Подменыш на счастье

-Истину тебе глаголю, Бажен! Нечистое это дитя! Да и не дитя может вовсе…

- Ты, Марфа, языком не мели, да напраслину не возводи! Знамо мне, что не привечала ты сестрицу мою Всеславу, вот теперь и на дитя её взъелась. Да разве ж правое это дело на младку двухдневную нечистоты лить?!

- Что ж ты, Бажен?! – зачастила женщина, - неужто провинилась я пред тобой чем, чтоб меня в такие черноты курнать[1]?! Сколько лет живем душа в душу… Да неужто ж я брехала тебе когда или может базланила[2] понапрасну?! – на последний словах голос женщины дрогнул, резко развернувшись к печи, она стала споро вынимать дымящиеся котелки, не забывая при этом жалобно утирать глаза уголками богато расшитого плата.

- Ну, полно тебе, Марфушка! – проговорил присмиревший муж, нежно обнимая обиженную жену. – Знамо дело и не брехала, и не базланила… Да только дитя это моё кровное, как же я её… - на последних словах голос мужчины дрогнул.

- А о своих родимых кровинушках ты подумать не хочешь?! У нас их, вон: пятеро на лавках, да шестой на подходе. А это… - осеклась она, бросив хмурый взгляд на плетеную люльку, мерно покачивающуюся в иглу избы, - может и не кровь твоя вовсе. Ведаешь ведь, - повысила она голос, видя, что муж горячо хочет ей что-то возразить, - что коль права я, все беды земные на наши головы свалятся! От подменышей добра только баламошки[3] и ждут.

- Ишь чего удумала! Подменыш… - понизил голос Бажен, бросив взгляд на розовощекого младенца в люльке, - на лбу ты у неё это что ль вычитала?!

- И читать не надобно, - взъярилась женщина, - ты только глянь на неё: в первый день горланила как лихо брюхатое, а теперь и голоса не кажет, все глазенками своими водит. Да где ты видал, чтоб у двухдневки взгляд как у старого филина был?!

- Филина… - усмехнулся мужчина, задумчиво почесав бороду, - скажешь тоже… Дитя без матки с первых минут жизни, а ты ей то на крик, то на молчание пеняешь…

- Дак ежели бы только это... - всплеснула руками недовольная жена и стала перечислять, загибая пальцы, - курица в хлеву сегодня сдохла, гусыня на ноги села, того и гляди вслед за пернатой отправится, а корова и кружки молока не дала на утренней дойке. Скажи мне сам, бывало ли такое у нас прежде?!

- Знамо дело не бывало, - спокойно проговорил Бажен, - да только дитя в этом винить не позволю!

- Вот! - вскричала женщина, схватив глиняную кружку, - и что я говорила? – всунув посуду под нос мужа, Марфа заголосила:

- Скисло молоко-то… Кислое… - скривилась женщина, - а ведь утрешннее… Где ж видал ты, чтоб парное молоко за пару часов в простоквашу превращалось?!

- И впрямь кисляк, - задумчиво проговорил мужчина, пригубив напиток, - может спутала ты чего, старое взяла? – неуверенно протянул он.

- Самому не смешно? – усмехнулась женщина, уперев руки в боки. - У меня в хозяйстве всё под учетом. Подменила племянницу твою нечисть, как пить дать… - задумчиво заключила Марфа. - А может сестрица твоя и сама с нечистивцами дружбу завела: то и дело ж в лес бегала, будто ей там медом мазано. Может с какими шишигами[4] и спуталась, да дитя… - осеклась женщина, бросив судорожный взгляд на мужа.

Желваки ходили на крупном, будто вытесанном из камня, лице Бажена. Густые темные брови, сурово нависали над стальными глазами, метающими молнии.

«Что сам Перун…», - испуганно подумала Марфа, некстати вспомнив про образок бога, найденный ею в далеком детстве под бабкиными полатями.

«Будто с него лик писали», - мелькнула нежданная мысль, вызвыв рой мурашек на теле женщины.

Сейчас разъяренный муж мало походил на её доброго и нежного Бажена, всем своим видом отражая громовержца и вершителя судеб людских.

- Сестру с грязью мешать не дам! – громогласно пророкотал мужчина. - Всеслава – сестра мне любимая… была… - помолчав несколько мгновений Бажен продолжил:

- Знаешь же, мертвых с грязью мешать дело последнее, а на живых клеветать, только к Маре[5] взывать!

- Знаю-знаю, любушка мой, как уж не знать?! - затараторила Марфа испуганно. - Бесы! Ой, бесы окаянные… Путают, голову крутят, воду мутят…

Женщина начала судорожно метаться по избе: спешно протёрла стол от несуществующей грязи, села за прялку, споро крутанув веретено, вскочила, и, схватившись за ухват, бодро подскочила к печи, но увидев, что та уже пуста, устало опустилась на лавку.

- Крутят черные, Бажен, - прошептала она, - водят и потешаются поди… Не хотят свое черное чадо губить, головы нам так и норовят задурить…

- Снова здорова! – гаркнул муж, ударив по столу, натруженной годами работ в полях, рукой. - Пустые все твои слова! Пока сам воочию не увижу нечисть, то и про подменышей в моем доме гутарить не смей!

- Так я и говорю, - проворковала жена, - проверить бы надобно. Может, нечай, и я с брюхатости умом осиротела…

- То-то же, - заключил довольный мужчина, - глядишь, и я тебя стрыгой[6] злобной нареку, коль щи снова пересолишь. Да кто ж поверит мне?!…

- Ну ты и сказанул... - неискренне засмеялась женщина, пытаясь скрыть обиду, - стрыга… В одном ты прав, Баженушка, проверить надобно. Слыхала я в Яром логе, бабка одна живет. Волыней вроде кличут. Уж слава о ней вперед неё бежит: гутарят, ни одного подменыша изгнать бралась, да и дитят утасканных ворощала… Может племянница твоя еще не запозднилась, и назад воротить её смогем. Коль действительно она подменышем окажется… - поспешила смягчить свою речь Марфа, бросив быстрый взгляд на суровое лицо супружника.

Не сказав ни слова, Бажен вышел из избы, громко хлопнув дверью. Через некоторые время со двора выехала старая скрипучая телега, запряженная измотанной хромающей кобылой.

-Ннно, - причмокнул Бажен, подхлёстывая медлительную лошаденку, - Пшшла, родная! Да поживее!

Вышедшая на порог Марфа провожала довольным взглядом широкую спину мужа, пока он не скрылся за крутым поворотом деревенской дороги, ведущей аккурат в Ярый лог.

Положив руку на свой торчащий живот, женщина счастливо улыбнулась.

5 часов спустя

- Ну и где подменыш? - прокаркала старуха, переступая порог деревянной избы. - В такую даль тащили мои старые кости... - зло бросила бабка Волыня, шаркающими шагами направляясь прямиком к люльке с ребенком.

- Хм, - глубокомысленно произнесла карга, окинув полуослепшим взглядом младенца.

- Вон все пошли! - повернулась к супругам бабка, гаркнув так, что ребенок в люльке недовольно зоворочался и захныкал.

Вошедший в избу сразу же после гостьи Бажен, опешил от наглости старухи и замер, пытаясь решить, стоит ли с ней артачиться…

- Конечно-конечно... - начала раскланиваться Марфа, облачаясь в овечий тулуп.

-Яйцо мне оставь, - приказала Волыня, буравя взглядом спокойное дитя.

- Вот куриное… вот гусиное…, - затараторила хозяйка, доставая из ивовой корзины, два яйца. - Покрупнее и помельче, какое лучше не знаю же…

- Ох и дура! - устало вздохнула бабка, вырывая из рук женщины яйца, - пшли вон, кому сказала!

Марфа стрелой помчалась из дома, не успев даже полностью облачиться в овчину. У входа она схватила мужа за руку, пытаясь выдворить из дома и его.

- Не гневи! - шептала она, усиливая напор.

Бажен не шелохнулся. Какое-то время он буравил грозным взглядом, привезенную им же самим не то знахарку, не то ведьму. Однако вскоре сдался под напором жены, тяжело вздохнул и, бросив последний взгляд на младенческую люльку, вышел вслед за Марфой.

Будто во сне стоял мужчина на пороге собственного дома. Терзающее чувство надвигающейся беды неотвратимо оседало на языке могильной горечью.

-Эй! - вторгся в его печальные думы, тихий голос жены. - Подь сюды. Неужто неинтересно?

Марфа громоздилась на березовом пне аккурат под окном, расположенном напротив печи.

-Бажен! Погляди! Что там? Не вижу ни беса… Вот же ш хобяка[7] клутоногая… - выругалась женщина, пристав на цыпочки и едва не опрокинувшись со злосчастного пня.

-Буде, задор-баба! – поймал неуёмную жену Бажен, подходя к окну.

Некоторое время в доме была лишь тягучая тишина, да время от времени раздавалась тяжелая шаркающая поступь Волыни.

-Ну что там? Что делает она? - нетерпеливо прошептала Марфа.

- Да кто ж там разберет? - пробормотал нахмурившись Бажен, - воду в яичной скорлупке что ль на печь ставит?…

Удивленный вздох супруги, заглушил надтреснутый временем старческий мужской голос, громом средь ясного неба разорвавший тишину избы:

- «Я стар, как древний лес, а не видал еще, чтобы готовили в скорлупе яйца!».

- И не то еще увидаешь… - каркающе засмеялась бабка, хлопнув в корявые ладоши.

В тот же миг дом наполнил ужасный, пробирающий до мурашек, вой.

- Ох, батюшки! - выдохнула женщина и повалилась на мужа, пытаясь успокоить, норовящее выпрыгнуть из тела сердце.

Прижавший к себе вялое тело супруги Бажен, с печалью в сердце вслушивался в надрывный плач младенца.

Некоторое время спустя в доме, где витал тошнотворный запах горелой плоти, и только боги ведают чего еще, над Баженом кудахтали две женщины.

- Понимаешь же, что должно… - заглядывала мужу в глаза Марфа.

- Да поскорее... - вторила ей седая карга, хмуря редкие брови, - не то беды на головы всей семьи накличешь…

- Избавиться надобно…

- Не тяни …

Бажен лишь молча слушал причитания женщин и задумчиво обводил взглядом углы своей хаты. Первый раз в жизни дома ему было неуютно и тоскливо.

Скинув с себя оцепенение, он сделал шаг к люльке, опустив взгляд на уже не плачущего, а из последних сил всхлипывающего младенца. Бажен опешил:

- Это что? - нахмурил он темные брови, указав пальцем на вздутый розовый крест, клеймом очерняющий нежную кожу левой руки дитенка.

- Дык, испокон веков нечисть каленым железом метят, - прокаркала Волыня, отшатнувшись от грозного взгляда мужчины.

- Нечисть это... Зло! Не племянница она тебе, а подменыш злобный. Нет твоей кровинушки больше, помяни мое слово! А коль от этой черни не избавишься, на муки всех детей своих обречешь! Обречешь, помяни моё слово! - затараторила бабка и с опаской протянула мужчине нож.

- Не буду я свой дом кровью младенца, хоть и нечистого окроплять, - отвернулся от ножа Бажен, склоняясь над люлькой и подхватывая дитя.

- Что ты удумал?.. - ошарашенно прошептала Марфа.

- В лес снесу, там и разберусь с ней. Одеяло дай, - обратился мужчина к жене, - путь неблизкий.

Податливая супруга стрелой бросилась к печи, чтобы стянуть с неё свое девичье приданное: гусиное одеяло, да резко остановилась.

- Не дам! – взъерепенилась женщина, быстро поняв, что в одеяло муж собирается кутать ребенка.

- Своим не хватает, а ты хочешь на нечисть извести… Да она-то поди и не мерзнет вовсе... А уж коль так, и лучше будет: окочурится по дороге, и руки марать не придется…

Бросив усталый взгляд на жену, мужчина молча вышел из дома, схоронив маленькое тельце дитя под полами волчьего зипуна.

Бока бедной лошади ходили ходуном, ноги то и дело заплетались, норовя окунуть печальную морду их владелицы в густую снежную массу. Даже во времена своей молодости бедная кобыла Тырка не преодолевала за один день столько верст.

- Пшла, милая! Но! - подгонял её Бажен, стараясь не обращать внимание на приближающийся волчий вой.

Метель с каждой минутой набирала обороты, все сильнее и сильнее бросая в глаза путникам острое ледяное крошево.

- Пррру, стой! - наконец, приказал мужчина, спрыгивая с телеги прямо в глубокий сугроб.

Младенец, пригретый теплом мужского тела, недовольно завозился.

- Тише-тише... - успокаивающе произнес Бажен, ловя себя на мысли, что вряд ли нечисть нуждается в утешении.

Впереди, прямо среди заснеженного леса, расположилась малая полянка, на которой серым пятном выделялись большие камни.

- Вот она... - подумал мужчина, - бесовская столовая - место силы всей нечисти и хвори. Неспроста говаривают, что вся нечисть собирается здесь на пирушки.

- И правда - нечистивое место… - прошептал Бажен, обводя взглядом голые камни. - Всюду сугробы, а тут нема…

Расстегнув свой зипун, мужчина аккуратно достал сонного младенца. Лунный свет осторожно пробежался по темным редким волоскам на макушке дитя, заставив сердце мужчины тоскливо сжаться.

Медленно Бажен поднес ребенка к самому большому камню, расположенному в центре.

- Чуднó… - подумал про себя мужчина, - будто и впрямь каменный стол да стулья…

Бережно уложив на холодный камень младенца, мужчина, не выдержав, отвел глаза от недовольно барахтающегося подменыша.

- Не убью я! Не убью! - словно в бреду шептал он. - Ваше дитя жизни лишать не стану, и вы мое не лишайте! Воротите племянницу мою… Слышите??? - с каждым произнесенным словом, голос мужчины становился все громче и громче.

- Воротите дитя! Дочь Всеславы, сестрицы моей! Заклинаю! – надрывно прокричал Бажен, срывая голос.

Слезы покатились из глаз сурового мужчины. Не замечая ничего вокруг, он медленно развернулся и побрёл к своей измотанной кобыле.

Забравшись в телегу, он как присказку повторял лишь одно слово:

- Воротите…

Подстегнутая лошадь, похрапывая снова начала устало тянуть опостылевшую телегу, как вдруг Бажен яростно спрыгнул в снег и, на ходу стягивая с себя зипун, бросился к камню, с недовольно кряхтящим младенцем. Закутав малое тельце в нагретый его телом волчий мех, он пару секунд смотрел на девочку, а затем стремглав кинулся к многострадальной телеге.

