Поцелуй для Ректора, или неудачница в Академии Магии

– Ты врешь.

Он произнес это негромко. Слишком спокойно и ровно. Без тени гнева или раздражения – лишь холодная уверенность. Но в его застывшем, будто лед, взгляде не осталось и капли терпения.

Я застыла посреди его кабинета, вся перемазанная в саже и еще пахнущая дымом. Руки тряслись, а на пальцах все еще мерцало и потрескивало слабым синим светом – опасный, невыцветший след зелья. На дубовом полу, в шаге от моих ботинок, чернело безобразное пятно ожога. Напоминание о том, что несколько минут назад в подвале академии едва не случился… взрыв. По ошибке.

– Я… не знаю, как это вышло. Это должна была быть элементарная формула трансмутации! — голос мой предательски дрожал, выдавая страх. – Она есть в каждом учебнике для первокурсников!

– Формула, которую ты якобы использовала, – он сделал едва заметное ударение на слове, от которого похолодело внутри, – не дает вспышки ослепительного пламени. И уж точно не вызывает временное искажение в радиусе трех шагов. Оно, кстати, до сих пор не рассеялось.

Ректор сделал шаг вперед. Его мантия, тяжелая и темная, не шелохнулась, будто он был не человек, а сама тень, скользящая по ковру. Его голос опустился до опасного шепота, от которого по спине побежали мурашки.

– Ты разорвала ткань пространства, Илия. В учебнике для первокурсников об этом, насколько я помню, не пишут. Или твое издание было с… дополнениями?

Я сжала кулаки. Мне до слез хотелось исчезнуть. Провалиться обратно в старый подвал тетки, где максимум, что могло пойти не так – это перебродивший до состояния гремучей смеси настой мяты.

– Я не знаю, как…

– Ты знаешь. – он отрезал безжалостно. – Просто не хочешь говорить. Или боишься.

Он смотрел на меня, как лекарь взирает на неизвестную язву – холодно, точно, беспристрастно. Без капли снисхождения.

– Позволь я переформулирую. Может, тебе стоит бояться не того, что ты варишь. А себя. Того, что скрывается внутри.

Я резко вскинула взгляд. Он оказался совсем рядом. Слишком близко. Почувствовала легкий запах старого пергамента, исходящий от него.

– Илия, – его голос внезапно стал мягким, почти ласковым, и от этого стало во сто крат страшнее. – Что ты так отчаянно скрываешь?

За окном, пронзая свинцовое небо, ударила молния. Где-то за стенами Академии, в самом сердце бури, грохнул гром. И во мне, будто в ответ на этот звук, дрогнуло и болезненно сжалось что-то глубоко внутри. Та самая часть, о которой я никому не смела говорить. Та, что всегда ныла в такт старому шраму шее.

– Если ты врешь… а я знаю, что врешь, – прошептал он, его пальцы легким, почти невесомым движением коснулись края моего манжета, где ткань еще тлела и светилась синим, – я это узнаю. И тогда, поверь, ты будешь молиться о том, чтобы просто вернуться к своим грязным подолам и пыльным чердакам. Потому что здесь, – его глаза сузились до двух узких щелок, – ты больше не ученица.

Он отступил на шаг, и в воздухе повисла тяжелая, звенящая пауза.

– Ты – возможная угроза. А угрозы либо нейтрализуют, либо… берут под абсолютный контроль. Выбор за тобой.

Я никогда не верила в чудеса.

Точнее, перестала верить, когда умерла мать. Она ушла вместе с запахом сушеных трав, мерцанием стеклянных колб и тихим шепотом заклинаний, что наполнял наш дом волшебством. Ее смерть, а следом и отца, перечеркнула мое детство. И чудеса кончились.

Теперь мое «чудо» – это скрипучая лестница на чердак, где зимой ледяной ветер гуляет по щелям, а летом стоячая духота не дает дышать. Мое «счастье» – это грубые руки в мозолях да вечно грязные подолы платья, которые приходится полоскать в ледяной воде проруби. А мое «будущее» – это тетка, что каждое утро будит меня пинком и шипит, что я некрасивая, бесполезная и навсегда останусь на ее шее обузой.

Если бы не зелья, я бы, наверное, давно бросилась с моста в темные воды канала.

Они были единственным, что осталось от матери. Ее старый потрепанный рецептурник, спрятанный под половицей, да несколько пузатых склянок, уцелевших после погрома, который устроила тетка в припадке «очищения от колдовской скверны».

– Илия! – пронзительный крик снизу врезался в сознание, как нож. – Опять за своими вонючими банками? Лучше бы полы домыла, бездельница проклятая!

Я вздрогнула, и рука сама дернулась – едва не опрокинув хлипкую жаровню с тлеющими углями. Пузырек в моих пальцах вспыхнул ослепительным голубым светом и тут же погас, оставив лишь горьковатый запах гари и пепла. Эх. Опять не то. Всегда не то.

Я уже спрятала флакон в потершую холщовую сумку, когда сквозь запыленное стекло окна пробился багровый свет заката. На столе заплясали золотые зайчики, и в горле встал комок бессильной горечи.

Я ведь правда стараюсь. До седьмого пота, до кровавых трещин на пальцах.

Пусть тетка зовет меня «дурнушкой» и «выродком». Пусть соседские мальчишки швыряют камни и идеваются. Пусть сама судьба будто нарочно ставит подножку на ровном месте.

Но когда я отмеряю щепотку сушеного корня, слышу шипение жидкости и вижу, как в колбе рождается маленькое, но мое собственное чудо – я чувствую, что жива. Что хоть что-то могу.

Вчера это «что-то» вырвалось на свободу.

Флакон рванул прямо посреди рыночной площади. Не просто громко – ослепительно. Словно крохотная молния, рожденная в моих руках. Синие искры, клубы едкого дыма, треск лопающегося камня мостовой… и он. Ошарашенный мужчина, на чьи начищенные до зеркального блеска сапоги осыпались дымящиеся осколки моего провала.

