Под звон клинков, под шепот страсти

Краткий и, пожалуй, заурядный эпизод бала в Виндзоре, показанный глазами одной весьма незаурядной дамы…

«Я надевал их всего один раз, это было неделю тому назад, на королевском балу в Виндзоре. Графиня Винтер, с которой я до того был в ссоре, на том балу явно искала примирения. Это примирение было лишь местью ревнивой женщины. С этого самого дня она мне больше не попадалась на глаза»

А. Дюма, «Три мушкетера»

Милорд Бекингем не из тех, от кого ждешь неожиданностей — «сладкая женушка» покойного короля Якова, смазливое самовлюбленное ничтожество. Такие типы предсказуемы, хоть и горазды на подлости, и иметь с ними дело не слишком приятно, зато легко.

Отправляя меня в Лондон, монсеньор предполагал, что Бекингем нацепит подарок французской королевы на первый же бал — и не ошибся. Конечно! — что такое честь дамы сердца против возможности похвастать одержанной победой? Милорд не из тех, кому достаточно памяти об успешном свидании, кто упивается любовью, не раскрывая ее посторонним. Ему важно утвердиться в чужих глазах, перекрыть былую славу «королевской женушки», чересчур громкую и скандальную, победами над женщинами. Алмазные подвески, тайный подарок венценосной возлюбленной, вызывающе сияли на плече героя-любовника и каждым из дюжины камней, каждой сверкающей гранью кричали о наставленных Людовику ветвистых рогах.

Бекингем сиял не хуже королевских алмазов. Некоторое время я наблюдала за ним издали и довольно скоро убедилась: романчик с французской королевой отнюдь не превратил нашего записного ловеласа в страдающего похвальной верностью однолюба. Скорее наоборот, блистательная победа придала ему уверенности, и милорд флиртовал напропалую. Сознание собственной неотразимости читалось в каждом его движении, в каждом лениво-небрежном взгляде на очередную даму, а уж тон, которым он отпускал комплименты!..

Попавшись ему на глаза, я улыбнулась и опустила взгляд. Этого хватило — милорд пошел на приступ. То ли позабыл, как я прежде высмеивала его попытки «взять мои бастионы», то ли решил, что какая-то ничтожная графиня не устоит там, где пала блистательная королева. Что ж, не стану его разочаровывать.

— Ах, милорд, сегодня вы так неотразимы, что я боюсь оставаться с вами рядом, — я подала ему руку и позволила увлечь себя в торжественные фигуры аллеманды.

Не люблю танцевать, но тем лучше — проще сосредоточиться, когда сиюминутное удовольствие не отвлекает от цели. Мой кавалер надувался и пыжился, я подыгрывала ему томными вздохами и быстрыми взглядами, и удивительно ли, что, едва закончив танец, он увлек меня в сад. «Любоваться скульптурами» — чем не повод?

Я позволяла целовать себе руки и уклонялась от большего, пока милорд наконец не вспыхнул:

— Вы дразните меня, графиня, снова дразните!

— Ах, вовсе нет, — я испустила вздох столь горестный, что могла бы разжалобить мраморную Диану, гордо смотревшую поверх наших голов. — Но вы, милорд, вы так жестоки! Все говорят о вашей победе, о том, что ваше сердце занято! Разве могу я соперничать с той…

— О, молчите! — на этот раз я не стала уклоняться от жарких поцелуев, лишь прикрыла глаза и, словно без сил, опустилась на мраморную скамью. Бекингем радостно навалился сверху. Усы и бородка щекотали мои щеки, похотливые руки облапили грудь и опустились ниже. Зашуршали юбки, я поерзала, находя более устойчивое положение, и томно вздохнула.

От Бекингема пахло духами, но, к счастью, ветерок и ночная свежесть делали сладкий аромат не таким удушливым. Не люблю сладкое. К мужчинам это тоже относится.

Мне по душе хищники, этот же тянул разве что на гиену. Однако работа есть работа, и я давно приучила себя находить удовольствие в поручениях монсеньора. Сейчас удовольствий был целый букет. Осознание своей власти — я и не сомневалась, что на укрощение Бекингема мне хватит четверти часа, но убедиться в собственной правоте всегда приятно. Женское тщеславие — все же я уделала королеву Анну, и, не скрою, довольно забавно оказалось представлять ее на своем месте. Надменная испанка, стонущая под ерзающим, сопящим, рычащим и всячески изображающим страсть блудливым кобелем — недурно для королевы. Впрочем, льстивые язычки некоторых дам втихомолку называли милорда жеребцом, и я убедилась, что за дело. Женское удовольствие, то самое, которое называют низменным, плотским, презренным, он доставить умел. Я отпустила себя, отдаваясь почти животной страсти, разрешая себе получить наслаждение от мужских крепких объятий, от жадных поцелуев, терзающих грудь, от проникшего в мою плоть мужского естества. Что ж, у меня давно не было мужчины, а природа требует свое.

Бекингем оказался неутомим. Я успела дойти до пика, пережить миг наивысшего наслаждения, расслабиться, едва не уплыв в страну грез, и вновь возбудиться, а он все вбивался в меня, царапая и натирая нежную кожу бедер золотым шитьем на штанах, лизал и целовал грудь, шею, плечи, бормотал о том, как я прекрасна и как он счастлив, что я наконец снизошла к его нестерпимым мучениям. Совсем недалеко гремела музыка, слышались голоса, и от мысли, что кто угодно может наткнуться на нас, увидеть в столь компрометирующей позиции, удовольствие стало вдруг почти невыносимо острым. Я застонала и в этот самый миг почувствовала в себе горячее семя, как будто мой стон стал последней каплей, переполнившей чашу наслаждения для Бекингема.

Он обмяк, и я, легко обвив его шею одной рукой, другой аккуратно срезала ленту с двумя сверкающими бриллиантами. Если заметит, могу сказать, что захотела иметь свидетельство победы над королевой Франции. Хотя как раз сейчас, измотанный любовным марафоном, он не заметил бы, даже срежь я всю дюжину…

— Ах, графиня, как вы горячи, — пробормотал Бекингем, ерзая в попытке подняться. Я выгнулась, словно невзначай потерлась об него грудью, обвила шею теперь уже обеими руками и прошептала на ухо:

— Разве я смогла бы остаться холодной в объятиях столь жаркого мужчины, о милорд… Однако помогите же мне встать, нас в любой миг могут увидеть!

Получив свое — во всех смыслах, — я не желала оставаться рядом с Бекингемом и минуты лишней. И дело даже не в том, что монсеньор ждал результатов моей миссии и нужно было спешить. Просто сладкое хорошо в меру. Милорд Бекингем явно чувствовал нечто похожее: он тоже получил от меня то, чего желал, а в бальных залах еще столько не осчастливленных его благосклонным вниманием дам! Поэтому, быстро приведя одежду в порядок, мы разошлись ко взаимному удовлетворению.

Меня ждал корабль, ждала Франция, ждал монсеньор. Милорда Бекингема ждали танцы. Каждому свое, не правда ли? И все же, бросив прощальный взгляд на залитый праздничными огнями Виндзор, я не отказала себе в удовольствии прошептать:

— Когда-нибудь, милорд, вы дотанцуетесь!