- Прости дитя... - прошептал он, подгоняя кобылу, - прости Всеслава! Не уберег…

Занятый своими печалями, мужчина не заметил, как за его спиной, обступив камень, над младенцем склонились три тонкие женские фигуры в одеяниях цвета первого снега.

- Мда, трапеза сегодня скудна, - протянула первая судженица[8], разглядывая ребенка.

- Лишь младенчик… Да и тот ни то, ни се... - протянула вторая, приоткрывая полу мужского зипуна, - дева… - радостно завопила она, - уже устала я от этих крикливых мужичков…

- На то она и зима, чтоб мужей миру давать да их силой спящей наделять, - заключила третья, проведя полупрозрачной рукой по мягкому пушку на головке ребенка.

Тишину морозной ночи, разорвало звонкое младенческое чихание.

- А она с характером... - рассмеялась первая судженица.

- Далеко пойдет...- подмигнула вторая.

- Сирота… - задумчиво протянула третья, - несчастья с рожденья вкушающая… Одарить её надобно, сестрицы, негоже младой душе без судьбы по миру неприкаянно мотаться.

- Знамо дело... - послышался единый хор женских голосов.

- Одарю-ка я тебя долгой жизнью! – громко произнесла одна из суджениц и плавно дотронулась мерцающей дланью до маленькой головки.

-Дева без любви, что роза без воды... - нараспев произнесла другая и повторила ритуал своей сестры.

- Столько несчастья познавшая в первые дни, дарую дитяте бесконечные годы счастья…

«Счастья, счастья, счастья» подхватила озорная вьюга и понесла весть над опушками вековых деревьев.

- А теперь, сестрицы, оставим малышке наш последний дар... - задумчиво произнесла одна из сестер.

Три женские фигуры, взявшись за руки, окружили младенца. На мгновение ночной лес озарился вспышкой белого света.

Вскоре ночь вновь погрузила дикий лес в кромешную темень. Вьюга пела свою заунывную песнь, устало вторили ей, надрывая голодные глотки, тощие волки, и лишь яркая луна опустила свой любопытный взор на большой серый камень в окружении младших собратьев.

Камень был пуст...

[1] Курнать – окунать.

[2] Базланить – орать, болтать, нести чепуху.

[3] Баламошка - полоумный, дурачок.

[4]Шишига - злобный дух, обитавший рядом с лесными озёрами и болотами.

[5] Мара -славянская богиня зимы и смерти.

[6] Стрыга – упырь.

[7] Хобяка – очень неуклюжий или неловкий человек.

[8] Судженицы – мистические существа женского пола, определяющие судьбу ребенка при рождении.

Святобор

Дневная духота, наконец, сменилась ночной прохладой. Остывающая земля щедро одаривала лес запахами распаренных трав и цветов.

- Гнусь поганая! – выругался кто-то из дружины, смачно треснув себя по лбу.

Лесная мошкара атаковала с нещадной жестокостью, так и норовя пробраться под легкие латы княжьей дружины, будто и непокрытых участков тел им не доставало.

- Да, что ж ты… - яростно прокричал Гален, пытаясь поймать укусившего его комара, да чуть не свалившись с лошади, он бросил эту безнадёжную затею. Смотреть на него было страшно: единственный из всего отряда, он оказался неготовым к долгим блужданиям по лесной глуши. Лицо его, нещадно изгрызенное злобной мелюзгой, стало напоминать распухшую вареную свеклу, которую Гален ежеминутно с остервенением чесал.

Боевой дух бравой дружины был на исходе, вместо обещанных трёх дней, они скитались по лесу уже пятые сутки. И судя по всему, обещанной дороги к деревне сегодня им снова не увидать.

- Морданок! – гаркнул хмурый князь, подзывая одного из своих воинов.

Худой как жердь мужчина отделился от отряда и спешно направил своего коня к вороному красавцу князя Святобора. От близости чужака конь недовольно всхрапнул, но утихомиренный железной рукой своего седока, продолжил мерно идти по лесной тропе.

- Не ты ли мне нынче говаривал, что сегодня мы будем подчевать под теплой крышей деревенской избы?! - обратил на мужчину хмурый взгляд Святобор. - Что-то не наблюдаю я ни крыши, ни избы, да деревни поблизости не слыхать... Али, быть может, я чего не ведаю?!

- Ведаешь, князь, как же нет?! - побледнев, отозвался суетливый воин. – Я и сам в толк не возьму, отчего мы столько дней по лесу проклятому бродим. Не иначе как сам леший водит нас, подношение требует...

- Ты бы еще про кикимору вспомнил, - одернул его Святобор. – Чтобы я эти бабские сказки в своей дружине не слыхал!

- Буде, князь! Дурные мысли в голову лезут. – залебезил мужчина. - Столько лет по этому лесу шлындал, знаю его уж, как свою хату... А тут на те: заплутали…

- Заплутали говоришь?! – недовольно сплюнул на землю Святобор. - На кой ляд я тебя тогда в провожатые брал? Уж заплутать мы с дружиной и без твоей помощи смогли бы!

-Виноват, князь, виноват, - покаянно опустил голову нерадивый проводник, - и тебя подвел, и князя Радимира, что поручился за меня.

- Ну чего развел тут повинные речи?! Думай лучше, как выводить нас отсюда будешь, а уж коль к завтрому не окажемся в деревне, тебя лешему и поднесем, глядишь, хозяин леса нам дороженьку тогда и укажет...

- Удумаю, удумаю, князь, - испуганно залепетал Морданок, поспешно отъезжаю от разгневанного Святобора.

Четверть часа спустя к князю прискакал счастливый проводник, который после неприятного разговора, яростно вглядывался в окружающие их деревья.

- Понял я, княже, - радостно завопил провожатый, - увело нас на восток… Видишь эти сосенки, - указал он пальцем на высокие стволы с колючими косами. – Зарубы на них виднеются…

И впрямь, присмотревшись заметил князь небольшие шрамы на заскорузлом стволе.

- Мальчишкой ходили сюда с братом за шишками, - объяснил Морданок, - вот зарубами деревья, где шишки уже собрали, и отмечали.

- Воспоминаниями позже делиться будешь. Как выбраться отсюда помнишь?

- Атож...- довольно хлопнул себя по лбу мужчина. – Свернуть меж этих сосенок надобно, а потом по прямой, аккурат до небольшого озерца. Местные его могильником кличут, говаривают, что там шишиги с кикиморами расположились, - осекся Морданок, увидев недовольно поджатые губы молодого князя.

- Дык, пугалки, конечно, - поспешил он оправдаться, - дале озеро по правой стороне обойти надобно, так на тропу и выйдем. А там и деревня заветная не за горами…

- Буде! - хлопнул Морданка по плечу князь, не заметив, как тот едва поморщился от немереной силы, и приказал дружине поворачивать меж сосенок да следовать указаниям провожатого.

Ночь полностью вступила в свои права, повесив на черном небе мерцающий серп. Идти становилось все тяжелее, бедные кони то и дело сбивались с шага, спотыкаясь о корни и рытвины. Обессиленная дружина требовала отдыха и ночлега, как вдруг легкий ночной ветерок принес с собой едва уловимый запах сырости и речной прохлады.

-Озерко... - радостно воскликнул Морданок.

- Там на ночлег и устроимся, - заключил Святобор.

Через четверть часа дружина наконец выехала к небольшому лесному озеру, сплошь заросшему камышами и ряской.

Заливистое кваканье лягушек приветствовало ночных путников, но это, казалось, их совсем не интересовало: слишком измотанные тяжелой дорогой, они споро стали готовиться ко сну.

Лишь князю Святобору что-то не давало покоя. Чувство тревоги поселилось внутри и все сильнее вгрызалось во внутренности мужчины. Снова и снова обводил он взглядом место ночлега, и не находя причин для тревоги, впору бы и отоспаться, да предчувствие беды становилось все более ощутимым и вязким.

- Не к добру... - подумал мужчина, услышав тревожное уханье филина вдали.

Поблизости послышался глухой треск сухой ветки, за ним последовал и другой. Уже не таясь, некто в ночи пришёл в движение и несся аккурат на стоянку княжьей дружины.

-Тревога! - во всю мощь своих лёгких прокричал Святобор.

Несмотря на усталость, все люди князя были отменными воинами и, услыхав боевой клич своего предводителя, немедля встали на изготовку.

Из тёмной чащи на них неслось полчище воинов. Численность их была велика, мельком отметил про себя князь, оценивая непростую ситуацию и попеременно рубая своим мечом нападавших.

- Долго ли выстоит дюжина его воинов против вдвое превосходящих их соперников?!

Отважная дружина щедро одаряла нападавших ударами тяжелых мечей, но их силы, и так изрядно растраченные во время бесцельных лесных скитаний, были на исходе. То тут, то там замечал Святобор оседающих наземь поверженных соратников... Ярость придавала князю сил, все активнее махал он мечом, выкашивая ряды коварных врагов.

Яростно вонзив меч в мягкий живот своего противника, мужчина приготовился вновь отбиваться от злобно кидающихся на него нападающих, но вблизи никого не оказалось. Святобор осмотрелся: повсюду лежали лишь окровавленные тела. Ни стонов, ни криков слышно не было...

Устало опустившись на колени, Святобор вытер кровь с меча пожухлой травой, как вдруг некое движение привлекло его внимание.

Вдали от бойни за раскидистой ивой притаился их провожатый Морданок. Едва заметив, что раскрыт, тот бросился бежать.

- А ну, стой! – гаркнул Святобор, и вмиг подхватившись кинулся вслед за ним.

То ли от страха, то ли от природной неуклюжести провожатый, не пробежав и нескольких пядей, с глухим криком распластался на земле, зацепившись грязным сапогом за корень, коварно вздернутый из-под земли.

- Не убивай, княже, - слезно умолял он, спиной отползая от надвигающейся темной фигуры князя.

- Кто? – выдохнул Святобор, наставив острие меча на грудь предателя.

Мужчина молчал, да лишь испуганно таращился на князя, стуча редкими чернеющими зубами.

- Кто? - вновь повторил свой вопрос Святобор, надавив кончиком меча на впалую грудину Морданка.

-Я! - неожиданно раздалось сзади, и тело князя со спины прошило острое жало вражеского оружия.

В глазах провожатого, готового обмочиться от страха несколько секунд назад, ныне плескалось торжество. Князь из последних сил силился повернуться, дабы взглянуть на того, кто коварно лишил его жизни, но холодное железо в теле не давало ему этого сделать.

- Видать, теперь ты-то, князь, и станешь подношением для лешего... - хрюкнул провожатый и резво отскочил, от начавшего оседать на землю поверженного мужчины.

- Конец… - вялой пташкой пронеслась последняя мысль.

Свет померк и Святобор погрузился в тягучую темноту.

- Отправляйся в Оленичи, передай весточку, что кончили князя Святобора... - торжеством сочился голос неизвестного мужчины, заставляя Морданка то и дело расплываться в гадкой улыбочке.

-Да людей пусть пришлет. Эта паскуда всех моих воинов выкосила... - сплюнул он на землю, с досадой пнув распростертое на животе тело своего противника.

- Ждать буду в Избищах. Да пусть не тянет, я ждать не люблю. А за князя тройная награда полагается, - сверкнул глазами мужчина. – Так и передай жадной суке! А покуда серебро своими зенками не обласкаю, так и мальчишку трогать не стану!

-Буде сделано! - быстро закивал плюгавой головёшкой провожатый.

- Пошел отсюда! - гаркнул главарь, заставив Морданка испуганно сорваться с места.

-То-то же... - довольно улыбнулся он, провожая взглядом спину убегающего мужчины, что время от времени украдкой оборачивался.

Развернувшись в другую от скрывшегося в лесной чаще Морданка сторону, мужчина уверенным шагом двинулся в глубь ночного леса.

До Избищ путь неблизкий...

Умила

Утро раскрашивало пробуждающийся ото сна лес в пёстрые краски жизни. Заливаясь, ворковали на ветках птицы, а трудолюбивые муравьи споро бежали по своим делам, опережая друг друга.

- Лужик, ты только глянь! – прошептала Умила, присаживаясь на корточки перед огромным муравейником. – Размером меньше ноготка, а принес в свой дом целую землянику...

Псу Лужику, казалось, не было до этого никакого дела, но дабы не расстраивать впечатлительную хозяйку, он все же внимательно взглянул на труженика, и приблизив нос почти вплотную к насекомому, решил его обнюхать. Громкий собачий чих, разнесся по округе, заставив птиц с испуганным криком упорхнуть с насиженных мест.

- Лужик! - рассмеялась хозяйка. - Всю округу распугал, вот и муравьишке бедному насолил... - озадаченно проговорила она, заметив, что земляника выпала из лапок перепуганного насекомого и скатилась по пологому муравейнику вниз.

- Не дело это, - прошептала Умила, - нельзя чужой труд уничтожать.

Аккуратно взяв маленькую ягодку, девушка с осторожностью положила её на самую верхушку земляного бугорка, надеюсь, что уж там муравьи и сами с ней разберутся.

- Пойдем, Лужик, пока ты еще чего не натворил!

Потрепав пса по загривку, девушка двинулась вперед, с наслаждением ступая по нежным, влажным от росы травам.

Умила любила утро. Пробуждение природы и рождение нового дня вызывало в её душе необъяснимый трепет и ожидание чего-то столь восхитительного, что изменило бы всю её жизнь... Но этого, увы, пока не происходило... Одно утро сменяло другое, за летом приходила осень, а в их с матушкой лесном доме было всё также, как и прежде.

Вот и сегодня, отправляясь на рассвете собирать нежные лепестки цветущего растения, что в народе звали невесткиными слёзками, Умила гасила в себе трепет и ожидание, понимая, что это утро будет таким же, как и сотни до него.

Но как же она ошибалась…

Утро брало власть в свои руки, с каждым часом все сильнее распаляя воздух. Роса более не холодила ноги девушки, а летнее солнце начинало нестерпимо припекать непокрытую голову.

- Опять мама ворчать будет, что без платка усвистала... - мелькнула в ее голове виноватая мысль, когда она, аккуратно срезав зеленую былинку с острыми шипами, положила её в холщовый мешок.

Дело было сделано: коричневая холстина раздулась, как объевшийся картошки боров, бережно защищая молодые листочки и тонкие лепестки, от беспощадных лучей горячего светила.

- Лужик! – позвала собаку Умила. - Пора домой!