Не просто мужчина.

Верховный Ректор самой Академии Магии. Маг Эст’Кроу. Живая легенда, чье имя произносят шепотом.

Я не знала, как осталась жива после того, как его взгляд, холодный и острый, упал на меня. Он прожигал насквозь, видя всю мою ничтожность, весь ужас и грязь.

А сегодня он пришел за мной.

Дверь на чердак распахнулась беззвучно, вопреки ржавому крюку. Я обернулась – и кровь застыла в жилах.

В проеме, заполняя его собой, стоял он. Невероятно высокий. Мантия из тяжелого бархата, отороченная серебряными нитями заклинаний, не шелохнулась. Волосы, убранные назад, тронутые благородной сединой у висков, лишь подчеркивали властность и невозмутимость. А глаза… Серые, цвета грозового неба перед бурей.

Я сглотнула комок страха. Мой убогий чердак вдруг съежился до размеров мышеловки, а воздух стал густым и тяжелым.

– Илия? – его голос был низким, обволакивающим и холодным.

– Ддд-даааа… – просипела я, и тут же пожалела, что не провалилась сквозь эти гнилые доски.

– Любопытно, – он сделал шаг внутрь, и половицы под его сапогами не скрипнули, а лишь тихо застонали. Его взгляд скользнул по закопченным колбам, горстям сушеных трав, жалкому огарку свечи. – Ты варишь зелья здесь? В этой… лаборатории нищенки?

Я инстинктивно сгорбилась, но потом заставила себя выпрямить спину. Гордость – все, что у меня осталось.

– Я… экспериментирую.

– Экспериментируешь? – его губы изогнулись в едва уловимой усмешке. – Подобные «эксперименты» не оставляют на мостовой Торговой площади трещин, для заделки которых Совету пришлось отрядить трех рабочих.

– Я не хотела! – слова вырвались сами, опережая мысли. – Это… должно было быть тонизирующее средство для тетки. Она вечно жалуется на усталость и боли в спине…

Он приблизился к столу. Длинные пальцы в перчатках плавно провели над колбами, не прикасаясь, но стекло задрожало, а жидкости внутри заволновались. Даже пламя свечи на полке замерло и вытянулось в ровную нить.

– Ты лжешь. Или… сама не ведаешь, что творишь. Второе, признаюсь, беспокоит куда больше.

Сердце заколотилось, готовое выпрыгнуть. В памяти всплыло другое воспоминание: я, еще ребенок, путаю ингредиенты в маминой мастерской. Громкий хлопок, боль, жар и ожог, располагающийся от ключицы к шее. Моя тайная отметина. Проклятье.

Его взгляд, точный и неумолимый, упал именно туда. Я машинально дернула воротник потрепанной рубахи, пытаясь скрыть шрам.

– Любопытно, – повторил он, и в его голосе прозвучала хищная заинтересованность.

Я замерла, не в силах издать ни звука. В его тихом, размеренном голосе не было ни капли гнева. Но от этого становилось в тысячу раз страшнее.

– Совет Академии рассмотрел твой… инцидент, – наконец изрек он. – С этого дня ты поступаешь в Академию. На особых условиях. Ты – моя личная ученица.

Мир перевернулся с ног на голову. Я вытаращила глаза, не веря ушам.

– Что? Но… я же не маг! У меня нет дара! Я ничего не умею! Меня даже на порог не пустили бы!

– Ошибки подобного масштаба, не совершаются по незнанию или случайности, – отрезал он, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – В тебе что-то есть. Что-то, что рвется наружу. Мы это выясним. И поверь: для тебя же будет лучше, если это сделаем мы, а не кто-то другой, кто начнет интересоваться тобой всерьез.

Он говорил спокойно, но каждое слово было приговором. И я поняла... Поняла, что у меня нет выбора. Никогда и не было.

Вечером я сворачивала свои жалкие пожитки. Смехотворный узелок с парой застиранных платьев, спрятанный рецептурник и несколько драгоценных склянок, обернутых в тряпье. Тетка стояла на пороге, заложив руки на бедра, и смотрела на меня взглядом, полным ядовитого облегчения.

– Долго ты там не протянешь, – выдохнула она, и в голосе ее не было ни капли тепла. – Тебе всегда "везло", дурнушка. Вернешься. С позором. И я тебя обратно не приму.

Я ничего не ответила. Просто крепче затянула узел и прижала к груди холщовую сумку. В ней было мое прошлое. И, возможно, единственный шанс на будущее.

Ректор ждал у ворот нашего убогого домишки. Высокая, темная и недвижимая фигура в сгущающихся сумерках. Когда он беззвучно тронулся с места, я пошла следом, как привязанная, и каждый его мерный шаг отдавался в моих костях тяжелым, зловещим эхом.

Академия росла впереди, как нарисованная грозовая туча. Величественные башни вонзались в багровеющее небо, в сотнях окон зажигались огни, и сам воздух вокруг звенел от сконцентрированной магии.

Я знала, что там мне не рады. Что я – ошибка, недоразумение, пыль, занесенная в святилище.

Но пути назад не было. Его следующая фраза окончательно перекрыла все отступные пути.

– Ты здесь не по своей воле, и не по моей прихоти, – произнес Эст’Кроу, не оборачиваясь, и его голос резал тишину, как лезвие. – Ты здесь, потому что представляешь интерес. А интерес – это ответственность. Передо мной. Перед Академией. Перед самой собой.

Он резко остановился перед массивными дубовыми воротами, и я едва не врезалась в его спину. Он обернулся, и его серые глаза, в которых уже плясали отблески магических огней, впились в меня.

– Ошибок тебе не простят. Никогда. Помни: одно неверное движение, один неверный ингредиент – и последствия будут необратимы. Не для меня. Для тебя.

В его голосе не было угрозы. Была простая, неоспоримая констатация факта, от которой похолодела кровь.

– Твоя жизнь теперь зависит от твоей осторожности. И от моего решения. Не дай мне пожалеть о нем.

