытается добить. А к очередному поединку я не готова. Опустошение и подавленность после перехода взяли верх, и теперь хотелось только одного — спрятаться куда-нибудь.

Ноги сами принесли к библиотеке. Огромное светлое здание с белыми колонами тяжело нависало надо мной. Казалось, будто строгий судья смотрит на меня как на букашку, которая по недоразумению забралась на подол судейской мантии.

Я тяжело вздохнула. За всеми событиями я совершенно забыла предупредить дядю Слава. Старик наверняка весь извёлся. А ведь он единственный, пожалуй, кто ко мне относился с сочувствием. Это было по-свински: про́пасть и не оставить даже записки.

Я потянула дверь на себя. Опомниться не успела, как оказалась на земле.

— О Боги! Простите великодушно! Я совершенно вас не заметил! — тараторил бледный худощавый паренёк в синем камзоле банковского служащего. Он тут же бросился понимать меня.

— Ну что вы… что вы… — растерянно прошептала я. — Ничего страшного. Всякое случается…

И вдруг… расплакалась. Нелепая случайность стала последней каплей. Я поспешила спрятаться от растерявшегося парня за тяжёлыми дверьми и опрометью бросилась в такой знакомый закуток дяди Слава.

— Лада! Лада, что с тобой случилось?! — голос библиотекаря звучал тревожно.

Я рухнула в кресло напротив и, по-детски спрятав лицо в колени, разрыдалась в голос. Библиотекарь поспешно вышел из-за стола и направился к своей заветной тумбочке. Послышался звон стакана и плеск воды.

— Выпей, полегчает. Это настойка сербинского пустырника. Поможет быстро прийти в себя…

Тело трясло, как при лёгочной лихорадке. Только чудом удалось не разлить содержимое стакана. Я залпом выпила его, продолжая всхлипывать. За грудиной сдавило так, что стало невозможно дышать. Настойка подействовала быстро. Постепенно клещи, сдавившие грудь, ослабли, дыхание сделалось более спокойным и размеренным.

Я с силой зажмурилась и открыла глаза. Истерика прошла так же резко, как и нахлынула.

— Простите, — прошептала я. — Я не хотела вас напугать.

— Да уж, напугали вы меня знатно, юная барышня, — с мягкой укоризной покачал головой дядя Слав. — Пропали из закрытой библиотеки. Теперь появились в слезах. Могу ли я хотя бы рассчитывать на объяснение происходящего? Уж будьте так любезны, уважьте старика.

Судорожно вздохнув, я пересказала ему события прошлой ночи и сегодняшнего дня, благоразумно умолчав о том, что узнала о Наагшуре. Пусть ведьмолов катиться к Черногу, но выбалтывать случайно раскрывшейся тайны я не собиралась.

Дядя Слав слушал меня с вежливым вниманием. По мере рассказа светлое лицо старика становилось всё более серьёзным и мрачным. Морщины на лбу углубились, а взгляд потяжелел.

— Да, вы попали в скверную историю, — задумчиво произнёс он, потирая подбородок пальцами. — В очень-очень скверную историю.

Я согласно кивнула.

— Знаю. И всему виной моя собственная несдержанность, — грустно произнесла я, глядя на него. Библиотекарь откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. — Я не хочу, чтобы у вас были из-за меня проблемы. Ведь рано или поздно кто-то обязательно появится. Наагшур или Агосто… Я даже не знаю, кто из них хуже… Я пришла забрать свой медальон, который оставила под подушкой вчера...

 — И что вы намерены делать?

— Не знаю. Попытаюсь покинуть город, пока меня не схватили. А там… А там видно будет. Будем живы, не помрём, дядь Слав, — улыбнулась я. Но улыбка получилась вымученной.

— Беда с этой неуёмной барышней, — библиотекарь покачал головой и открыл ящик стола.

Потом склонился над столешницей и принялся что-то быстро писать. Перо скрипело, выводя строчки на бумаге. Но этот скрип зажёг малюсенький огонёк надежды, крохотный, меньше спичечной головки. Одно неосторожное движение, — и он погаснет. Почему-то я этого боялась больше всего. Ведь так страшно — остаться совсем без надежды. Как оказаться на улице в лютый мороз без единой нитки на теле.

— Это адрес моей сестры в Асконии, — библиотекарь протянул мне листок. — И записка. Я попрошу её, чтобы она приютила тебя на пару дней. Здесь деньги, — кошелёк тяжело лёг на столешницу. — Хватит на дорогу и на неделю в какой-нибудь гостинице. Нешикарной, но всё же. Постарайся придумать за это время, как действовать дальше. Поскольку, если ко мне придут, то я буду вынужден сказать, куда ты направилась. Но у тебя будет хотя бы фора. Беги, Лада. Беги, пока есть возможность. И думать забудь о том, чтобы сдаться! Жизнь прогибается только под смелых.