Пес с громким чавканьем вывалился из кустов и засеменил следом за любимой хозяйкой.

- Опять ты что-то сожрал... - недовольно потрепала его по загривку девушка, - не скули, когда снова живот разболится! Снадобья давать не стану, и маме скажу, чтоб не давала. Тянешь в пасть чего не попади, а потом лечи тебя... - распекала Умила своего верного друга, а тот лишь понуро плелся следом, стараясь всем своим видом показать искреннее раскаяние.

- Станешь толстым, как стельная корова, - погрозила она ему пальцем, - я тебя на себя таскать не стану, так и знай!

- Ну ладно! - смилостивалась девушка, заметив грустный виноватый взгляд Лужика. – Я же просто волнуюсь о тебе, вдруг заразу какую проглотишь… Как же мы без тебя будем?!

Пёс, смекнувший, что прощен, нагло завалился на спину, подставляя хозяйке розовое гладкое брюхо.

- Ну, ты и наглец! - рассмеялась Умила, нежно почесывая живот мохнатого хитрюги. - Наглый-наглый пёс... - приговаривала она, смеясь. - Наглец, но каков красавец!

- Благодарствую! Лестно слышать... - раздался откуда-то сбоку низкий мужской голос, и девушка от неожиданности подскочила, бросив своё занятие.

Пёс, обеспокоенный поведением хозяйки, мигом выпрыгнул вперед, защищая свою хозяйку, ощерился и грозно зарычал.

- Вот это зубы! – восхитился незнакомец, завистливо причмокнув. - Мне бы такие… И тяжёлый меч таскать надобности б не было, всегда защита при тебе..

-Вы кто? – опомнившись бросила вопросительный взгляд на разговорчивого незнакомца Умила.

Не доводилось ей ранее встречать в лесу ни единой людской души. До ближайшей деревни день пути пешим ходом, вот и не ходят местные в эту часть леса. Каков смысл, коль и рядом с селением богатый лесок имеется?!

Лишь единожды, когда девушка была еще совсем крохой, мать её повстречала в лесу заплутавшего купца. Пережив нападение разбойничьего люда, тот обессиленно скитался меж деревьев, силясь найти дорогу к людям. Так бы и сгинул, коли б не матушка.

С тех давних пор минул уже не один пяток лет, а гостей лесных они более не встречали.

- Я-то?! – как бы невзначай сделал шаг вперед мужчина, искренне улыбаясь. - Просто путник… Заплутавший путник... - уточнил он.

Лужик, заметив движение, снова недовольно оскалился и утробно зарычал, заставив мужчину замереть на месте.

- Тихо, Лужик! - приказала хозяйка. – И куда же путь держите?

- До Избищ мне надобно, бумагу от князя Сиятельного старосте везу. Уж должен как день в Избищах лавки протирать, да все по лесу шоркаюсь...

Недовольством и обреченностью сочился его голос, заставив Умилу внимательнее присмотреться к заплутавшему путнику.

Она окинула быстрым взглядом одеяние лесного гостя, отмечая про себя добротную ткань нательной рубахи, тонкие узоры на лёгком деревянном нагруднике, игриво переливающиеся в лучах озорного солнца, да умело выделанные кожанные сапоги, что уже порядком износились, но всё ж, дело своё знали справно... В местных деревнях такого не сыщешь, может, и впрямь от князя гонец?!..

- А что ж пешком? – нахмурилась девушка.

- Дык, коня мне князь выделил… Токмо, уж больно он пуглив оказался, даром что княжьи корма не одну зиму жрал. Как в лесу зайца увидал, так и умчался, паскудник, только его вздыбленный хвост и видали. Да и меня нехило так о землю приложил, думал рёбер не сосчитаюсь. Дык, вроде и обошлось... - с улыбкой вещал мужчина о своих злоключениях.

- Так, может, вам мазь какую или отвар? Матушка моя – знахарка знатная, в травах шибко смыслит, от любой хвори лекарство сыскать горазда...

- Не стоит! - мило улыбнулся добросердечной девушке незнакомец. - Боль не столь сильна, чтобы зря на неё время тратить, и так я уже припозднился с этим конем окаянным. Попросить тебя хочу, коль не откажешь…

Умила удивленно всмотрелась в глаза незнакомца, цвета они были странного, не приходилось ей ранее заглядывать в столь черные, будто сама ночь, очи.

- Выведи из леса, - просительно улыбнулся он, - чую я, плутать сам тут еще долго буду.

- Вывести то вас, мне не в тягость... - неуверенно покачала головой лесная девица. - Да только уверены вы, что правильной дорогой идете? Не слыхала я раньше про Избищи...

Рассеяный взгляд мужчины пробежался по чистому лицу незнакомки и замер на её пухлых малиновых губах.

-Странно… - произнес он задумчиво, проведя рукой по затылку. - Что ж... Выведи к дороге, а уж там-то я и сам разберусь. Как, кстати, ближайшую деревеньку-то кличут?

- Дак, Старый Бор. – ответила Умила, подхватывая поудобнее мешок с собранными травами.

Опять матушка забранится, что собранные растения передержала. Да, ну что уж там... Сама же учила, что человеку в беде помощь всегда оказывать надобно...

- Пойдемте, - улыбнулась она незнакомцу, - за час должны управиться...

- Далече, - недовольно протянул незнакомец, ступая вслед за девушкой, - как звать-то тебя, спасительница?

- Умила...- смущенно ответила девушка, и легкая пунцевая краска проступила на её бледных щеках.

- Путислав... - представился мужчина, радостно улыбнувшись своей новой знакомой. – А собака твоя, стало быть, Лужик? – опасливо покосился мужчина на всё еще настороженного пса. – Подслушал в кустах, как ты его расхваливала... - покаялся мужчина, заметив вопросительный взгляд молодой травницы.

- Да, - кивнула Умила, - мы с мамой его малюсеньким нашли. Вот таким, -показала девушка свою маленькую изящную ладошку, перепачканную зелёном соком молодых трав. - Он в луже лежал, представляете? Крохотный, слабенький... Как только жив остался - непонятно... - с грустью заключила она.

- Мы с матушкой его подобрали и выходили, оттого и имя мы ему такое придумали - Лужик из лужи... - лучезарно улыбнувшись, девушка с нежностью потрепала острые уши своего верного друга.

- А у меня тоже пес когда-то был, его Вороном кликали, - начал рассказывать мужчина.

- Стало быть черным был, что смоль вороньего крыла? - предположила Умила заинтересованно.

- Белее лепестка ромашки... - улыбнулся Путислав. - Кто ж разберет, отчего сопляку захотелось так пса наречь?!! Может я и воронов-то настоящих тогда не видывал, сейчас уже и не упомню... Шибко мал был...

Так за разговорами двое и не заметили, как скоро преодолели они весь путь.

Густой лес сменился редкой тонкой порослью молодых деревьев, избирательно покрывающей покатые зеленые склоны с пестрыми пятнами душистых цветов.

- Вот здесь спуститесь... - остановилась Умила перед небольшим оврагом, - да затем поднимитесь. Прямо за тем склоном тропу и увидите, а там недалече и большая дорога появится. По ней в Старый Бор и дотащитесь...

- Благодарю тебя, Умила! - лучезарно улыбнулся ей спутник, - я теперь перед тобой в неоплатном долгу.

- Да, что вы?! - испуганно ахнула девушка, - какой долг?! Я же вам от чистого сердца помогла, матушка так меня всегда учила...

- Когда-нибудь и я тебе от чистого сердца помощь окажу, помяни моё слово! - махнул он ей на прощание мозолистой рукой.

Потрепав по загривку присмирившего, но всё еще недовольного компанией пса, Путислав стал быстрым шагом спускаться на дно пестреющего разнотравьем оврага.

Проводив взглядом его высокую поджарую фигуру, скрывшуюся среди загадочно перешептывающихся молодых зелёных стебельков, Умила медленно побрела домой, тихо обсуждая с Лужиком их необычного нового знакомца.

Всё-таки странное сегодня выдалось утро...

Умила

- Опять с этим мохнатым негодником по лесу скакала, аки молодая козочка? – проворчала матушка, едва Умила переступила порог их небольшого лесного жилища.

- Припозднилась... - виновато улыбнулась девушка, кладя мешок с травами на деревянный, местами рассохшийся от времени стол.

- Опять передержала... - тяжело вздохнула женщина, заглянув в мешок, принесенный дочерью. – Это теперь только для сушки и сгодится... Сколько раз я тебе говорила, что для мазей только свежие травы и нужны?! - проворчала травница, недовольно качая русоволосой головой.

- Прости... - мило проворковала, обняв мать, Умила, - я завтра снова схожу на девичью полянку да соберу эти невесткины слёзки... Наделаем много-много мазей от любых хворей...

- Неужто не всю еще поляну разорила? – удивилась мать.

Провежав мысленно взглядом по приметной полянке, девушка поняла, что практически все травы там уже были собраны, однако всё же решила слукавить.

- Не всю... - весело улыбнулась она, подмигнув озадаченному Лужику.

- Ну ладно, коль так... - махнула женщина рукой, нахмурившись. - Но ежели нет на поляне их, по лесу не рыскай! И без них обойдемся, еще наткнешься на кого… Неспокойно нынче в лесу... Больно уж птицы попритихли, да зверь затаился...

Говорить о том, что именно сегодня Умила уже наткнулась на мужчину, почему-то не хотелось. Хотя ранее от матери девушка не таилась, рассказывая ей все как на духу. Всё же, отчего-то в этот раз внутренний голос Умилы, убедил её оставить своё знакомство в тайне.

- Да, и что за тайна такая?! - рассуждала Умила, отмывая руки от въевшегося сока собранных трав. Вода в бадье уже стала коричневого цвета, однако руки её всё еще были замараны. – Встретила заплутавшего, мы поди и не вспомним друг о друге через седмицу, а увидаться так точно и не придется...

- Ну, что ты там копаешься? – недовольно окликнула её мать, - есть иди, щи стынут. А ну, вон, шалопай! – прикрикнула женщина на Лужика, пытающегося засунуть свой большой влажный нос в тарелку с обедом Умилы.

- Ух, я тебе! – продолжала она, потрясая кулаком перед раздосадованной мордой пса. - На улицу! Живо!

Четвероногий обреченно поплелся к любезно открытой для него двери, изредка кидая на человека неуверенно-вопросительный взгляд.

- И не смотри на меня так! - добавила женщина, прожигая понурую фигуру пса строгим взором, - твоя порция возле будки...

- Вот же ш пентюх! - рассмеялась мать, завидев как пес с радостью помчался к своей миске, едва услыхав о еде из уст хозяйки.

- Что-то ты сегодня больно задумчива? – заметила матушка чуть погодя, наблюдая за тем, как девушка нехотя ковыряется в тарелке с зелеными щами. - Аль не по нраву обед?

- Отчего ж не по нраву? - удивленно вскинула брови Умила. - Очень вкусно, как и всегда...

- Может случилось чего, пока по лесу ветер гоняла? – подозрительно уставилась на неё мать.

- Да, что случится-то может?! - притворно удивилась девушка,передернув хрупкими плечами. - На дюжину верст ни души, только мы да звери. Да, и те уже, что ручные... Голова шибко разболелась, поди солнце голову нажгло...

- Сколько раз говорила, не ходи непокрытой... - осуждающе покачала головой мать. - Да все снова-здорово. Отвар тебе сделаю... - поднялась с лавки женщина, начиная перебирать небольшие корзины с сухими травами.

- Не стоит, матушка... - отодвинув тарелку, Умила встала со скамьи, и нежно обняв мать сзади, положила той голову на плечо. - Сама же говоришь, что сон от любых хворей спас найдет...

- И то верно... - улыбнулась женщина, погладив мягкие вороные волосы дочери. - Ну, ступай укладывайся, а я еще землянику переберу... Да и твою добычу сегодняшнюю пучками перевязать надобно. На чердак их отправлю, нехай сушатся...

Поцеловав мать в щеку, девушка выскочила из дома: перед сном надлежало освежиться.

Деревяная бочка с дождевой водой охладила распалённую кожу Умилы да притупила головную боль. Однако с чувством вины за обман матери справиться оказалась неспособна. Никогда ранее Умила не таилась от самого близкого ей человека, который посвятил ей всю свою жизнь.

- И отчего не сказала? – прошептала девушка, вглядываясь в своё отражение в бочке.

Оттуда на нее смотрела еще юная миловидная девушка с большими глазами цвета ясного летнего неба. Длинные смоляные волосы были растрепаны и непослушно оплетали мокрое лицо виноватой красавицы.

- Облудка![1] - зло выговорила своему отражению Умила, и яростно ударила ладонью по водной глади. - Завтра всё, как пить дать, расскажу, неча от матушки тайны стеречь! - решила она, в конце концов, и отправилась в избу.

На лес опускались вязкие сумерки. Звонко затрещали сверчки, усердно пытаясь переиграть заливистого соловья, обосновавшегося неподалеку от лесного жилища да ежедневно прощающегося с уходящим летним днем мелодичной трелью.

Небольшой деревянный домик, построенный когда-то еще мужем Жданы, озаряла небольшая лучина. Русоволосая женщина с редкой проседью в волосах сидела за столом умело стягивая вялые травы в небольшие стройные пучки. Ласковый взгляд её то и дело обращался к мирно спящей девушке, лицо которой во сне стало уж больно по-детски чистым и наивным. Рядом с лавкой Умилы калачиком свернулся и Лужик, выклянчивший у женщины позволения заночевать сегодня под крышей их дома. Уж дюже не взлюбил он свою тесную будку…

- Настоящий шалопай... - усмехнулась женщина и резко вздрогнула, когда небольшой шип нежного на вид растения яростно воткнулся в натруженную подушечку ее большого пальца.

- Ох, и михрютка![2] - едва слышно обругала себя женщина и вдруг замерла, заметив, как на постели завозилась её дочь. Волосы черными лентами раскинулись по светлому льну вышитой гладью подушки, маленький прямой нос девушки время от времени смешно морщился из-за непослушного локона, что щекотал его, поднимаемый силой её же дыхания.

- Совсем дитя, прямо как в тот день... - умилилась женщина, погружаясь в воспоминания, бережно хранимые ею уже восемнадцать зим.

***

Вторую седмицу Ждана не находила себя места: вышедший на охоту муж до сих пор не воротился... В нетерпении женщина меряла шагами избу, то и дело бросая взгляд в небольшое окошко, выходящее аккурат на деревенскую дорогу, ведущую из леса.