И он развернулся, толкнув массивные створки ворот. Они отворились беззвучно, поглотив его темную фигуру.

Я осталась стоять на пороге, с колотящимся сердцем, сжимая в потных ладонях ручку своей убогой сумки. Предчувствие, тяжелое и сладкое, сдавило грудь.

Пугающее, головокружительное, опасное приключение только начиналось.

Ночь оказалась долгой и тревожной. Кровать, на которой я лежала, была непривычно мягкой, с вышитым покрывалом и подушкой, пахнущей лавандой, но сон не шел. Казалось, сама Академия дышала вокруг меня: каменные стены шептались, под сводами что-то шуршало, а где-то в глубине гулко отзывались древние артефакты. Словно я очутилась не в здании, а внутри огромного живого существа, которое изучало меня так же пристально, как я его.

Я ворочалась, натягивала одеяло до подбородка, но тревога не отпускала. Слишком много мыслей. Еще вчера я торговала зельями на пыльном рынке, а сегодня лежу в кровати Академии. Не по своей воле – по приказу самого Верховного Ректора. Все здесь казалось неправильным, чужим.

«Я не должна здесь быть», – твердила я про себя снова и снова. Но утро пришло неизбежно.

Коридоры Академии были холодны и ослепительно роскошны. К этому я не привыкла. Высокие стрельчатые арки, густые ковры, поглощающие шаги, витражи, отбрасывающие на пол разноцветные блики, дорогие мантии студентов – все это было бесконечно далеко от девчонки, что еще вчера ворошила грязь на рыночной площади.

Но больше всего ранили взгляды.

– Это она? – донесся приглушенный шепот из-за спины.
– Та самая, которую Ректор привел с рынка.
– Безродная. Интересно, как она умудрилась втереться?

Я ускорила шаг, стараясь не встречаться ни с чьими глазами. Взгляды липли к спине, словно мерзкая грязь, и я невольно вжимала голову в плечи, стараясь стать меньше.

Когда я добралась до аудитории, дверь захлопнулась прямо передо мной.

– Извини, мест нет, – пренебрежительно бросила высокая блондинка с серебряным значком старшего курса на мантии. Она смотрела куда-то поверх моей головы, будто я была пустым местом.
– О, а это ведь протеже Ректора, да? – ее губы искривились в язвительной улыбке. – Совет, видимо, решил поиздеваться над нами.
За ее спиной несколько студентов неприкрыто захихикали.
– Тебе бы лучше вернуться на рынок, торгашка. Здесь учат магов, а не торгашей.

Я прижала к груди свою потрепанную сумку, чувствуя, как жгучий стыд заливает щеки. Хотелось ответить. Хотелось крикнуть, что я не бездарь, что у меня получается хоть что-то… Но слова, как всегда, предательски застревали в горле. И я, повинуясь старой привычке, опустила глаза и выбрала молчание.

Первый урок превратился в настоящую пытку.

– Определите свойства кристалла, – сухо распорядился преподаватель, обходя парты и раздавая каждому прозрачный камень с мерцающим внутренним светом.

Остальные ученики легко активировали искры, кто-то даже вызвал переливы цвета. Я же сидела и тупо уставилась на свой камень, словно на обычный кусок стекла. Пальцы предательски дрожали, магия наотрез отказывалась отзываться.

– Совсем ничего? – бровь преподавателя язвительно поползла вверх. – По крайней мере, честно.

Смех, острый и унизительный, прокатился по аудитории. Я уставилась в стол, стараясь не видеть насмешливых лиц.

После занятий я сбежала.

Я шла по пустым коридорам, стараясь заглушить в себе эхо смеха и шепотков. Но вдруг за спиной стихли даже отдаленные шаги. Тишина стала… неестественной, звенящей.

Остановилась, замерла.

Воздух изменился, стал тяжелым. Кристаллические лампы на стенах мигнули, а на отполированном каменном полу проступили темные, маслянистые разводы. Пятна медленно складывались в сложные символы, вытягивались в причудливые линии, словно чья-то невидимая рука выводила древнее заклинание.

Я инстинктивно отпрянула к стене.

– Что это?.. – выдохнула.

Символы ожили. Они поползли по полу прямо ко мне, и ледяная волна страха пробежала по коже.

– Помогите… – прошептало что-то во мне само.

И в этот момент тишину прорезал холодный, хорошо знакомый голос.

– Что ты наделала?

Я вздрогнула и обернулась.

Эст’Кроу стоял в конце коридора. Высокий, недвижимый, словно статуя. Его глаза, серые и бездонные, отражали мерцание кристаллов, а фигура казалась такой монументальной, что заслоняла собой весь проход.

– Я… я ничего! Само появилось! – слова вырвались сбивчиво и слишком громко. – Я даже не знаю, что это…

– Замолчи, – он сделал шаг вперед.

Символы на полу мгновенно исчезли. Будто их и не было. Остался лишь холодный камень под ногами.

Он приблизился почти вплотную. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким и трудным для дыхания.

–С самого твоего появления Академия ведет себя странно, – тихо, но с отчетливой угрозой произнес он. – Случайность? Совпадение? Или…

Его пронзительный взгляд скользнул по моей шее, выискивая знакомый контур шрама, выглядывающий из-под воротника. Я машинально прикрыла его ладонью.

– Я ничего не делала, – прошептала я, и голос дрогнул. – Честно.

Он молчал. Слишком долго. Его молчание было тяжелее любого обвинения.

А потом раздалось тихо, но так, что каждое слово врезалось в память:

– Если ты скрываешь хоть что-то – Академия сама вытянет это наружу. Она не прощает чужаков и не терпит секретов. И тогда даже я не смогу тебя защитить.

Слово «защитить» прозвучало так неожиданно, что на миг стало почти теплом. Но его ледяной взгляд тут же вернул все на свои места.

Вечером я вернулась в свою комнату, дрожа от пережитого.

