Подсознание

— Почему ты такой кислый?

—  Я не кислый, я... просто задумался.

— Задумался? О чём?

— ...Сколько ещё «меня» умрёт?

☆ - •●• - ☆

Это была их, возможно, последняя встреча. Его разум давно походил на один сплошной вопрос «Кто я?», «каковы мои мотивы?», «почему я это делаю?». Вопросы были тяжёлыми и неподъёмными, липкими и навязчивыми, приставучими, как мухи. Но... был ли на них дан ответ хотя бы раз?
Нет. Никогда. Ответа никогда не поступало. Вместо него его настигала боль в черепе и пульсация в висках, будто кто-то стучал в его голове с острым желанием войти. Но дверь никогда не открывалась.

— Зачем я это сделал?...

Вновь прозвучал вопрос. Настойчивый. Одновреиенно и жаждущий ответа и знающий, что никогда его не получит, ибо... отвечать некому. Кто ответит? Он, со своим больным сознанием? Что ответит на вопрос тот, кто сам ждёт ответа? Он опустил взгляд на свои руки. Руки, что когда-то ковали оружие. Руки, что когда-то закаляли сталь. Руки, которыми он держал чашку чая на церемонии Возвышения.

Руки, которыми от предал.

Его взгляд упал на тело перед собой. Прекрасное. Изящное. Длинные чёрно-белые волосы, что напоминали снег и золу. Что отсвечивали нежной синевой на луне и персиковым отливом на солнце. Рога — два прекрасных персиковых светильника, что освещали не только комнату, но и тёмные углы в душе. Бледная, почти фарфоровая кожа, которая, казалось, светилась перламутром изнутри, будто китайский фонарик. Одежды мягких персиковых и нежно-голубых тонов походили на самое мягкое облако. Они облегали, подчёркивая красоту. Они парили, напоминая о хрупкости. Тело было прекрасно. Тело было изящно. Желанно. Загадочно. Будто мальчик из самой красивой и самой сказочной истории, которую рассказывают детям перед сном. Тело было...

МЕРТВО.

Волосы слиплись в месиво из крови и локонов, напоминая своеобразную кашу. Противную. Далёкой от тех невероятных волос, что были до. Фарфоровая кожа была безвозвратно испачкана в крови и кромках органов. Кожа, девственно чистая — была испачкана. Красота, радостно яркая — была грубо искалечена. Рога окончательно потухли, превратившись в тёмные стёкла. Кровь из раны в груди лужей растекалась вокруг тела, как бы подтверждая весь совершённый его руками ужас.

— Это... я сделал?

Единственный вопрос, на который у него был ответ. Холодный, как азот. Острый, как клинок. Безжалостный, как... он.

Да. Это сделал он. Он. Всегда он. Лужа будто бы насмехалась над ним, показывая ему... самого себя. С широко раскрытыми глазами, в серых глубинах которых плескался чистый животный ужас. С приоткрытыми в крике губами, которые, из-за сдавленного в спазме горла, никогда не закричат. С бешено опускающимися и поднимающимися от частого дыхания плечами.

Порывы безумия накрыли его багровым туманом и плотным полотном фальши. Тот, кто лечил его, стал для него врагом. мерзостью, которую нужно убить. Ошибкой, которую нужно стереть. Он помнил, как лучи утреннего солнца зайчиками ложились на его лицо и стены. Он помнил, как встал с кровати и умылся. Он помнил свои мысли о предстоящем лечении.

— Он придёт через полчаса. Снова будет петь цилиньские песни. И снова... мне станет хорошо.

Мысли текли мягкой, ежедневной идиллией. Что же пошло не так?

ВЗРЫВ.

В его мозгу произошла резкая перемена. Багровый туман заполонил сознание, а фальш полотном легла на его глаза, заставляя видеть... иное. Мягкое и мелодичное присвистывание приближающегося цилиня заставили его вздрогнуть. Мускулы напряглись, как у хищника перед атакой, а рука бессознательно легла на эфес меча.

Того самого меча, что он так жаждал ему подарить.

Скрип двери был тихим и осторожным, как будто человек не желал будить спящего. Но для него он прозвучал как пушечный выстрел. Громко. Неприятно и... провокационно.

Он спрятался в тени угла, наблюдая за фигурой, что на цыпочках подходила к его кровати.

— Ещё спит? Интересно... он всегда в это время просыпается.

Сказал цилинь, подходя к кровати.

— Соня-я, просыпайся~

Донёсся мягкий и мелодичный голос. Маленькая ладонь цилиня легла на одеяло и мягко растрясла его.

— Цию, время для песен~ Вставай~

Он продолжал будить «спящего» друга.

Он и не заметил, как тень за его спиной пошевелилась...

— НЕТ!

Он с силой провёл ладонью по лицу, вдавливая виски и глаза, будто пытаясь выгнать это воспоминание. Будто это могло вернуть прошлое. Он неверил, что это правда. Верил, что это сон. Ужасный сон. Что он проснётся и увидит перед собой того же цилиня, терпеливо ждущего его пробуждения. Что он проснётся, и всё будет как всегда. Они обнимутся. Они перекинутся фразами. Он снова расскажет ему о болях и снах. Цилинь споёт ему песню и они вместе пойдут... куда угодно. Но оторвав ладони от лица, пред ним была всё та же картина ужаса и крови. Тело было безвозвратно мёртвым. Абсолютно бездыханным. И тогда...

Его выдержка лопнула.

Тело согнулось пополам и затряслось в диких, безконтрольных спазмах. Из горла вырывалось не рыдание, а настоящее животное страдание, полное холодного, дикого ужаса от совершённого. Его ладони сжались в кулаки. Ногти больно впились в кожу, оставляя яркие следы.

— ХИНАКА!!

Имя вырвалось воплем от которого дико заболело горло. Он упал лицом ниц, не обращая внимания на кровавое месиво. Было совсем уж не до этого.

— ХИНАКА! НЭЦЗЯНЪЮНЬ! ХИНА-А!!

Голосовые связки протестовали, горло напрягалось до предела, но он продолжал кричать, вопить, злиться. И злился он на себя. Только на себя. Ненавидел. Уничтожал себя в мыслях.

Он убил.

И не абы кого, а того, кто был его лекарством. Того, кто пришёл на помощь, не смотря на диагноз. Того, кого он сам же и поклялся защищать.

— Прости... прости... прости... прости...

Его крик перешёл в надрывной шёпот. Он извинялся. Просил прощения. Он знал, что было поздно. Что уже некому прощать.