- Где ж ты, Радим?! Любушка мой... - в который раз вопрошала она шепотом, то и дела отирая взмокшие ладони о расшитый снежинками потертый передник.

Некстати вспомнился вчерашний разговор со старостой деревни, принесшим ей вести с поисков мужа, а скорее всё ж отсутствие всяких вестей.

- Как в воду канул... - качал головой Горемысл, расположившись на топчане возле горячей печи, - ни следа… Будто и не заходил он в лес вовсе…

- Сами же видали его... - напомнила женщина, - праздник в деревне гуляли, все-то его в лес уходящим и приметили.

Муж всегда любил охотиться аккурат на Коляду[3]. Говаривал, будто зверь в этот день точно сам в силки бежит. Да, в этот раз, видать, что-то не так пошло. Почти миновали уже и святки, закончились все гуляния да гадания, а Радим так и не воротился в родной дом.

- Может завтра при свете дня… - начала было Ждана, но осеклась, увидев нахмуренные брови старосты.

- Ты, Ждана, жена хорошая. Мужа своего почитаешь, да ждешь, как и подобает… Да только искать его боле смысла нет… Да и не пойдет уж никто. Нынче морозы крепкие зарядили, мужики и так уж все изморозились, поди ж седмицу ищем, а все бестолку...

Горькие слёзы хлынули из глаз молодой женщины, растерявшийся Горемысл неуклюже обнял её, пытаясь утешить.

- Ну полно-полно, Ждана, - прошептал он, - всяко в жизни бывает, что уж тут слёзы лить?! Жаль Радима… Хороший мужик был, да охотник отменный. Неведомо никому, насколько Макошь[4] длинной нить его судьбы спряла... Тебе крепиться надобно! - сжал он её плечи, слегка отстраняясь. - Прими – теперь вдовая ты. А уж коль помощь какая, по хозяйству иль так, вся деревня тебе подмогнет, сама ведаешь…

Женщина лишь только слабо кивнула, погруженная в свои печальные думы, едва ли вслушиваясь в утешающие речи старосты.

- Ну, пойду я... - неловко произнес мужчина, вглядываясь в рассеянный взгляд красных вспухших от солёной влаги глаз Жданы, и дождавшись легкого кивка, направился к двери, да не дойдя пары шагов, вдруг обернулся.

- К тебе может прислать кого? Зарьку аль Верейку? Вместе-то всё ж сподручнее горе переживать…

- Не надобно... - покачала головой женщина, с ужасом представляя, как скоро местные кумушки затопят хату горестными стенаниями и причитаниями о её Радиме.

- Ну, как знаешь... - почесал затылок Горемысл и, натянув на голову меховую шапку, вышел за дверь.

Несколько минут невидящим взглядом буравила её Ждана, вспоминая, как муж латал покосившиеся от времени створки, да приговаривал, что дверь эта еще и внукам их службу сослужит.

Грустно улыбнувшись теплым воспоминаниям Ждана опустилась на скамью, придвинутую к дубовому столу. Проведя нежно рукой по шероховатому дереву, женщина обреченно опустила голову на руки и направив свой взгляд на окно, за которым не первый день бушевала вьюга, прошептала:

- Не сослужит, Радим, ни детям, ни внукам…

Осознание одиночества горечью накатило на женщину, выбивая из груди горестный всхлип. С печалью осознала Ждана, что не осталось на свете ни частицы от её любимого мужа.

Долгожданный сын, изволивший появится на свет аккурат на Купалу[5], не успел испить ни капли воздуха.

- Придушила ты его... - недовольно каркала старая повитуха, зло обтирая синюшного младенца.

Только лишь муж никогда не винил и как мог ободрял Ждану.

- Будут у нас еще дети, - нежно гладил он её по волосам, - пять сыновей и шестая дочка.

- Да только ни мужа теперь, ни сыновей, ни дочери, никого… - пронеслось в голове тихим надрывным шелестом. - Как жить теперь, для чего?!!

Обессилевшая молодая женщина не находила ответов на эти вопросы, и вдоволь измучив себя терзаниями, погрузилась в тревожный сон.

За окном пела вьюга. Сильный порыв холодного ветра зло бросил ледяные крупинки в окно, заставив стекла недовольно затрещать. Вдали залаял соседский пес. Ждана, скинув с себя сонное оцепенение, бросилась к окну. Чудилось, будто там, вдали, объятый снежным крошевом сквозь вьюгу неспешным шагом пробирался её Радим. Судорожно дыша на заледеневшее стекло, Ждана что есть мочи вглядывалась в белое полотно зимнего вечера.

- Показалось... - разочарованно прошептала женщина и устало оперлась лбом о холодное окно.

- Не жди его, - раздался звонкий голос позади, заставив Ждану в испуге обернуться.

Прямо напротив неё за веретеном, подаренном когда-то Ждане её бабкой, сидела женщина. Возраст её определить было невозможно: тяжелый взгляд голубых глаз выдавал в ней вековую старицу, тогда как свежее лико принадлежало совсем еще юной особе. Одной рукой гостья придерживала кудель, другой неспешно вращала веретено.

- Не вернется муж твой, - проговорила она, не отрывая взгляда от скручивающейся шерсти, - оборвана нить его жизни.

Воздух разом вышибло из лёгких, заставив Ждану заткнуть рот кулаком, дабы заглушить терзающий внутренности крик. Обессилено привалилась она к деревянной стене дома, обреченно всматриваясь в незваную гостью.

- Ты же и так это знала... - внимательный взгляд мудрых глаз пробежался по женщине, - чего ж теперь так стонешь?

Слова засели где-то глубоко внутри, комок боли застрял в глотке, не давая ни единого шанса хоть одному слову прорваться наружу. Все что Ждана могла сделать, так это лишь обреченно пожать плечами да в изнеможении прикрыть слипающиеся от слёз глаза.

- Вижу нить твоя совсем истончилась... - недовольно поцокала гостья. - Не дело это! Неужто жить совсем не хочешь?

Ждана отрицательно покачала головой, слезы бурной рекой стекали по бледным щекам ещё молодой женщины, орошая расшитый сиренью воротник домашнего платья.

- Бестолковая! - проворчала женщина, покачав головой.

- Подруженьки милые мне тут нынче удружили... - резко переменила она тему разговора, - дар необычный преподнесли. А я этот дар тебе вверяю, Ждана. Уж не подведи! – лучезарно улыбнулась женщина и растворилась, будто бы её и не бывало вовсе.

Юная вдова немигающе вглядывалась в лавку, на которой мгновение назад сидела неземная красавица. Всмотрелась в веретено, что теперь сиротливо валялось на полу, и испуганно вздрогнула, когда ледяной порыв ветра грубой пощечиной обрушился на зареванное лицо.

Женщина резко проснулась, непонимающе потирая сонные глаза, она обвела взглядом избу отмечая, что все в ней , как было и прежде.

- Заснула... - удивлённо прошептала женщина, осторожно поднимаясь и разминая затекшие ноги. - Сон то был... Шибко правдивый...

Холодный ветер вновь зло пробежался по телу, яростно кусая неприкрытые одеждой телеса.

- Что такое? – устало пробормотала женщина и повернувшись к двери, увидела, что та растворилась и неприкаянно моталась из стороны в сторону, жадно терзаемая взбесившейся вьюгой.

Кинувшись к двери, Ждана схватилась за ручку, стараясь отвоевать дверь у могущественной стужи, как вдруг слабое движение привлекло её внимание.

На пороге, завернутое в мужской зипун, лежало маленькое существо.

Бросив непокорную дверь, женщина медленно наклонилась к меховому свертку и, откинув полу зипуна, ошарашенно ахнула:

- Дитя!

Взгляд её тут же обратился на маленькую детскую ручку, которую жадно мусолил младенец, недовольно при этом покряхтывая.

С ужасом отскочила Ждана от меченого крестом ребенка и быстро захлопнула входную дверь, замерев подобно соляному столбу.

Мысли носились в голове испуганными пташками. Ведомо ей было, кого каленым железом метят, а уж если дитя…

- Подменыш... - всхлипнула женщина, закрывая рот рукой.

Знала она и том, что от подменышей одни неприятности ждать надобно, разрушают они жизнь человеческую, ничем не гнушаются.

- Да разве ж жизнь моя уже не разрушена?! - неожиданно даже для самой себя Ждана отворила дверь и вновь взглянула на младенца. Тот покорно лежал на прежнем месте, лишь недовольное сопение, приглушаемое воем несчастной вьюги, раздавалось от малютки.

- Ну что? – задала безответный вопрос Ждана, опускаясь перед дитем на колени.

Несколько минут буравила она нежные щечки ребенка взглядом, а затем быстро схватила зипун и прижала к себе холодное тельце.

Ворвавшись в собственный дом с заходящимся от ужаса сердцем, Ждана прошептала:

- Будь, что будет…

[1] Облудка – обманщица.

[2] Михрютка – неловкий человек.

[3] Коляда - славянский праздник зимнего солнцеворота, за которым следуют двухнедельные праздничные дни – святки.

[4] Макошь — славянская богиня судьбы, прядущая путь души в земном воплощении.

[5] Купала – славянский праздник летнего солнцестояния и наивысшего расцвета природы.

Умила

Рассветные лучи игриво танцевали на лице Умилы. Поморщившись, девушка перевернулась на другой бок, но сон уже не оттягивал тяжестью веки, и поворочавшись несколько минут, Умила поднялась с постели, сладко потянувшись.

Вслед за хозяйкой поднялся и пес, яростно стряхнув с себя остатки сновидений. Он широко зевнул, явив миру длинный розовый язык и два ряда острых зубов, и потрусил вслед за хозяйкой.

Матушка еще спала. Стараясь не шуметь, девушка схватила со стола краюху белого хлеба, пару яблок да двинулась к двери. Однако на полпути обернулась, цепко оглядев избу, подкралась к многострадальному мешку, сиротливо висящему на крюке возле окна, и осторожно сняв его, направилась на выход.

Раннее утро было окутано легкой туманной дымкой. Пахло влажной свежестью, изредка ветерок щекотал ноздри запахом дикого дурмана.

Поплескавшись в водяной бочке, Умила отерла лицо белоснежным рушником и, заплетя волосы в тугую косу, отправилась на девичью полянку, по пути подкармливая своего мохнатого друга кусочками белого хлеба.

Под заливистый щебет птиц девушка, пританцовывая, ступила на место своей вчерашней работы и с тоской оглядела его зеленое убранство.

- Не наберем здесь, Лужик, и половины мешка... - разочарованно обратилась она к псу, но все же принялась споро собирать оставшиеся невесткины слёзки.

Спустя час поляна была полностью опустошена, тогда как мешок не заполнился и на треть.

- Мда...- покачала головой Умила, недовольно причмокнув.

Подводить матушку не хотелось, трава эта была крайне полезна и использовалась во многих мазях, а из-за её вчерашней оплошности им её теперь не доставало.

Знала она место, где точно трава эта в избытке росла, да нарушать наказ матери, ой, как не хотелось. Помявшись несколько минут в нерешительности, девушка вдруг резко сорвалась с места, прокричав:

- Лужик, наперегонки!

Застигнутый врасплох пес, ошалело смотрел вслед своей взбалмошной хозяйке, что убежала в противоположную от их дома сторону, но все же подумав, сорвался с места вслед за ней.

Легко неслась вперед девушка, ловко перепрыгивая через торчащие из-под земли вековые корни деревьев и опавшие сухие ветки. Лужик уже давно обогнал её и мелькал впереди желто-белым пятном.

- Ох, устала... - спустя четверть часа прошептала девушка и остановилась.

Переведя дух, Умила внимательно осмотрелась. В этой части леса ей приходилось бывать нечасто, матушка не позволяла ступать сюда, пугая страшилками о нечисти, ожидающей свежую кровушку под каждым поваленным деревом да раскидистым кустом.

Однако все же пару раз, Ждана брала с собой дочь, чтобы собрать купальницу, влаголюбивый цветок, окаймляющий небольшие озера да ручьи. Тогда-то Умила и приметила, сколько невесткиных слёзок росло недалеко от лесного озера. Жаль собирать их тогда было уже поздно, желтеющие листки отдавали жизнь корням, не годясь для варения мазей или сушки.

Впереди раздался тревожный лай пса. Что есть мочи девушка бросилась вперед, опасаясь наткнуться на голодного косолапого.

- Не должён... - думала она, пытаясь пробраться сквозь цепкие ветви орешника, - Все медведи в Каменной заводи нынче, где рыба на нерест села, там поди и пируют…

Со всей силы дернув, зацепившуюся за ветку косу, Умила повалилась наземь, вывалившись аккурат перед напряженно ощерившимся Лужиком.

- Медведя нет... - испуганно зкалючила девушка, нервно осмотревшись.

Однако пёс упорно всматривался вперед. Ноздри его то и дело раздувались в попытках уловить как можно больше воздуха. Шерсть на загривке встала дыбом, а пасть была оскалена, будто пес готовился к смертельной атаке.

- Ты чего, Лужик? – обратилась к своему другу травница, поднимаясь и оттряхивая от липких травинок испачканное платье.

Взгляд её проследил за взглядом пса, и сердце девушки остановилось, чтобы через несколько мгновений тревожно пуститься вскачь.

Рядом с небольшим заросшим зеленью озером, вся растительность была утоптана тяжёлой поступью десятков ног. Бурые пятна крови расплылись по земле и запеклись ужасающей коркой. Однако самым жутким для Умилы были тела. Тела десятков убитых мужчин, застывшие в неестественных позах. Легких ветерок принес с собой запах зловонной смерти, заставив девушку поморщиться.

Неожиданно Лужик бросился в сторону, спугнув огромных воронов, для которых кто-то организовал шикарную трапезу.

- Лужик, постой! - хотела закричать Умила, но из горла вырвалось лишь невнятное сипение.

На ватных ногах последовала девушка за псом, стараясь не смотреть на горы трупов, однако взгляд её то и дело обращался к несчастным.

Впереди, напряженно замерев, стоял мохнатый друг Умилы, взгляд его был обращен вглубь колючего куста дикой ежевики, обсыпанного мелкими и пока еще зелёными ягодами.

- Пойдем, Лужик, - прошептала Умила, подходя к псу, - нехорошее это место…

Вдруг прямо в ежевичных кустах послышалось недовольное сопение, а затем громкое фырканье. В ужасе отпрянув от злосчастного растения, Умила что есть сил вцепилась в холку Лужика, пытаясь поскорее увести его с этого кровавого пристанища смерти. Однако пес напряженно застыл, яростно раздувая ноздри и вглядываясь в непроходимую зелень ежевики.