Но даже здесь, в четырех стенах, Академия не отпускала. Дверь захлопнулась сама собой с глухим стуком. Лампы мигнули раз, другой, а в зеркале, стоявшем в углу, на мгновение появилась и исчезла чужая тень.

Я прижала ладони к груди, ощущая бешеный стук сердца.

Мир, который я знала, исчез. Чердак, рынок, вечно недовольная тетка, грязные подолы платья – все это теперь казалось далеким и призрачным сном. А Академия жила, дышала, наблюдала. И с моим появлением здесь что-то изменилось. Что-то темное и незнакомое проснулось.

Ночь прошла без сна. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, где зыбкие тени от колышущегося пламени масляной лампы переплетались в гротескные, постоянно меняющиеся узоры. Каждый раз, когда веки тяжелели и пытались сомкнуться, в памяти вспыхивали яркие, обжигающие сцены из класса – багровое пламя, обрушившееся на учеников, их пронзительные крики, искаженные ужасом лица, и ледяной голос ректора, хлесткий, как удар кнута: «Кто ты? Что скрываешь?»

На рассвете, меня разбудил резкий, нетерпеливый стук в дверь.

– Вставай. Одевайся. – Голос Эст’Кроу звучал так же холодно и бесстрастно, как и прошлым вечером, не оставляя места для вопросов или промедления. – У нас работа. Три минуты.

Сердце бешено заколотилось. Я едва успела накинуть на себя простое шерстяное платье и темный плащ, схватить потрепанную сумку с самыми необходимыми вещами, прежде чем дверь распахнулась и он уже направился прочь по коридору, не удостоив меня взглядом, будто был уверен, что я последую за ним как привязанная.

Мы шли через еще пустые, погруженные в предрассветную тишину коридоры Академии. Наши шаги эхом отдавались от каменных стен, и мне казалось, что сами плиты пола прислушиваются к нам, затаив дыхание. Ректор двигался стремительно и беззвучно, и мне приходилось почти бежать, чтобы не отстать, чувствуя, как подошвы скользят по отполированному мрамору.

– Мы начнем с места преступления, – отбросил он через плечо, не оборачиваясь. – Ты покажешь мне каждый свой шаг вчерашний. Где стояла, что брала, к кому обращалась. Вспомнишь каждую мелочь. Ошибок быть не должно. Промедлений – тоже.

Я стиснула зубы, чувствуя, как сжимается желудок. Его тон не оставлял места для возражений, сомнений или страха. Но глубоко внутри, теплилась странная, слабая искра: он говорит со мной не как с преступницей, а как с... инструментом. Он верит, что я могу заметить то, что ускользнуло от его собственного, всевидящего взора.

Запах гари встретил нас еще на подходе к аудитории. Дверь была опечатана знаком, который растворился при одном взмахе руки ректора. Внутри царил хаос. Осколки стеклянных колб и хрупких склянок усеивали пол, сверкая в тусклом свете, будто хрустальный снег, впитавший в себя весь кошмар вчерашнего дня.

– Вспоминай, – приказал он, остановившись на пороге и жестом указав мне войти первым. Его глаза, казалось, сканировали каждую деталь. – С чего все началось? Где был твой стол?

Я, запинаясь, подошла к дальнему углу, где когда-то стояли мои скромные реторты, весы и ступка. Теперь это был лишь обугленный, почерневший каркас стола, лужи застывшего стекла и черные пятна на камне. Неужели после окончания урока здесь еще что-то произошло?!

– Вот здесь… Я все делала строго по инструкции. Готовила диагностикум, как и все. Только… – я замялась, снова переживая тот момент замешательства.

– Только? – его голос прозвучал тише, но от этого стал лишь опаснее. Он сделал шаг ко мне, и пространство вокруг него словно сжалось.

Я глубоко вдохнула, заставляя память работать.
– На моей полке был один лишний сосуд. Маленький, из матового стекла, без опознавательных знаков. Того, которого не должно было быть в стандартном наборе. Я... я подумала, что его забыл предыдущий ученик, и просто отставила в сторону.

С трудом разглядев среди обломков тот самый осколок матового стекла, я наклонилась и подняла его. Он был холодным на ощупь и все еще источал слабый, но зловещий металлический запах. На внутренней поверхности остался едва заметный белесый налет.

Эст’Кроу молча подошел ближе. Он взял осколок в руку, защищенную тонкой черной перчаткой, и поднес к глазам, внимательно изучая.

– Порошок Костяного Тумана, – тихо, почти про себя, произнес он, и в его голосе прозвучала не просто констатация факта, а нечто более глубокое – понимание, смешанное с холодной яростью. – Высушенный и перемолотый до состояния пыли. И его намеренно положили именно на твою полку. Зная, что ты его примешаешь.

Он медленно повернулся ко мне, и его взгляд был тяжелым.
– Значит, тебя подставили. Использовали вслепую. Или... проверяли. Устраивали стресс-тест для чего-то, что скрывается в тебе.

– Но кто? – сорвалось у меня, и голос прозвучал хрипло. – И зачем? Я ведь никто! Я ничего не значу! Я здесь… всего несколько дней…

Он внезапно наклонился так близко, что я ощутила легкое движение воздуха от его дыхания у самой щеки и уловила тонкий запах старого пергамента.
– Вот это, – прошептал он, и в его шепоте была смертельная опасность, – ты и должна узнать. Раскрыть. Показать мне.

Я инстинктивно отшатнулась, но он уже выпрямился и отвернулся, будто ничего не произошло, и решительно двинулся к выходу.

– Сегодня ты будешь моими глазами и ушами, – бросил он, уже из коридора. – Если действительно сумеешь видеть и слышать больше, чем обычные люди, возможно, у тебя еще есть шанс доказать, что ты не просто угроза. Что ты можешь быть полезной.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его слова звучали не как обнадеживающая поддержка, а как вызов. Как проверка на прочность. И я с ужасной ясностью понимала: он намеренно бросает меня в самую гущу бури, к тому, кто подстроил эту ловушку, – чтобы посмотреть, выживу ли я. Раскрою ли правду. Или сломаюсь.