Неожиданно откуда-то сбоку раздалось слабое ржание.

- Лошадь? – удивленно прошептала девушка, осторожно пробираясь сквозь цепкие ветки растения.

Вспомнился её вчерашний знакомец.

- Быть может, это и есть его пугливый конь? – подумалось вдруг, но другая мысль острой стрелой вонзилась прямо в сердце:

- А уж неповинен ли он во всем этом безобразии?

Раздирая руки в кровь и обламывая непослушные ветви, девушка выбралась наконец из кустов, остановившись аккурат перед вороным лоснящимся красавцем, который напряженно раздувал ноздри и мотал спутавшимся хвостом.

Осторожно протянув руку вперед, Умила хотела дотронутся до морды коня, да только тот испуганно отпрыгнул в сторону, явив взору девушки еще одно тело несчастного.

- Ох, ты ж, боги милостивые… - прошептала девушка, пробежав взглядом по темным спутанным волосам, колтуном, лежащим поверх спины, в середине которой зияла ужасающая рана в запекшейся кровавой корке.

Неожиданно раздался слабый стон. Не поверив себе девушка несколько минут буравила распластанное на животе тело, и, наконец, решившись, на цыпочках обошла его, и присела перед ним на колени. Преодолевая страх, одной рукой отвела она спутанные пряди, закрывающие повернутое на бок чело, другую же взмокшую от нервов руку поднесла к самому носу мужчины. Слабый ветерок пробежался по ладони Умилы, заставив её в страхе отпрянуть.

- Живой… - неверяще прошептала она и прикрыла рот рукой, боясь разрыдаться в голос.

Что делать теперь Умила не знала вовсе...

Вдруг в голову пришла дикая мысль.

Заглянув в свой холщовый мешок с травами, девушка достала оттуда небольшое зеленое яблоко, прихваченное из дома для завтрака, но, к счастью, так и несъеденное.

Нервно сжимая глянцевый плод, девушка стала медленно подбираться к коню.

- Не бойся... - приговаривала она, демонстрируя своё подношение.

Конь лишь строго косил на него темным взглядом да попеременно раздувал влажные ноздри, еле слышно отфыркиваясь.

- Смотри, какое у меня яблочко есть... - похвалилась Умила, - сочное, вкусное!

Конь заинтересовано перебирал губами, обнюхивая невзрачный плод.

Девушка же стала все ниже и ниже опускать угощение, вынуждая коня следовать за её рукой.

- Ну же, мой хороший, - вкрадчиво шептала она, - ложись пониже. Вот так, моя радость, - счастливо улыбнулась она, когда конь всё-таки опустился на ноги и лег на земле.

- Лежи, моё солнышко, только лежи... – умоляла она, кинувшись к раненому воину.

Схватив его за руки, она что есть силы потащила мужчину к коню, да уж больно тяжел был воин. Раздосадованный Лужик, желающий помочь сердобольной хозяйке, зло впился в кожаные ремни на латах раненого и тоже, что есть силы, пытался волочить человека.

От усилий пот градом катился по спине девушки, из глаз лились злые слезы. До боли закусив полную губу, Умила обессиленно простонала, когда полумертвое тело оказалось прямо перед терпеливо лежащим конем.

- Лежи, лежи, мой хороший... - приговаривала девушка, из последних сил затаскивая раненое тело поперек седла.

- Вот так... - надрывный всхлип разорвал легкие, когда воин, наконец, был расположен на коне.

- А теперь вставай! - тяжело дыша приказала Умила, потянув вороного вверх за поводья.

- Молодец! – восхитилась им девушка, когда он медленно поднялся, будто бы заботясь о своей раненой ноше.

- Пойдём... - потрепала коня по морде девушка, беря в руки поводья.

Бросив последний взгляд на залитую кровью землю, взгляд Умилы неожиданно, зацепился за меч, неприкаянно валяющийся на земле. Отчего-то на нем совсем не было крови, и яркое солнце игриво переливалось в серебре его стали.

Сама не зная зачем, девушка воротилась на место последней схватки воина и, подняв тяжелое оружие, закинула его себе на плечо.

Кожаные поводья вновь легли в её раскрасневшиеся от натуги ладони, и разношерстная компания медленно двинулась вперёд.

- Пошли, мои хорошие... - воркуя с животными, то и дело приговаривала она, бросая внимательные взгляды на перекинутого через седло полумертвого воина.

- Выживет ли? – с ужасом вопрошал её внутренний голос, заставляя толпы мурашек бежать вдоль позвоночника.

- Обязательно выживет! - вновь и вновь зло шептала Умила, отгоняя прочь ненужные страхи.

Умила

Дорога до дома была как в тумане. Бессознательно вела Умила коня, стараясь выбирать менее заросшие тропы, то и дело бросая взгляд на тело раненого воина.

- Жив ли еще? - беспрестанно вспыхивала в голове тревога.

Но подойти и проверить девушка не решалась. Не замечая ничего и никого вокруг, она упрямо пробиралась вперед, то ускоряя шаг, то останавливаясь, раздумывала, как обойти терпеливо ожидающему коню то или иное препятствие.

Подол легкого летнего платья был запачкан бурыми пятнами земли и крови. Длинная коса девушки расплелась, и непослушные ветки то и дело цепляли вороные пряди, но она, казалось, этого вовсе не замечала, сосредоточенно идя вперед.

Наконец, впереди показалось их лесное жилище.

Облегченно выдохнув Умила ускорила шаг, не замечая как соленые ручьи растеклись по бескровным щекам.

- Матушка! - закричала она что есть мочи, испугав Лужика и вороного красавца, который резко дернулся в сторону, чуть не уронив свою полумертвую ношу.

- Чего орешь, как чумная? – выбежала на порог Ждана, отирая мокрые руки о рушник, перекинутый через плечо. – Боги милостивые... - прошептала она испуганно, увидев представшую перед ней картину, и бросилась к дочери.

- В лесу нашла... - сбивчиво шептала Умила, утирая слезы, - думала мертвый… а он ранен… может, и мертвый уже… как и остальные…

Бессвязная речь Умилы была прервана спокойный строгим голосом женщины:

- Потом! Помоги снять твоего найдёныша с коня, посмотрю, что там…

Аккуратно схватив воина за руки, женщины стянули его податливое тело вниз и уложили на землю.

Положив голову мужчине на грудь, Ждана некоторое время молча слушала.

- Бьется... - прошептала она спустя несколько долгих мгновений, поднимаясь. - Слабо, но стучит. В дом его надобно... Ты за ноги, я за руки. Поживей!

Тело несчастного было занесено в избу и расположено на деревянном обеденном столе.

- Освободи рану от одежды! Соберу пока все необходимое... - распорядилась Ждана, вручая дочери острый тонкий нож.

Испуганная Умила несколько мгновений с ужасом взирала на пропитанное кровью тряпьё, покрытое ужасной заскорузлой коркой, пока гневный окрик матери не заставил её начать освобождение многострадального тела от покровов ткани и тонких пластин железных лат.

Споро орудовала девушка ножом, оголяя тело воина. Темным пятном чернела лишь рана с приставшей к ней тканью грязной рубахи, которую Умила аккуратно обрезала по краям, да не решилась отрывать.

Подошедшая мать цепко осмотрела работу девушки и, схватившись за край обрезанной рубахи, дернула его, что есть мочи, заставив дочь испуганно вскрикнуть.

- Так все лишнее и удалим... - пояснила она, бросая кровавую ткань с непонятными кровавыми ошметками в деревянную кадку.

- Промой рану... - приказала травница Умиле, передавая ей бутыль с березовой водой, - подорожника корень да листья пока в кашу перетру, кровь остановить надобно.

Промокая тряпицей, смоченной березовой водой, рану, Умила не могла отвести взгляд от ужасающего удара, что насквозь прошил бедолагу.

- Как же ты дышишь до сих пор? – думала девушка, всматриваясь в бледное лицо мужчины.

- Красивый... - невольно мелькнула мысль, преследующая осторожный взгляд, прошедшийся по темным густым бровям, тонкому острому носу с небольшой горбинкой, четко очерченным губам и будто высеченному из камня подбородку.

- Закончила? – вторгся в её думы недовольный голос матери, и осмотрев тряпицу, которая более не окрашивалась в розовый цвет, девушка кивнула.

- Ступай на чердак, принеси льняные волоски... Рану апосля зашить надобно. Да иголку тонкую сыщи.

Девушка бросилась выполнять поручения, лишь мельком заметив, как мать начала аккуратно закладывать грязно-зеленую травяную смесь прямо в рану.

Вернувшись со всем необходимым, Умила с ужасом смотрела как мать кладет внутрь кровавой дыры небольшой стебель полыни.

- Так надобно... - спокойно ответила травница, заметив изумление в глазах дочери, - заправь лён в иглу да проколи ту хорошенько... Негоже отсюда грязь вычищать, да на острие занести…

Проворно выполняла приказания Жданы Умила. Нервно теребя подол, наблюдала, как игла вгрызается в белую мягкую кожу воина, стягивая края раны над заложенными внутрь исцеляющими мазями да растениями.

- А теперь спина... - устало выдохнула мать, сделав последний стяжок.

В четыре руки женщины аккуратно перевернули натренированное тело воина и принялись выполнять те же действия, что и прежде.

Через четверть часа рана на спине была стянута волокнами льна и закрыта смоченными в отваре купальницы листами подорожника.

- Теперь все только от него и зависит... - устало прошептала Ждана, омывая руки в кадке с холодной водой. – Сейчас-то можно и сказ вести...- обратила она строгий взор на дочь, тяжело опускаясь на лавку.

Испуганный взгляд Умилы обратился на раненого, пытаясь оттянуть неизбежное, девушка спросила:

- Он так и будет на столе лежать, может хоть на лавку перенесем?!

- На столе, - кивнула женщина, не сводя пристального взгляда с дочери, - пока рану беспокоить не стоит, коль до завтра не отмается, так и переложим.

Поняв, что оттягивать свой рассказ более некуда, девушка начала сбивчиво повествовать обо всех своих злоключениях: и о вчерашнем знакомце, и о нарушенном наказе матери, и о поваленных кучами трупах близ лесного озера…

К концу рассказа голос девушки осип, горькие слезы струились по щекам, непослушная влага скапливалась в носу, заставляя девушку то и дело жалобно хлюпать.

- Ну полно-полно... - обняла непослушную дочь Ждана, - чему быть, того не миновать. Видать судьба у тебя такая...

- Одни несчастья приносить... - всхлипнула Умила, некстати вспоминая историю о подменыше, рассказанную когда-то матерью.

- Какое ж это несчастье? – удивилась Ждана. - Молодцу шанс на жизнь подарила, - начала загибать пальцы мать, - путника из леса вывела, а уж сколько мне счастья принесла так и всех пальцев сосчитать не хватит… Говорила я тебе, не подменыш ты! Чушь это все…

- Может и нет... - прошептала девушка, рассматривая побелевший от времени крест на левом запястье. - А если все несчастья от меня в жизни твоей сосчитать? Дом родной на хибару лесную променяла, скажешь тоже счастье?! – повысила голос Умила.

Никогда ранее не говорила она с матерью об этом, но нынче слова так и рвались с печального языка.

- Дык, какое ж это несчастье?! - искренне рассмеялась Ждана, - жить вдали от завистливых и глупых баб, да неотесанных понукаемых ими мужиков... Разве ж не счастье быть рядом с тем, кого любишь больше жизни? Жить в согласии с природой, да заниматься любимым делом?!

Умила лишь неопределенно пожала плечами, вытирая соленую влагу с раскрасневшегося лица.

- Ох, и дуреха! - покачала головой женщина, обнимая дочь. - Выбрось эти глупости из головы, не к чему они…

Долго просидели две женщины в умиротворенной тиши собственного дома, каждая размышляя о своём.

- Иди спать... - прошептала Ждана, увидев, что дочь то и дело потирает слипающиеся от усталости глаза.

- А?…- начала было девушка, бросив беглый взгляд на бледного воина.

- Я присмотрю, - погладила её по голове Ждана, - коль ночь протянет, там глядишь и выкарабкается…

- Обойди стороной его Мара... - прошептала девушка и бросив последний взгляд на своего найденыша, улеглась на постель, моментально погрузившись в крепкий спасительный сон.

- Обойди... - задумчиво прошептала женщина вслед за дочерью.

Горячие слова Умилы пробудили в душе женщины глубоко запрятанные воспоминания о прошлой жизни, которые теперь затопили её бурной пучиной былого.

***

Найденное дитя, отогретое теплом печи, сладко посапывало в коконе волчьего зипуна.

Накинув на себя шерстяной плат, Ждана схватила небольшую крынку и выскочила за дверь прямо в ледяные объятия вьюги. Прикрывая глаза рукой, женщина упорно шла в хлев, проваливаясь по пояс в наметенные сугробы.

- Прости, Снежка, - прошептала Ждана, наконец пробравшись в пахнущий прелым сеном закут. – Совсем я о тебе позабыла, другие заботы снедали… - потрепав мордочку молодой козы, не доенной три последних дня, женщина опустилась на низкую скамеечку, сбитую когда-то по её просьбе Радимом.

За разговорами с внимательной животиной Ждана начала аккуратно раздаивать набухшее вымя, подставив крынку под ароматные горячие струи козьего молока.

- Вот так... - погладила женщина тощую спину козы, заполнив кормушку ароматным сеном, - я теперь про тебя не забуду.

Подхватив нагретую молоком посудину, Ждана резво отправилась к дому по проторенной дорожке.

Подменыш уже не спал. Осматривал внимательными голубыми глазенками окружающее пространство да остервенело мусолил малюсенькие пальчики.

- Иди сюда... - проворковала Ждана, подхватывая на руки найденного младенца.

Опустив в крынку с молоком свернутый трубочкой отрез чистой ткани, Ждана осторожно поднесла сочащийся белой жидкостью сверток к детскому ротику. Маленькие губы с жадностью схватили преподнесённое угощенье, резво вытягивая питательную влагу.

- Имя бы тебе дать...- задумчиво прошептала женщина, внимательно разглядывая дитя, - Умилой будешь... Дочь свою так всегда назвать мечтала...

Вяло потекли холодные зимние дни в доме Жданы. Охваченная заботами о найденной крохе, женщина не вспоминала о печалях своей жизни, лишь изредка бросая грустный взгляд в покрытое морозными узорами окно.