Мы вышли из аудитории, и в тот момент, когда тяжелая дверь закрывалась за нашей спиной, из соседней арки донесся легкий, почти неуловимый скрип – как будто кто-то поспешно отступил вглубь тени. Я резко обернулась, сердце замерло в груди, но длинный коридор был пуст. Лишь колеблющийся свет факелов в железных держателях отбрасывал тени, и в воздухе витал едва уловимый, но стойкий запах – пряный, терпкий, совершенно незнакомый и оттого еще более зловещий.

– Что ты там увидела? – его голос прозвучал неожиданно тихо и прямо у меня за спиной.

Я вздрогнула и едва не вскрикнула от неожиданности: он не пошел вперед, а стоял и наблюдал за мной, следя за каждой моей реакцией.

– Кто-то... кто-то был здесь, – выдохнула я, все еще вглядываясь в пустоту коридора. – Подслушивал. И оставил после себя след... запах.

Эст’Кроу медленно прищурился, и в уголках его уст мелькнула тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку, но лишенного всякого тепла.
– Хорошо, – произнес он, и в его голосе прозвучало легкое, почти незаметное удовлетворение. – Кажется, у тебя все же есть глаза. И нос. Не совсем еще бесполезная вещь.

Я не знала, была ли это похвала, сарказм или новая, завуалированная угроза. Но впервые за долгое время леденящий страх внутри смешался с другим, незнакомым и оттого еще более острым чувством – всепоглощающим интересом.

И я с внезапно поняла: игра только начинается. И от того, как я буду играть, зависит не просто моя учеба, а моя жизнь.

После утреннего расследования в аудитории я чувствовала себя выжатым лимоном. Казалось, каждый нерв был оголен, а мысли путались в голове, отказываясь складываться в хоть кукую-нибудь логичную картину. Но Ректор, казалось, и не думал давать мне передышку. Его взгляд, холодный и оценивающий, говорил сам за себя: отдых – это роскошь, которую я не заслужила.

– Твоя следующая задача, – произнес он, остановившись передо мной в полутемном коридоре, – выяснить, кто мог иметь доступ к твоему рабочему месту и подбросить запрещенный ингредиент. – Он сказал это с такой же простотой, с какой кто-то другой мог бы поручить сходить за хлебом. – Сегодня во время обеда ты попробуешь разговорить студентов. Посмотрим, насколько ты умеешь не только болтать, но и слушать. А так же... слышать.

Его слова прозвучали как безжалостный приговор. Шпионить за однокурсниками? Вынюхивать, выспрашивать, подмечать тайные взгляды и невольные оговорки? Для меня, всегда предпочитавшей оставаться в тени, это было хуже любой пытки.

Столовая Академии, обычно ужасно шумная и полная жизни, в тот день встретила меня гробовой тишиной. Стоило мне переступить порог, как волна шепота моментально стихла, сменившись неловким молчанием. Десятки пар глаз уставились на меня. Одни отворачивались с демонстративным презрением, будто от прокаженной, другие, наоборот, смотрели с нездоровым, хищным любопытством, словно ожидая, когда же я окончательно сорвусь и представление продолжится.

Сжав зубы, я взяла поднос с безвкусной похлебкой и куском черствого хлеба и направилась к самому дальнему, пустующему столу. Он и до этого редко бывал занят, но сегодня вокруг него образовалась настоящая зона отчуждения.

Глотнув воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, я все же решилась на отчаянный шаг. Подойдя к группе студентов моего потока, сидевших неподалеку, я попыталась сделать свое лицо максимально нейтральным.

– Можно присоединиться? – спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

Они переглянулись, и в их глазах мелькнуло что-то неуловимое – тревога, раздражение, насмешка. Один из парней, коренастый брюнет с насмешливым прищуром, пожал плечами:

– Садись, если не боишься, что мы заразимся твоим… особым везением. Или ты принесла с собой еще немного того адского зелья?

Нервный, колкий смешок прокатился по столу. Горячая волна стыда и гнева ударила мне в лицо, но я сделала вид, что не заметила ни насмешки, ни унижения, и опустилась на свободный край скамьи.

– Я хотела спросить, – осторожно начала я, отодвигая тарелку, – вчера в аудитории… вы ничего необычного не заметили? Может, кто-то посторонний подходил к моему столу до начала занятия? Или кто-то вел себя… странно?

Ответом мне стало тяжелое, затянувшееся молчание. Одна из девушек углубилась в изучение узора на своей ложке, другой парень внезапно озаботился тем, чтобы аккуратно разобрать свой пирог на крошечные кусочки. Только рыжая девушка с россыпью веснушек по всему лицу вдруг язвительно хмыкнула:

– А ты сама-то уверена, что это не твоих рук дело? Может, тебе просто удобнее всех обвинить какого-то мифического «другого»? Уж очень вовремя у тебя все получилось – устроить спектакль и привлечь внимание самого Ректора.

Сердце болезненно сжалось в груди. Я открыла рот, чтобы что-то возразить, найти слова для защиты, но в этот самый миг с другого конца зала раздался оглушительный грохот, треск падающей посуды и приглушенный, переходящий в хрип крик.

Все повернулись на звук. Студент в темно-синей мантии старшекурсника лежал на полу, беспорядочно бьющийся в конвульсиях. Его тело выгибалось дугой, он судорожно хватал ртом воздух, а его лицо наливалось багрово-сизым оттенком удушья. Опрокинутый поднос валялся рядом, разбросав по полу остатки еды.

– Помогите! Кто-нибудь, помогите! – закричала девушка, сидевшая рядом, ее голос сорвался на визг. – Он задыхается! Он умирает!

На мгновение в столовой воцарилась паника. Все вскочили с мест, столпились вокруг, но никто не знал, что делать. Кто-то бестолково метался, кто-то звал лекаря, кто-то просто стоял в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от судорожно дергающегося тела.

В моей голове вдруг пронеслось одно-единственное, четкое и холодное слово: «Соберись!»

Какой-то внутренний переключатель щелкнул. Внезапная странная ясность накрыла меня, отодвинув страх и неуверенность. Я резко рванулась вперед, расталкивая замершую толпу, и опустилась на колени рядом с дергающимся телом.

Дрожащими, но уже на удивление послушными руками я расстегнула свою старую, потрепанную сумку и начала лихорадочно перебирать склянки и заветренные пучки трав, которые всегда носила с собой по привычке, оставшейся с рыночных времен.

Пахучие, чуть сморщенные листья дарморника – мощный спазмолитик. Крошка сухого, ломкого корня желтой руты – известный нейтрализатор большинства алхимических ядов. И немного густого, терпкого масла из семян морвины, чтобы резко расширить дыхательные пути и открыть дыхание.

Я высыпала все на дно перевернутой деревянной миски, добавила несколько капель воды из кувшина на ближайшем столе и начала быстро растирать пестиком, превращая в густую, горько пахнущую пасту.

– Держите его! Крепче! – скомандовала я двум ошеломленным студентам, и сама не узнала свой голос – низкий, властный, не допускающий возражений.

Парень еще бился в конвульсиях, но они сумели зафиксировать его голову и плечи. Я с силой разжала его стиснутые челюсти и влила ему в рот часть темной, пахнущей землей и горькими травами смеси. Остатки быстро растерла на его висках и на шее, где пульсировала набухшая вена.

Мгновение, показавшееся вечностью, ничего не происходило. Потом его тело снова выгнулось в последнем, особенно сильном спазме, дыхание прорывисто хрипнуло, вырвавшись наружу с ужасным булькающим звуком… и постепенно, очень медленно, начало выравниваться. Он закашлялся судорожно, мучительно, глаза закатились, но уже через минуту его грудь поднималась и опускалась более-менее ритмично, а страшный сизый оттенок с его лица начал медленно сходить, уступая место легкой бледности.

– Он… он жив, – пробормотал кто-то рядом, и в его голосе было неподдельное изумление.

Столовая замерла в абсолютной тишине. Все смотрели на меня – но теперь в их взглядах не было ни отвращения, ни ненависти. Только шок, недоверие и растущее изумление.

И именно в этот момент я внезапно ощутила, как по моей спине пробежал ледяной холодок. Слишком уж вовремя случился этот приступ. Слишком показательно. Слишком… удобно.

Мой взгляд инстинктивно метнулся ко входу. И я заметила его. Эст’Кроу стоял в дверях, неприметный и недвижимый, как темная статуя, опершись о косяк и скрестив руки на груди. Он наблюдал за всей этой сценой с самого начала. Его глаза, холодные и пронзительные, встретились с моими, и на его губах мелькнула быстрая, едва уловимая тень усмешки – хищной и удовлетворенной.

– Что ж, – произнес он, и его низкий голос легко прорезал гнетущую тишину зала, заставив вздрогнуть каждого, – кажется, у нашей главной подозреваемой обнаружился и неожиданный… спасительный талант. Как занимательно.

Я медленно выпрямилась, с трудом удерживая предательскую дрожь в ногах и руках. В его взгляде, пристальном и всевидящем, я прочитала сразу несколько вещей: мимолетное, скупое одобрение… и новый, куда более глубокий и куда более холодный интерес. Интерес не к жертве, а к инструменту.

Я не знала, кого я только что спасла. Не знала, была ли это случайность, ловко подстроенная ловушка или часть какого-то чудовищного плана. Но теперь одно было ясно совершенно точно: меня не просто проверяют. Меня испытывают на прочность. И ставки в этой игре становятся все выше и смертельно опаснее с каждой минутой.

После происшествия в столовой Академия изменилась. Не физически – стены по-прежнему возвышались величественными сводами, каменные плиты пола все так же звенели под шагами, а в воздухе витал знакомый запах старого пергамента, воска и настоек. Изменилась сама ее атмосфера, ставшая натянутой, как тетива перед выстрелом. Изменились взгляды, что скользили по мне в коридорах. Изменился шепот, что вспыхивал за моей спиной и затихал, едва я оборачивалась.

«Она спасла Карэма. Видела сама – он уже синел».
«Слишком уж быстро она нашла противоядие. Словно знала, чем его отравили».
«А может, это она и подсыпала? Чтобы потом героиней выйти?»
«Слышала, ректор ее покрывает. Неспроста».

Слухи росли, и каждый новый был злее, изощреннее предыдущего. Я чувствовала их на себе, словно невидимые колючки, впивающиеся в кожу. Но хуже всего было осознавать, что некоторые – и их было немало – искренне верили в эту гнусную ложь.

– Ты понимаешь, что ты натворила? – Эст’Кроу встретил меня в своем кабинете тем же вечером, едва я переступила порог.
Он стоял спиной у камина, где потрескивали и шипели странные зеленоватые угли, отливая его профиль в зловещих, мерцающих тонах. Свет от них ложился на его лицо резкими тенями, делая его еще более суровым и нечитаемым.

– Я… я просто пыталась спасти жизнь, – начала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. – Он умирал на моих глазах…

– Ты продемонстрировала всем и каждому, что обладаешь знаниями и реакцией, недоступными даже иным дипломированным алхимикам, – резко, словно ударом хлыста, перебил он меня. – Теперь тебя будут не просто ненавидеть или презирать. Тебя будут бояться. А страх, – самый опасный катализатор в этих стенах. Он рождает глупость, панику и неоправданную жестокость.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.
– Но ведь вы же видели! Он мог умереть! Разве спасение жизни – это преступление?

– Именно что видел, – холодно парировал он, и в его глазах вспыхнул ледяной огонь. – И теперь тот же вопрос задает себе каждый, кто был в той столовой: «Почему выжил тот, кого коснулась эта… девчонка с рынка?» Не «благодаря», а «почему». В их глазах твой поступок не акт милосердия, а часть неведомого им плана.

Я почувствовала, как щеки пылают от возмущения и бессильной злости.
– То есть я виновата в том, что не позволила ему умереть у всех на глазах?