Наметенные сугробы защищали избу Жданы от непрошенных гостей, не хотелось женщине, чтобы в деревне прознали о ребенке.

- Судачить начнут... - шептала она, качая дитя в люльке, любовно вырезанной когда-то для их сына Радимом.

Лишь однажды заявилась Верейка, да разочарованно оглядев довольное лицо Жданы, вышедшей на порог, она вяло расспросила молодую вдову о быте и, не услыхав душераздирающих стенаний о безвременно покинувшем её муже, ушла несолоно хлебавши.

Изредка стучал в дверь и староста Горемысл, который завидев на пороге свежее лицо Жданы, облегченно раскланивался.

Дитя росло и крепло, превращаясь в упитанного розовощекого младенца.

Скрывать его от деревни становилось все труднее, и с первыми лучами весеннего солнца Ждана решилась открыться вновь навестившему её Горемыслу.

- На пороге говоришь?!! - чесал удивленно бороду староста, рассматривая крепкого младенца в руках Жданы, полностью укутанного в теплое одеяло.

"Не должно ему крест на ручке увидать", - думала про себя женщина, крепко держась за пушистую кайму шерстяного покрывала.

- Ну что ж... - пробормотал, наконец, мужчина, - хорошо, коль так…

Весть разнеслась по деревне подобно лесному огню в знойное лето. Друг за другом ходили местные бабы мимо дома Жданы, стараясь высмотреть чего-то в небольшие окошки её жилища.

- Прихворали мы! - гаркнула Ждана, затворяя дверь на засов, прямо перед носом самой наглой кумушки Верейки, что решила однажды наведаться к ней в гости.

Больше дом женщины не осаждали, лишь косо посматривали, проходя мимо, да мотали языками по вечерам в углах своих изб.

За распустившейся природой последовала летняя жара. Как можно меньше старалась Ждана показываться на улице с дочерью, порой прогуливаясь возле избы в темноте ночи. Умила росла не по дням, начав шустро ползать, она тщательно изучала каждый угол их небольшого, но уютного дома.

Одним жарким днем, уложив малышку на дневной сон, Ждана отправилась в хлев за козьим молоком.

Успев лишь наполнить кормушку Снежи ароматным сеном, женщина услышала истошные женские крики, доносящиеся с улицы. Нутро почуяло неладное...

Бросив крынку, брызнувшую в стороны острыми глиняными осколками, Ждана выбежала на улицу.

От увиденного её сердце готово было проломить грудину. На пыльной дороге в окружении местных баб сидела зареванная Умила.

- Руку её видала? - визгливо причитала Верейка.

- Подменыш... - неверяще качала головой Зарька.

- А я за водой иду... - голосила Верейка, - глядь дитя ползет прямо по дороге. Дай, думаю, подберу от греха, а там крест… Ух, нечисть! – замахнулась грязным сапогом на малышку дородная баба.

- А ну, пошла! - пуще разгневанного быка взревела Ждана, бросаясь вперед, - вон пошли отсюда!

Женщина схватила напуганное дитя и что есть сил помчалась к своей избе. В след ей неслись грязные ругательства, да мелкие каменья свистели над головой, бросаемые озлобленными бабами.

Влетев в избу, Ждана, быстро заперла дверь на засов и, утешив плачущую дочь, стала метаться по дому, не находя себе места.

- Уходить надобно... - затравленно прошептала она, проведя рукой по заплетенным в косу русым волосам, - только куда?

Из родных у неё уже давно никого не было, в других деревнях люд настолько же зол и тёмен. Не докажешь им, что не подменыш дочь её, а дитя прелестное...

И вдруг неожиданно в памяти возник небольшой лесной домик, построенный еще в юности её мужем. Однажды взял Радим её с собой на охоту, так в том доме они на несколько дней и обосновались.

- Туда пойдем... - мгновенно решила Ждана, рассуждая вслух, - до дома день пути, а то и больше... В ту часть леса мало кто из люда нос кажет, там и обживемся... - подмигнула она Умиле.

Споро собирая вещи в котомку, Ждана неожиданно наткнулась на кожаный переплет бабкиных рецептов, оставленный ей давно-давно в наследство. Знатной травницей она была, любую хворь отогнать могла, и слава о ней ходила далеко за пределами близлежащих деревень.

- Пригодится... - кивнула своим мыслям женщина, аккуратно укладывая потертую от времени ценность.

Неожиданно раздался громкий стук в дверь, заставив Ждану испуганно вздрогнуть, а Умилу жалобно захныкать.

-Ждана, открой! – грозно прозвучал требовательный голос Горемысла, - поговорить надобно!

Подхватив на руки хныкающую малышку, женщина осторожно отворила засов, пропуская внутрь дома грузную фигуру старосты.

- Правду бабы гутарят? – нахмурил он кустистые брови.

- Почем мне знать, что куриц в уме тревожит…

- Покажи руку! Да не свою! – потребовал рассерженный мужчина.

Медленно Ждана повернула левую ручку дочери к старосте.

- Знамо не брешут... - покачал он головой.

- Неужто веришь ты в эти присказки? – испуганно запричитала женщина, крепче прижимая к себе малое тельце дочери. - Знаешь же, что все сказки про нечисть – это бред сивой кобылы! Ну сколько можно свои неудачи да дела черные на нечистивых сваливать?! Сам мне скажи, неужто в деревне несчастье какое случилось, скот может подох аль урожай иссох?! Посмотри на мою Снежу, - указала женщина тресущейся рукой на хлев, - разве ж смогла бы она столько времени бок о бок с подменышем прожить…

- Есть доля правда в словах твоих, - согласился с ней староста, - да бабы местные жизни тебе все равно не дадут. Гутарят, что подменыша ты у нечисти на Радима, мужа своего, выменяла... Да по ночам теперь только с ней и ходишь, с нечистью колобродишь...

- Что за околесица?!! – истерично рассмеялась Ждана.

- Знамо дело - небылицы... Да только бабы уже поход на избу твою собирают, сожгут, да и дело с концом... - махнул он равнодушно могучей рукой.

- Дай уйти, Горемысл, - взмолилась женщина, - заклинаю тебя!

- Куда ж податься решила? Нет же ш у тебя никого…

- То моя забота, а уйду и не услышишь ты о нас боле...

- Четвертину часа баб ретивых попридержать смогу, хватя?

- Хватит... - кивнула головой Ждана, - спасибо, Горемысл!

- Да что уж там... - махнул он рукой, выходя за дверь, напоследок, бросив осторожный взгляд на притихшего дитя.

- О Снеже моей позаботься... - со слезами в глазах крикнула Ждана в спину уходящему мужчине.

Тот не поворачивая головы едва заметно кивнул, и облеченно выдохнув женщина вновь затворила дверь на засов.

Наскоро побросав последние вещи в котомку, подхватила Ждана дитя и, обведя прощальным взглядом избу, где прожила она и самые счастливые, и самые печальные минуты своей недолгой жизни, вылетела из дома.

Украдкой пробиралась Ждана в сторону леса, то и дело бросая тревожные взгляды по сторонам.

Лишь достигнув полуголой лесной опушки, женщина смогла немного сбавить шаг и перевести дыхание. Путь до лесного жилища был неблизок.

- Мы справимся... - поцеловала она нежную щечку Умилы, и перехватив её поудобнее, пошла вдоль тонких гибких березок да редких молодых рябин.

Неожиданный стон разорвал тишину ночной избы, заставив Ждану вынырнуть из печальных воспоминаний.

Раненый воин метался в бреду, крупные капли пота хрустальными бусинами скопились на его пылающем лбу.

- Лихорадит тебя, соколик! - прошептала травница, отирая взмокшее лицо несчастного тряпицей, вымоченной в отваре таволги и тысячелистника.

- Не дай Маре себя прибрать!

Умила

Разлепив глаза с первыми лучами солнца, Умила прислушалась к дыханию родного жилища. Тихое и размеренное, оно успокоило девушку после тяжести тёмных сновидений. Повернув голову в сторону стола, она с осторожностью осмотрела найденного ею накануне воина. Тот лежал в том же положении что и был вчера, лишь матушка накинула поверх него лоскутное одеяло, в отчаянных потугах сохранить утекающее из тела тепло жизни. Сама же она прикорнула рядом, прямо сидя на лавке.

Стараясь не шуметь, Умила поднялась с постели и на цыпочках подкралась к раненому. Пробежавшись обеспокоенным взглядом по сереющему в рассветных лучах каменному лицу, по бледным иссохшимся губам и тёмным кругам под пушистой каймой черных ресниц, девушка облегченно выдохнула: дышит. Поврежденная грудь мерно поднималась и опадала, из приоткрытых губ вырывалось тяжёлое дыхание.

- Пойди приляг... - осторожно тронула Умила мать за плечо, - я присмотрю.

Вздрогнув, Ждана всмотрелась осоловевшим взглядом в стоящую перед ней дочь, и согласно кивнула.

- Лихорадило всю ночь... - прохрипела она осипшим со сна голосом. - Сейчас жар спал, но ежели снова начнется, отваром таволги и тысячелистника отирай, помочь должен. Аль буди меня, вместе покумекаем...

Дождавшись кивка девушки, мать прихрамывая двинулась к своей постели. Едва голова её коснулась пуха подушки, сознание унеслось в целебные объятия сновидений.

Умила не таясь рассматривала своего найденыша.

Бесспорно, мужчина был красив. Средней длины тёмные волосы, видимо слегка расчесанные матушкой ночью, рассыпались по столу. Густые черные брови нависали над опушенными прямыми ресницами глазами.

- Каков интересно их цвет? - пронеслась в голове девушки мысль.

Изучающий взгляд пробежался по высоким скулам, тонкому с легкой горбинкой носу и выразительным, ныне бескровным губам.

- Настоящий красавец... - прошептала Умила.

Не удержавшись, провела она пальцем по колючему подбородку мужчины. Отчего-то дотронуться до него, было сейчас для неё очень важным.

Вдруг тишину избы разрезал громкий голодный вой. Нетерпеливый желудок Умилы решил напомнить своей хозяйке, что со вчерашнего утра ничего толком не переваривал.

Смущенно улыбнувшись, будто бы воин мог стать свидетелем этой неловкой ситуации, девушка тихо поднялась и стала хлопотать, собирая себе завтрак.

Густо намазав кусок хлеба земляничным вареньем, Умила с наслаждением вгрызалась в белый мякиш, попутно прихлёбывая из глиняной кружки душистый взвар, приготовленный по рецепту еще матушкиной бабки.

Жизнь сейчас казалась ей прекрасной: на мгновение стерлись из памяти все ужасные события вчерашнего дня. Тучи разошлись на небосклоне жизни Умилы, дав волю лучезарному солнцу.

Подойдя к окну, девушка обвела раскинувшуюся перед её очами природу взглядом и прошептала:

- Лепота!

Неожиданно в тишине лесной избы раздался сиплый мужской шепот. Не разобрав ни слова, Умила испуганно бросилась к раненому.

Проведя рукой по нахмуренному лбу воина, девушка в ужасе кинулась к печи, где сиротливо стоял чугунок с отваром таволги и тысячелистника, заботливо приготовленный накануне её матерью.

- Ох, как же ж жарит тебя... - шептала девушка, нежно отирая раненого тряпицей, вымоченной в ароматном настое.

Шепот мужчины то и дело вырывался из его едва приоткрытых губ, но разобрать его, как Умила не силилась, не получалось.

Лишь спустя час лихорадка начала выпускать из своей цепкой хватки тело поверженного воина. Жар спадал, дыхание становилось все более ровным. Прошептав в последний раз, мужчина погрузился в крепкий сон.

На этот раз ошеломлённая девушка смогла разобрать, к кому лавируя на грани жизни и смерти взывал несчастный.

- Агошка... - прошептала девушка, задумчиво комкая мокрую тряпицу в руках. - Стало быть вот, кто его дома ждет, да небось тревожится. Жена али невеста…

Почему-то мысль о том, что дома воина может ждать женщина, неприятно царапнула душу юной девушки. Но стараясь прогнать от себя непрошенную злость, Умила стала суетливо хлопотать возле печи.

- Конечно, его кто-то ждет, - размышляла она про себя, - не может у такого видного мужчины не быть лю́бой... Видать, дома о нём какая-то Агния печалится... - от злости хлопнув по печи, девушка удивлено выдохнула:

- Ну, и дурная... - покачала она головой, проведя холодной рукой по разгоряченному лицу, - не твоя то забота!

Выбросив все ненужные мысли из головы, девушка зацепилась взглядом за пожухшие сиреневые лепестки душицы.

- То, что нужно! - зло подумала Умила, хватая истрепанную корзину, и начиная усердно отделять друг от друга пожухшие стебельки. - Неча дурным мыслям мою голову терзать!..

Умила

Следующие дни слились в единую серую картину. Днем Ждана брала все заботы о воине на себя, тогда как Умила взялась пригляд вести по ночам.

Отдав свою постель раненому, сама девушка ютилась на лавке рядом.

- Не каравай же он, чтоб на столе свои бока отлеживать! - смеялась девушка, объясняя озадаченном Лужику, почему на постели его хозяйки расположился странно-пахнущий чужак.

На четвертую ночь, Умилу разбудило странное предчувствие. Подскочив с лавки, девушка поспешила к копошащемуся воину.

- Как сочная трава на рассвете... - пронеслась в голове шальная мысль, едва заглянула она в распахнутые глаза раненого.

Рот его был приоткрыт и безрезультатно силился что-то произнести. Скорее почувствовав, чем услышав Умила поднесла к ссохшемуся, потрескавшемуся рту чарку с укрепляющим отваром.

Осушив добрую половину целебной жидкости, воин устало прикрыл глаза и снова провалился в небытие.

Умила же ворочалась с боку набок, стараясь выбросить из головы молодую зелень его глаз. Да всё бестолку…

Полночи промаялась девушка, погрузившись в неспокойный сон лишь под утро, да и там её преследовали коварные зеленые очи незнакомца.

- Да что ж за напасть?! - со злостью распахнула глаза Умила, - будто наваждение какое…

Быстро поднявшись, она бросила злой взгляд на мирно спящего раненого, будто бы это он был виноват в её терзаниях и, тяжело выдохнув, вышла за дверь.

Утро только-только набирало силу. Нежное солнце золотило верхушки сосен и нежной, будто материнской, дланью обласкало сонное лицо Умилы.

- В себя ночью приходил... - хриплым со сна голосом проговорила девушка, подходя к матери.

Ждана стояла возле бочки с дождевой водой и отирала рушником разбуженное холодной водицей лицо.