– Ты виновата в том, что позволила всем заметить твой дар, – он сделал шаг вперед, и пространство кабинета словно сжалось вокруг нас. – Дар, о природе которого не знаешь даже ты сама. И теперь этим даром заинтересуются. Захотят использовать, контролировать или уничтожить. Ты стала не просто проблемой. Ты стала приманкой и мишенью одновременно.

Его слова висели в воздухе, давя тяжелее любых открытых обвинений.

– С завтрашнего дня ты начнешь собственное расследование, – продолжил ректор, его голос вновь стал спокойным.
– Какое расследование? – я с трудом подняла на него глаза, чувствуя, как нарастает паника.
– Ты выяснишь, кто имел доступ в аудиторию до взрыва. Кто подходил к твоему столу. Кто мог подбросить тебе те компоненты. И главное – зачем.
– Но… мне никто и ничего не скажет! Они меня ненавидят! – вырвалось у меня, голос снова предательски задрожал, – и презирают…
– Скажут, – в его тоне мелькнула стальная, почти язвительная нотка. – Если ты научишься не просто слушать, но и слышать. Как показали последние дни, ты можешь многое. Значит, сумеешь заметить и то, что они выдают непроизвольно, в интонациях, во взглядах, в мельчайших деталях поведения.

Он склонился ко мне, и я снова ощутила его дыхание – легкое, прохладное.
– Но запомни одно правило: не верь первому, кто проявит к тебе внезапную симпатию. В этих стенах у каждого свой интерес, своя игра. И уж тем более не доверяй тем, чья улыбка кажется слишком широкой, а помощь – слишком бескорыстной.

Я молча кивнула, хотя внутри все кричало и протестовало. Мне до слез хотелось выкрикнуть, что я не сыщик, не шпион и не пешка в чьей-то игре! Я всего лишь хотела учиться, стать алхимиком, как мать... раз выпал такой шанс. Но его взгляд, пронзительный и всевидящий, буквально пригвоздил меня к месту.

На следующее утро в Академии появились новые сплетни. Они был хуже, ядовитее.
– Говорят, это она сама и отравила беднягу Карэма. Чтобы отвести от себя подозрения после того взрыва.
– Ректор определенно покрывает ее. Или использует. Не зря же он таскает ее к себе в кабинет чуть ли не каждый день. Слышала, вчера допоздна задерживались…
– Может, она … ну, знаешь. Чем еще такая может заинтересовать Эст’Кроу?

Сердце сжалось от едкой обиды. Слухи ползли быстрее чумы, отравляя все вокруг. За завтраком в столовой ко мне неожиданно подсел черноволосый парень с старшего курса, с хитрым, пронырливым взглядом и слишком беспечной улыбкой.
– Слушай, Илия, – начал он, понизив голос до доверительного шепота и бесцеремонно усаживаясь рядом. – Я кое-что знаю. Видел, кто крутился около твоего рабочего места в лаборатории до начала занятий.

Я замерла, ложка остановилась на полпути ко рту. Неужели так просто? Первая же зацепка?
– Кто? – выдохнула я, стараясь не выдать внезапно вспыхнувшей надежды.

– Эээээ..., не все так просто, – он сделал многозначительную паузу, его глаза бегали по моему лицу, выискивая реакцию. – Имя назвать – дело нехитрое. Но это опасно. Могут и меня подставить, если узнают, что я болтаю. – Его губы растянулись в широкой, неестественной улыбке. – Может, встретимся вечером, когда стемнеет? В старом саду за западной башней. Там уединенно, никто не помешает. Все и расскажу.

Слова Эст’Кроу вспыхнули в памяти ярким предупреждающим знаком: «Не доверяй тем, кто улыбается слишком широко».

Сердце ушло в пятки. Это была ловушка. Тактичная, приглашающая, но ловушка. Однако отступить – значило признать поражение, показать слабость и, возможно, навсегда упустить шанс узнать правду.

Я заставила свои губы растянуться в подобие благодарной улыбки.
– Конечно. В старом саду. После вечернего звонка.
Парень кивнул, слишком бойко и удовлетворенно, будто мы только что заключили сделку, и удалился, насвистывая какой-то беззаботный мотивчик.

А у меня внутри все сжалось в ледяной, тяжелый ком. Я знала – это ловушка. Но надо было идти. Потому что отказ ничего не менял. Если я хотела доказать свою невиновность, если я хотела выжить в этой паутине лжи и интриг, мне придется играть по их правилам. Идти до конца.

И в тот самый миг, глотая комок страха, я с пугающей ясностью осознала: чья-то невидимая, могущественная рука действительно ведет эту сложную, многоходовую игру. И Эст’Кроу был прав на все сто. Я больше не просто неудачливая ученица. Я стала чьей-то целью. Разменной монетой. Или призом.

Но я совершенно не понимала… почему я… простая девушка с рынка. Но в какой-то момент задумалась, а может я совсем не спроста попала в эту Академию?

Сад за западной башней был забытым уголком Академии, словно вырезанным из другого времени и пространства. Запущенный, одичавший. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь спутанные ветви деревьев, дробило свет на тысячи искривленных лучей, окрашивая все вокруг в багровые и лиловые тона. Алые розы, растущие у беседки, походили на застывшие брызги крови, а белоснежные лилии у пруда – на надгробные изваяния.

Я пришла раньше условленного времени. Нарочно. Сердце колотилось, его стук отдавался в висках оглушительным барабанным боем, заглушая шелест листьев под ногами. Слова Эст’Кроу звенели в ушах навязчивым эхом: «Не верь тем, кто улыбается слишком широко. В этих стенах у каждого свой интерес».

Черноволосый парень появился минут через десять. Его шаги по гравийной дорожке были быстрыми, нервными, но на лице красовалась все та же широкая, беззаботная улыбка. Слишком натянутая.

– Ну вот и встретились, – произнес он, подходя так близко, что я почувствовала запах его одеколона – дешевого и резкого. – Рад, что ты решилась. Значит, правда тебе дорога.