- Хорошо это, - довольно кивнула травница, - знать на поправку идет. Раны его споро заживают, не видала я, чтоб такая дыра да так быстро затягивалась.

- Знать кто-то о нем к Богам взывает...- пробурчала Умила, поплескав на себя из бочки.

- Доброму человеку Боги и без зова помочь рады... - бросила на дочь странный взгляд Ждана.

Ничего не ответив на слова матери, девушка неожиданно опустила голову в бочку и, вынырнув через несколько секунд, размотала отяжелевшие от влаги волосы, окатив холодными брызгами рядом стоящую мать и радостно подпрыгивающего Лужика.

- Что творишь, баламошная? - взвизгнув засмеялась Ждана, а счастливый пес отчаяно пытался поймать тяжелые капли длинным розовым языком.

- За сороканедужником сегодня пойду, небось уж силу набрал... - проговорила девушка, выжимая из длинных локонов остатки прохладной свежести.

- Не к спеху, - покачала головой мать, - поди отдохни, всю ночь ведь маялась…

Переведя удивленный взгляд на Ждану, Умила смущенно пробормотала:

- И не маялась вовсе… Пойду, неча спиной лавку подпирать.

- Ну как знаешь, - махнула матушка рукой, - только далеко от дома не ходи, ведаешь ведь … - она замолчала, кинув многозначительный взгляд на дом, где мирно покоился её недавний найдёныш.

- Ведаю... - кивнула дочь и поспешила за матерью в хату, где на печи уже вовсю пыхтел ароматный чугунок с завтраком.

***

Бродя по лесу в компании своего четвероногого соглядатая, Умила то и дело возвращалась мыслями к раненому воину, лежащему сейчас на её постели.

- И чего так в мысли засел?! - недоуменно обратилась она к Лужику, усердно нюхавшему очередной трухлявый пень. - Ведь и не говорили ни разу…

Сорванные цветки сороканедужника отправлялись в теплые объятия холщового мешка, заполняя его до краев, и норовя осыпаться на землю фиолетовым дождем. Но девушка этого, казалось, и не замечала. Погруженная в свои тягостные мысли, она то и дело срывала нежные соцветия и складировала их в раздутую холстину.

- Конечно, и мужиков-то я раньше не видывала, - тихо размышляла она. - Лишь дядька Велимир, что раз в полугодие захаживал к матушке за партией трав и снадобья, да Путислав, на которого давеча нежданно наткнулась в дебрях леса.

- Оттого и воин мне в голову залез... - заключила она в итоге. - Вот оклемается да отправится восвояси, тогда и беда эта с меня схлынет…

От мысли, что она больше никогда не увидит своего найдёныша, на душе сделалось тоскливо и горько. Капли солёной росы скользнули по щекам.

- Ну, и дурная! - зло стерла мокрые дорожки девушка. - Об нём там Агния аль Агата какая, покоя не сыщет, а я тут слезу пускаю…

И так печально вдруг сделалось... Будто воочию увидала она молодую красивую девушку, взывающую к Богам о помощи своему ненаглядному…

- Как звать его интересно?.. - прервала душещипательную картину нежданная мысль. - Уж хоть бы имя какое гадкое было... Чтоб отвернуло раз и навсегда! - зло стукнула себя по коленке девушка, убивая изголодавшегося комара и приводя себя в чувство.

- Только оклемается и все пройдет... - шептала она, поворачивая на тропинку, ведущую к лесному жилищу.

Обуреваемая мыслями Умила и не заметила, как скоро оказалась она подле дома. Быстро преодолевая небольшие, иссохшиеся от времени дубовые порожки, она вдруг нерешительно замерла: за дверью слышались голоса. Один - мелодичный и спокойный принадлежал её матушке, другой же - тихий и слабый, был явно мужским.

- Неужто дядька Велимир раньше времени заявился? - пронеслась в голове беспокойная мысль, - или…

- Ну чего мнешься на пороге? – вдруг раздался хитрый голос матери, резко отворившей дверь.

- Да и не мнусь я... - едва слышно пробормотала девушка, обводя смущенным взглядом лесное жилище.

- Найдёныш твой в себя пришел... Вот речи ведем, вовремя ты подоспела...

- Умила моя, - гордо приобняла Ждана дочь, - она-то тебя и сыскала недалече от лесного озера, что в местных деревнях могильником кличут. Да домой и притащила, благо конь поблизости отирался.

Заинтересованный взгляд полулежащего на постели мужчины скользнул по девушке. Благодарно кивнув ей, он слегка улыбнулся бескровными губами. Щеки Умилы тут же запылали от стеснения и неловкости.

- Святобор... - уверенно продолжила мать, указывая рукой на раненого, - будете знакомы! А теперь садись! Уж больно интересно, как он недругов в диком лесу сыскать умудрился...

Расположившись на лавке близ постели воина, Умила принялась внимать перипетиям жизни Святобора.

- И совсем-то оно не гадкое… - пронеслась в голове мысль, прежде чем мужчина, тяжело вздохнув, начал свой рассказ.

Святобор

- Святобором Залесским меня кличут... - медленно растягивая слоги начал воин.

Девушка перевела непонимающий взгляд на мать и заметила, что та удивленно кивнула.

- Я младший сын почившего сиятельного князя Орислава, что в Торке заседал да Поросским княжеством управлял, - пояснил он, заметив рассеянный взгляд девушки.

- Почил? - удивленно выдохнула травница, что назвалась Жданой.

- Пять зим уж как... - устало выдохнул раненый. – Сиятельным нынче братца моего Драговита кличут. По его-то наказу я в ваших лесах и оказался…

Святобор перевел дух, молча обвел заинтересованные женские лица взглядом, и продолжил:

- Заплохел он ныне… Может и с Марой уж повстречался, покуда я тут бока отлеживал... - через силу прошептал князь, отведя взгляд в сторону. – За сыном своим меня в поход снарядил, чтоб Сиятельное княжье место отроку самолично в руки передать.

- Неужто не одобряет кто, такого решения, раз порешить тебя взялись?! – удивилась травница.

- Знамо так… Видать в княжестве неспокойные времена близятся, покуда такую чернь удумали…

- Да кто ж на такие злодеяния супротив сиятельного отважится мог?! – удивилась Ждана.

- Слишком много ворогов у Драговита нынче, там и братец младший одноутробный Радимир... Видать, не один год о княжестве алчет.

- Да разве ж дело это? – удивилась женщина. – На брата-то…

Силы выливались из тела Святобора подобно быстротечному потоку горной реки. Каждое слово тяжеловесным камнем, натужно скрипя, срывалось со скалы, лишая князя чистоты сознания. На восклицание женщины, он смог лишь вяло пожать плечами да устало опрокинуться на постель. Спать хотелось нещадно.

- А почему сын не подле отца? – подала вдруг голос нашедшая его молодка.

- Дак бастрюк он. Внебрачный… - тихо пояснил Святобор. – Драговит с женой лишь девок нажили, вот и вспомнил братец о чаде своём далеком.

- Дык примут разве на Сиятельное княжение отпрыска незаконного?! – прошептала нерешительно девушка, заставив Святобора вскинуть на неё взгляд.

- Примут! - уверенно заявил он. – Драговит уже и в бумагах всё закрепил, только и осталось, что мальчишку в Торок свезти. Да смотреть, чтоб недруги до него раньше не добрались. Только б не поспели мальцу навредить… - едва различимо в тиши лесного дома прошептал Святобор.

- А где ж паренек обосновался? – уточнила травница. – Куда путь-то ты держал?

- Дак в доме старосты и живет, уж почитай пятнадцатый год. Тот внуком его нарек, да пригляд строгий за ним ведёт, отрабатывая княжью мзду. А обжились-то недалече… В Избищах… - обессиленный князь устало прикрыл глаза, мгновенно погрузившись в объятия целебного сна, не заметив, как вздрогнула на последних словах его спасительница.

Умила

- В Избищах… - снова и снова кружили в голове девушки последние слова, сказанные князем.

- Ну что горишься ты? – устало выдохнула мать спустя час, заметив взволнованный взгляд поникшей дочери. – Может и совпадение просто. Будто в Избищах окромя сына княжьего и делов-то нет?!!

- Сама не веришь в то, о чем речи ведёшь... - покачала головой Умила, переведя потухший взгляд на мать. – Доселе об Избищах и слыхом не слыхивали, а тут дважды меньше чем за седмицу… Не совпадение это. Сама я, получается, княжьего врага к его наследнику вывела… И впрямь несчастья кругом себя сею...

На последних словах голос девушки дрогнул. Не хотелось ей верить, что такой приятный Путислав мог оказаться предателем, задумавшим опасное злодейство…

- Не выводила ты его к княжьему сыну! – топнула ногою мать. – Всего -то путь из леса указала – не чёрное то деяние. Да и до Избищ ему поди еще и добраться надобно…

- А ежели успеет?! – всхлипнула Умила, бросаясь в объятия матери. – Мальчишку порешает, да княжество в смуту окунет?!

- Не порешает! – приговаривала мать, нежно оглаживая черную смоль волос своей дочери. – Князя на ноги скорей подымем, он-то с нимза всё и рассчитается… А ты не горюй без дела, поди-ка лучше мне листья белены чёрный сыщи да корешков дягиля накопай. Ставить на ноги нашего найдёныша надобно, больно уж важным поручением его сиятельный одарил.

Последующие дни женщины ежеминутно хлопотали над раненым князем. Поочередно закладывали в рану целебные мази да прикладывали, пропитанные уж больно вонючим снадобьем, повязки.

- Маковых зерен побольше насыпь да чабреца не жалей... - приказывала Ждана дочери, которая взялась варить сонный отвар. – Не надобно нам, чтоб он очухался, во сне все лучше исцеляется…

К исходу второго дня Умила с удивлением рассматривала, затягивающуюся рану.

- И впрямь заживает...- удивленно воскликнула она, поднимая восхищённый взгляд на мать.

Края раны порозовели, а образовавшаяся на поверхности жесткая корка более не кровила и с каждым днем осыпалась на повязку мелким черным крошевом.

- Сонный отвар ему больше не давай... - задумчиво проговорила Ждана. – Без надобности он ныне. Вполне себе в силах, князь…

- А перевязки? – непонимающе нахмурилась девушка, осознавая, что как бы хорошо не заживала рана, повязки воину еще носить самое малое месяц… Иначе все их труды насмарку пойдут, да Святобор в могилу уберется, раньше чем до Избищ доедет.

Озвучив все свои опасения матери, Умила получила от неё лишь хитрый взгляд да загадочный ответ:

- Не трясись раньше времени, будет у князя в дороге помощник…

Святобор

Сознание возвращалось урывками. В короткие минуты просветления Святобор видел над собой обеспокоенные светлые глаза цвета неба. Девушка что-то тихо говорила ему и ласково гладила по волосам.

- Нежные… - с наслаждением думал воин о маленьких руках травницы, снова погружаясь в целебные пучина темного тумана.

- Бакушника побольше набери, - услышал мужчина спокойный женский голос, в очередной раз выныривая из темноты. – Жаль не в полной силе он нынче, ну да что уж там… Дело своё и так сделать должен, уж князю в пути сгодится.

Полежав некоторое время не шевелясь, Святобор медленно повернул голову набок, провожая взглядом тонкую фигуру своей спасительницы, вприпрыжку выбегающую за дверь.

- Знамо в себе… - раздался тихий голос справа, и на постель рядом с князем опустилась Ждана. – Как чуешь себя? Болит чего?

Святобор тяжело вздохнул, пытаясь что-то ответить, но сухой онемевший язык ворочался слишком слабо, чтобы дать княжьим словам волю.

- Сейчас... - понятливо кивнула знахарка и поднесла к губам воина чарку с желто-зеленым отваром, пряно пахнущим травами да земляникой.

- Вроде и не болит... - смог хрипло произнести мужчина, осушив напиток. Смоченные теплой жидкостью губы, наконец, смогли разомкнуться, а одеревеневший язык снова мог хоть и вяло да копошиться. – Давит немного… в груди… - попытался осторожно подвигать плечами раненый, да тихо охнул, простреленный жгучей болью.

- Тише ты! - строго шикнула на него женщина. – Помаленьку надо рану к движениям приучать… Вот так… - медленно женщина помогла воину повернуться сначала на левый бок, а затем и на правый. – Ну что? Больно теперь?

- Терпимо… - недовольно поморщился бледный князь.

- Хорошо… - задумчиво протянула Ждана. - Знать права я была, и в дорогу сможешь вскоре собираться.

- Сегодня вечером и отправлюсь, - согласился раненый. – Уж больно много времени потеряно, как бы ни случилось чего непоправимого…

- Ишь ты резвый какой! - улыбнулась мягко женщина. - Только из объятий Мары вернулся, а уже на коня взобраться горазд. Обожди немного! Дай хоть силе к ногам прилить... А то так и не доедешь до Избищ, в лесу на радость волкам свалишься, да все наши труды насмарку пустишь… Ты мне лучше вот, что скажи… - бросила задумчивый взгляд женщина на нахмуренного князя. – Видал ли ты убивца своего? Умила сказывала, что на животе лежащим тебя нашла, стало быть, со спины предатель тебя прошил?

- Так и есть... - согласился воин. – Не видал я этого труса, только голос и слыхивал, да и тот уже не упомню... Морданка лишь видел, проводника нашего, что крысой поганой оказался…

- Так я и думала... - кивнула задумчиво травница. – А Морданок этот как выглядит?

- Дык худой и длинный, что высохшая палка, да гунявый[1] , как старый кот.

- Не тот… - задумчиво прошептала Ждана, кинув осторожный взгляд на Святобора.

- К чему это? – нахмурился непонимающе воин.

- Накануне как тебя у могильника сыскать, - начала объяснять женщина, - Умилка моя в лесу на заплутавшего воина наткнулась. Тот в Избищи путь держал, говаривал будто гонец княжеский с важным посланием. Просил дорогу к селению ему указать. Да не Морданок то был, дочь сказывала, будто молод он да русоволос.

- Паскуда! - разозлился Святобор, резво подскочив на постели и тут же поморщившись от острой боли. - Поди он-то меня к Маре отправить и пытался. Только б найти его… Собственными руками ему знакомство с богиней устрою... А уж если в Избищах черноту наведет… - злость горела в зеленых глазах князя подобно фосфорным пням на заросших болотах. Резко сев, он попытался скинуть с себя одеяло, чтобы немедля отправиться в путь на защиту племянника.

- Обожди! - остановила его травница твердой рукой. - Не ярись раньше времени. Умила моя про Избищи и слыхом не слыхивала, потому-то до Старого Бора ему путь и указала. А уж оттуда ему путь до Избищ неблизкий…Через лес-то всё ближе... Но, кажется мне, не сунется он боле в наши чащи, единожды заплутавши… Путиславом он себя нарек, знакомое имечко?

- Не слыхал… - покачал головой задумчивый воин.

- Карту мужнину нашла... - резко сменила тему разговора Ждана, - там Избищи указаны, да дорога по лесу к ним размечена. Глядишь, и опередишь убивца своего несостоявшегося.

- Сегодня выеду… - кивнул своим мыслям мужчина.

- Это ты поспешаешь, - хмыкнула женщина, - лежа мы все сил полны, а ты попробуй постоять аль походить, про коня уж и речь-то не веду… Мигом всю прыть подрастеряешь… А ну, подымайся! Будем разминать израненное тело да сызнова жизни его учить.

Три часа кряду водила Ждана раненого воина по своему лесному дому. Сила медленно возвращалась в ослабленное тело, разгоняя по венам горячую молодую кровь. Ноги начинали потихоньку слушаться своего хозяина, и мужчина, оставив помощь Жданы, решительно двинулся к выходу.

- Воздуха бы… - пояснил он, отворяя скрипучую дверь.

Перед ним раскинулись зеленые просторы леса. Пестрое разнотравье приветственно раскачивалось из стороны в сторону, задорно уклоняясь от сумасбродного молодого ветра.

- Красиво тут… - прошептал мужчина, осторожно опускаясь на деревянные ступени ведущие в дом.

- И спокойно... - кивнула женщина, устраиваясь с ним рядом.

- Отчего в такой глуши живете? – задал терзающий его долгое время вопрос Святобор. – Неужто травнице в деревне забот не сыщется?!

- Да сыщется, конечно... - махнула рукой женщина. – Да только, что за радость жить там, где тебе не рады, да и ты теплых чувств ни к кому не питаешь?!

- В Старом Боре мы жили… - продолжила свой рассказ травница, немного помолчав. – Муж мой, Радим, знатный охотник был. Так ушел однажды зимой за зверьем, да и не вернулся. Вот уж люд-то всю свою черноту подноготную тогда и показал. Тошно… - поморщилась она. - Умилке тогда и года не было, взяла её в охапку да отправилась в лес, помнила, что у мужа тут охотничья хижина имелась. Обосновались как видишь...– указала она рукой на окружающее их пространство. – А травы… - хитро улыбнулась она, - я раньше их и не ведала... Бабка моя, та знатная травница была, любую хворь окорачивала. Свой дневник мне оставила, да я в него пока за мужем жила и нос не казала. А как жизнь прижала, так и изучать начала да разбираться… И уж так затянуло, что не представляю ныне без этого жизни.

- Уж не тяжко-то одним в лесу, словно диким зверям? – нахмурился Святобор.

- Отчего же?! – рассмеялась Ждана. – Люд нынче хуже любого зверя лютует, а тут покой и благодать. Поначалу, конечно, тяжко была. Умила – дитя совсем, с травами сладу найти не удавалось. Да потом все выровнялось. А уж во вторую зиму, повстречала в лесу путника заплутавшего. Купцом оказался. Люд разбойничий их повозки разорил, только ему-то выбраться и удалось. Бродил по лесу, уж и не чаял снова люд повидать, а тут я… - тепло улыбнулась воспоминаниям Ждана. – Весь промерз до костей, седмицу в жаре и бреду провел, уж думала не очухается… Ан нет! В себя пришел, так и прожил с нами до конца зимы, а как снег сошел, так и снарядила его в дорогу. Да только перед тем уговор у нас случился. Раз в полгода Велимир к нам сюда захаживает да партии мазей и снадобья забирает. Развозит по деревням да городам... Говорит, спросом нынче лекарства пользуются, больно мало толковых травниц в княжестве осталось. Ну и нам польза, то какими продуктами, утварью аль тканями плату вернет, в общем никто не в обиде…

- И не хотелось никогда назад к людям, сами же говорите, будете там в почете у местных? - задал назревший вопрос Святобор.

- Упаси боги! – поморщилась женщина. - Быть в почете у люда, что при любом наговоре тебя камнями забить горазд?!! Вот уж не надо! Нам с Умилой и здесь хорошо живется. Отдохнул? - быстро вскочила она с нагретого ласковым солнцем порога.

- Отдохнул… - выдохнул князь, медленно поднимаясь. - Говаривали вы, будто конь рядом со мной был, когда я в беспамятстве у озера валялся.

- Был... - кивнула Ждана. – Пошли, отведу тебя к твоему охраннику.

Зайдя за небольшое деревянное строение, Святобор увидел вороного лоснящегося красавца, мерно пощипывающего сочную зелень травы.

- Вран… - прошептал князь удивленно, - знать не бросил.

- Конь твой? – бросила вопросительный взгляд на мужчину травница и, дождавшись утвердительного кивка, улыбнулась. – Хороша животина!

- Взберусь на него...- спустя какое-то время твердо сказал раненый, нежно оглаживая морду счастливого Врана.

- Как знаешь… - пожала плечами Ждана, - коль силы чуешь, попытай…

Осторожно, стараясь как можно меньше тревожить рану, воин взобрался на своего коня. Силы медленно, но, верно, наполняли измученное тело преодолевающего недуг князя.

- Дряхлый пока… - заключил он через какое-то время, сидя за столом лесного жилища травниц и попивая крепкий бульон. – Но силы идут…

- Вот и славно! - заключила Ждана. – Глядишь и завтра отправиться сможешь…

- Смогу... - уверенно покачал головой князь. – Нет времени боле тянуть. Жаль, только Путислава этого я не видал. Уж как бы не наступить снова на эту гадюку…

- Ох, с этим не переживай… - уверенно махнула рукой женщина. – Умила моя с тобой отправится, уж она-то его издалече приметит…

[1] Гунявый – плешивый

Умила

- Приметишь этого Путислава, да князю укажешь… - снова и снова повторяла матушка, стараясь донести до Умилы верность своего решения.

- Всё равно не понимаю, - покачала головой дочь, - описать его во всех приметах могу, к чему ехать-то?!!

Едва ступив на порог собственного дома, девушка была поражена, увидев недавно полумертвого, а ныне вполне себе бодрого князя, сидящим за столом их с матерью скромного жилища. Чувствовал он себя вполне естественно и свободно, лишь неторопливые движения тела могли указать на то, что мужчина намедни чуть не распрощался с жизнью.

- Да что ж тебе непонятно-то?! - всплеснула руками Ждана. – Не может Святобор один ехать! - строго проговорила она, немедля шикнув на мужчину готового возразить такой уверенности в его слабом здоровье. - Рану обрабатывать надобно, уж ты-то славно этому научена. На коне ему тяжело дальний путь терпеть, помощник нужен: где опереться, где руку предложить. Что истины я тебе разъясняю?! – разозлилась травница. – Сама ты всё это ведаешь… Но самое главное ты княжьего убивца в глаза видала… Сама ж страдала, что злодея к сыну сиятельного отправила, так вот тебе возможность всё исправить да княжеству помощь неоценимую оказать.

Умила сидела, рассеяно переводя взгляд то на мать, то на князя, стараясь уложить в голове все доводы матери. Разумеется, она понимала их истинность, да только страх перед неизвестным сковывал девушку хуже стали цепей.

- Послушайте, Умила! - вдруг заговорил князь. – Признаться я и сам опешил, едва услышал слова вашей матушки, но выслушав все её доводы, понял, что она права. Помощь ваша неоценима для меня и всего княжества будет… Но, если не по нраву вам это, заставлять мы вас не в праве… И сам я совсем справиться попытаюсь. Не в первой! А уж вам-то я по гроб жизни и так благодарен буду, что возле озера не бросили да помогали выхаживать…

- Можно на ты... - растерялась девушка от его хвалебных речей. – Негоже князю простой травнице выкать…

- Коль желаешь, могу и не выкать, да только не от статуса моего, а от твоего на то желания.

- Поеду я… - выдохнула девушка спустя несколько минут тягостных раздумий.

- Вот и славно... - довольно хлопнула в ладоши Ждана, - а уж князь тебя потом до дома сопроводит… Так? – перевела она строгий взгляд на Святобора.

- Со всеми почестями… - кивнул мужчина, осторожно поднимаясь со скамьи. – Чую я, пора спать. Слишком много испытаний на сегодня, а завтра дорога тяжкая…

- Пора... - согласно кивнула травница. – Завтра на рассвете и отправитесь, а уж я-то вам в дорогу все соберу.

Князь медленно улегся на постель и, казалось, не прошло и мгновения, как дыхание его выровнялось, погрузив измученное тело в туман сна.

Матушка споро взялась хлопотать, собирая узелки с травами да кореньями. Задумчивая Умила молча вышла за дверь. Глоток свежего вечернего воздуха был необходим её бурлящей от страха крови.

Пытаясь утихомирить собственное сердце, девушка опустилась на ветхую ступеньку, и молча начала гладить радостно подбежавшего к ней Лужика.

- Ну что нос повесила? – тихо проговорила матушка, опускаясь на порог рядом с Умилой.

- Почему? – тихо прошептала девушка, переведя взгляд на мать.

- Уж все говорено-обговорено, - покачала та головой, - неужто и не хочется мир повидать?! Всю жизнь свою дружбу с комарами да лягушками водишь, посмотри хоть как люд живет. Я-то этого всего уж навидалась вдоволь, а тебя в лесных чащобах заперла, не дело… - обняла дочь Ждана.

- Страшно мне… - тихо молвила девушка, показывая матери старый шрам на левом запястье. – Что, если прознает кто?

- Осторожной будь! – согласно кивнула матушка. - Рукав перед чужими очами не оголяй. Князь тебя защищать поклялся, уж ему-то верить можно, сдержит слово своё… Ну что грустишь ты?! – рассмеялась женщина, увидев, как блеснула влага под небесными глазами дочери. – Воротишься и соскучиться не успеешь…

- А как же ты? – тихо хлюпая носом, вопросила Умила.

- А что я? – улыбнулась травница, - уж я-то травами обживаться буду, самая пора… А потом и тебя с князем встречать стану…

- Боязно… – положив голову на плечо матери, прошептала сонная девушка.

- Понятное дело... - провела натруженной ладонью Ждана по гладким волосам дочери. - Ты за князем пригляд веди, уж он-то тебя в беде не оставит… Ну, спать ступай, - строго приказала женщина, - подъем завтра ранний, сил скопить надобно…

Уже ночью в сонной тиши собственного дома, уставшая Ждана сидела за столом и задумчиво буравила взглядом разложенную на столе карту.

Вспоминала она как счастливый Радим принес её домой с ярмарки. Доставая потертую, местами потрескавшуюся от времени березовую кору, муж светился от счастья.

- Погляди какое чудо откопал... - похвалился тогда он, блестя медовыми глазами.

- Что ж тут чу́дного? – удивилась женщина, бросив взгляд на старую бересту. – Карта как карта…

- Да ты посмотри... - втолковывал ей нетерпеливо муж. – Тут же дорога к селениям прямо из леса указана. Вот Стоичи... - указал он грязным пальцем на название деревни, расположенной на другой стороне вороньего оврага. - Мы как-то с отцом туда пушнину возили, так добирались две седмицы сквозь веси да поля. А тут глянь, и трех дней по лесу хватит, чтоб в нужном месте оказаться…

- Дык зачем тебе в Стоичи? – нахмурилась непонятливая жена.

- Да причем здесь Стоичи?!! – махнул рукой Радим. – Тут вот и Беложье, и Костерки, и Избищи, - перечислял он названия селений, передвигая палец по карте. – С сыном туда ходить будем, может и торговлю какую наладим… - мечтательно протянул довольный супруг.

- Сказки… - сомневаясь произнесла Ждана, и отвернувшись к печи стала помешивать закипающий обед.

- Пригодится еще, как пить дать... - уверенно произнес муж, пряча карту в деревянный сундук.

- Прав ты был, Радим! - прошептала травница, любовно ведя по карте пальцем. – И впрямь пригодится… - не понимала она, отчего впопыхах убегая из дома именно эту вещь на память о муже прихватила. Да, видимо, сама Макошь руку её тогда направляла, ведала всю жизнь наперед.

Время близилось к полуночи, но сон не приходил к Ждане. То и дело она проверяла собранные свертки да узелки, путаясь в страхе, не забыла ли чего… С беспокойством оглядывала она спящих, беспрестанно взывая к Богам о помощи им в дороге.

Отпускать дочь совсем не хотелось. Однако понимала женщина, что необходимо это. Из раза в раз прокручивала она в голове свои же доводы, примиряя с ними разум, да только беспокойное сердце то и дело частило, и, казалось, отбивало:

«Не пускай! Не пускай! Не пускай!» …

- Надобно так... - в который раз тихо прошептала Ждана, убеждая себя в правильности происходящего.

Сама Макошь таким путь Умилы начертала. Вспомнился ей сон, приснившийся накануне появления в их доме князя.

В нём с веретеном снова предстала пред ней старая знакомая с мудрыми глазами старицы да ликом юной девы.

- Здравствуй, Ждана! – улыбнулась она, медленно вращая своё веретено. – Вот и свиделись мы снова. Не подвела ты меня, хорошо о моем подарке заботилась…

- Не подарок то, а дочь моя… - возмущенно прошептала травница.

- Знамо дело... - согласилась с ней богиня, сурово хмуря светлые брови. – Ведаешь ведь, что не властны вы над судьбиной своей, нить моя не всегда толста, длинна или удачна выходит…

- К чему это? – нахмурилась Ждана, не понимая, о чём ведет речь женщина.

- Перемены грядут… - тихо молвила богиня. – Не в вашей они власти. Предупредить хочу… Коль воин на пути встретится, в дорогу дочь твою названную забрать должен. Не противься тому, её то путь…

Вынырнув из ледяных глубин сна на рассвете, Ждана еще долго не могла прийти в себя, решив, что всё это глупости. Да только не прошло и дня, как воин в их доме оказался. Тогда все заветы богини и сложились воедино.

- Её то путь… - прошептала женщина смиренно, - коль захочет, вернется в их лесное жилище, а коль нет… Знать судьба такая… - смахнула одинокую слезу мать, и повернувшись на бок постаралась заснуть.

- Любое решение Умилы приму… - пронеслась в голове сонная мысль, погрузив её в беспокойную дрёму.