– Ты сказал, у тебя есть имя, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно. – Назови его.

Он огляделся по сторонам с преувеличенной осторожностью, затем придвинулся еще ближе, понизив голос.
– Это сделал один из старшекурсников. Из клана Вэйленов. Но если я назову его имя громко, мне не жить. Они сожрут меня заживо.

– Тогда зачем ты позвал меня сюда? -- настородилась я. -- Чтобы просто напугать?

– Чтобы помочь, – его глаза сверкенули. – Видишь ли, у меня есть кое-что... вещественное. То, что докажет твою невиновность. Ну, или чь.-то еще вину.

Он достал из под мантии неболшой сверток из темной ткани и развернул его. На ладони лежал матовый флакон – точная копия того, что разбился в лаборотории.

– Это... – я невольно шагнула вперед.

– Тот самый сосуд из которого сыпали порошок, – торжественно закончил он. – Я нашел его у стелажа в аудитории, недалеко от твоего стола. Решил подобрать. Такая находка всегда пригодится.

Сердце заколотилось быстрее. Это была зацепка! Настоящая!

– Отдай его мне, – сказала я, пытаясь не показывать волнения. – Или пойдем вместе к ректору, ты расскажешь ему, где нашел это.

Парень усмехнулся, завернув флакон обратно.

– Ох нет. Не так быстро. Видишь ли, я рисковал подбирая его. Могли заметить. Это стоит определенной компенсации.

– У меня нет денег, – холодно ответила я.

– Нет? Очень жаль... Придется найти... Иначе я скажу ректору, да и всем остальным, что сам лично видел, как ты принесла этот флакон и высыпала содержимое в ступку. Может намеренно, а может по дурости... да, возможно меня пожурят за то, что не рассказал сразу, но тебя... тебя выкинут отсюда с позором! Вернешься на свой рынок с клеймом неудачницы! Хотя казалось бы.... куда еще хуже, чем есть сейчас.

Я сделала шаг назад.

– Знаешь... – сказала я тихо, – есть одна деталь. Тот самый белый порошошок, следы которого я заметила тогда... был не только в колбе. Он был у тебя на рукаве. На правом. У самого манжета. И если это заметила я... то думаю ректор тоже мог обратить внимание.

Лицо парня резко побелело. Натянутая дружелюбная улыбка исчезла, обнажив злобу и панику.

– Ты врешь! – прошипел он, – Ничего ты не могла видеть!

– Ну знаешь, тоже самое я могу сказать и про тебя. Отплатить той же монетой! Кому поверит ректор? Как думаешь?

Он сделал резкий выпад ко мне, его рука сжалась в кулак.

Но в тот самый миг, когда он был готов схватить меня, воздух вокруг вздрогнул.

Раздался громкий, сухой хлопок, словно лопнула огромная струна. Невидимая сила отшвырнула черноволосого студента в сторону, как тряпичную куклу. Его тело с глухим стуком врезалось в ствол старого дуба и обмякло, рухнув на землю без сознания.

Я застыла на месте, сердце бешено колотилось. Медленно, как в дурном сне, я обернулась на источник этого леденящего душу звука.

Из густой тени кустов, словно сама тьма, принявшая форму, вышел Эст’Кроу. Он был безмолвен и недвижим. В его руках не было видно оружия, но от всей его фигуры веяло такой нечеловеческой мощью и холодной яростью, что любое оружие показалось бы игрушечным. Его глаза, темные и бездонные, горели стальным огнем, устремленным на распростертое тело.

– Я предупреждал тебя, Илия, – его голос был низким, глухим. – Улыбка – самый простой и потому самый популярный камуфляж для предателей и трусов.

Я инстинктивно прижала руки к груди, пытаясь скрыть их предательскую дрожь.
– Вы… вы следили за мной? – выдохнула я, чувствуя смесь облегчения и нового, еще более глубокого страха.

– Я наблюдал, – поправил он холодно, на мгновение переведя на меня свой пронзительный взгляд, прежде чем снова устремить его на студента. — И ждал, когда ты сама сделаешь первый логический вывод. Когда включишь не только сердце, но и голову.

Его глаза встретились с моими – все такие же ледяные, испытывающие, но в самой их глубине, казалось, мелькнула крошечная, едва уловимая искра… уважения? Признания?

– Похоже, ты способна на большее, чем просто варить зелья, Илия. Ты умеешь видеть. Теперь осталось научиться предвидеть.

Черноволосого студента моментально и бесшумно унесли появившиеся из ниоткуда стражи Академии в темных мантиях. Никто не произнес ни слова объяснений, не было ни криков, ни споров. Все произошло с пугающей, отлаженной быстротой. Но я понимала: этот парень был лишь пешкой. Орудием в руках кого-то гораздо более могущественного и скрытного.

Когда мы с Эст’Кроу остались одни в опустевшем, погружающемся в сумерки саду, он задержал свой тяжелый взгляд на моем лице на секунду дольше обычного.
– Тебя хотели сломать. Проверить, насколько легко ты поддаешься давлению, насколько голодна по правде, чтобы совершить глупость.

– И что теперь? – спросила я, не в силах больше выносить эту давящую тишину.

Он чуть наклонил голову, и в его взгляде что-то сместилось.
– Теперь ты официально становишься моей проблемой. И моим проектом. А это значит, что ты отныне под моим личным наблюдением. Постоянным. Без выходных.

И эти слова, произнесенные с ледяной, бесстрастной прямотой, отчего-то прозвучали в тишине старого сада не как угроза, а как самая странная и пугающая клятва, которую я когда-либо слышала.

– Ты можешь идти. И уж пожалуйста, постарайся больше не попадать в неприятности, – это звучало скорее как приказ, чем просьба.

Он развернулся и исчез во тьме, словно его тут и не было.

Постораясь успокоится, я с трудом уняла дрожь, которая полностью меня охватила, после его ухода и направилась обратно в Академию.