Поганый лес

                                                                                                    Село Екатериновское год 1900       

Дверь в мастерскую отворилась, тихо скрипнув. Ворвавшийся в помещение поток воздуха всколыхнул стружку. Лёгкие деревянные колечки покатились по полу.

— Митька, — позвал Иван заговорщицким голосом.

Митя обернулся. Не к добру у отца такой голос. Значит, задумал что-то и хочет скрыть это от матери. В прошлый раз его задумка обернулась штрафом от лесника за срубленный в неположенном месте дубок. В следующий раз лесник обещал отца под суд отдать, а Митьку выпороть прилюдно. Ох и было им тогда от матери обоим!

— Я такую липку приметил! Любо-дорого. Собирайся, пойдём на Стрижамент в Поганый лес, пока мамки дома нет, — быстро проговорил Иван. Он вошёл в мастерскую, снял со стены пилу.

— В Поганый лес? — удивился Митька, не отрываясь от работы над деревянной ложкой. — Там рубить нельзя. Лесник узнает и будет нам… Как в прошлый раз, когда ты дубок приметил. И зачем в гору лезть? Тащить оттуда мы липку как будем? Снег сошёл. На горбу? Я так и до свадьбы не доживу.

— Я уже всё придумал. Тачку возьмём, — сказал Иван. Глаза его горели. — Топор возьми. И скорее давай, а то солнце сядет, пока ты соберёшься. До свадьбы он не доживёт… Будешь отцу перечить — вернее не доживёшь.

— Бать, лесник поймает. Под суд ведь отдаст, — напомнил Митька. — А маманя узнает, так лучше б под суд.

— Не поймает лесник. Он в Спицевку уехал, внук у него родился. Несколько дней не будет. Всё успеем и следы заметём. Пусть потом ищет, кто дерево рубил, — сказал Иван, вытаскивая из-под стола моток верёвки.

— Как будто кроме тебя, та липка кому-то нужна, — проворчал Митька. — Увидит кто из села и доложит.

— Скажем, что за валежником ходили. Давай быстрее! — поторопил Иван.

— В гору за валежником? — вспылил Митька. — Вон лес за калиткой!

Митька угрюмо посмотрел на отца, отложил тесло, вздохнул. Сколько хочешь противься, а если батька решил, то так тому и быть.

 Дверь скрипнула, затворилась. Митька надел старый отцовский тулуп, вышел из мастерской, наклонившись, чтобы не зацепить головой притолоку.

В гору поднимались окольной тропой. Тачка цеплялась за торчащие корни деревьев, застревала в буреломе. Митька бурчал себе под нос ругательства, выпускал пар. Иван шёл легко, спешил.

Макушка у Стрижамента плоская. Весной и летом здесь такое разнотравье, что не надышишься запахами. Повитуха берёт на поляне травы для своих зелий. Лесник хотел было власть проявить и вниз её прогнать, но одного взгляда старой знахарки хватило, чтобы лесник замолчал и старался оказаться подальше, когда та травы собирает. Нашлёт ещё немочь какую, к ней же потом на поклон идти. За поляной растёт Поганый лес.

Называли его так из-за каменной бабы, стоявшей прямо перед лесом. Баба та была поставлена здесь в такие старые времена, что достоверно никто не знал кем и зачем. Знали только, что не к добру. Не то кладбище здесь было стародревнее, не то колдун жертвы языческим богам приносил. Говорили ещё, что лешему здесь девок в дар оставляли.

Смотрел идол на восток чуть заметными провалами глаз. Нос его был отбит, рот давно превратился в щель. Руки идола сложены на животе. На голове как будто бабий платок. Потому и решили, что идол женского пола.

 На селе про эту бабу много страшных историй рассказывали. Митька не боялся. Насмешничал над теми, кто эти истории рассказывал, но слушать их любил. От неизведанного и непонятного в душе приятно щекотало.

Летом на поляне хорошо. Насекомые трещат, зной разливается, ветер носит медовые ароматы. А теперь грязь и запустение. Остатки белёсой прошлогодней травы прижимаются ветром к самой земле. Митька поёжился.

Навстречу им с отцом из Поганого леса вышла девушка с длинной белой косой, в нарядном тулупчике, с ярким платком на плечах. Прошла мимо, улыбнулась. На щеках её появились ямочки, придав лицу озорное выражение. Митька удивлённо посмотрел ей вслед.

— Чья это? — спросил он отца.

— Не знаю. Ты у нас по девкам. Авдотьина может? У неё все белявые и рожает она их каждый год — не упомнишь, — отмахнулся Иван.

— Не, не Авдотьина. Авдотьиных я знаю, — задумчиво сказал Митька, глядя вслед незнакомке.

 Девушка шла медленно, плавно. Словно не было под её ногами коряг и рытвин. Лебедь белая!

— Митька! — крикнул отец из лесу.

Митя вздохнул и потащил тачку на зов.

 Иван, торопясь, шёл между деревьями, Митька старался не отставать. Мысли его теперь занимала девушка с белой косой. Что она делала здесь одна? Наряд на ней красивый, дорогой. Барынька, не иначе. Разве барыньки в одиночестве гуляют по лесу? Может, заблудилась? Надо было спросить, не нужна ли ей помощь. А если было нужно, то почему она сама не попросила?

Иван подошёл к высокой толстоствольной липе. Погладил её по стволу почти любовно.

— Вот она, краса моя, — сказал и протянул к сыну руку. — Давай топор. Будешь ты скоро в чьем-то доме жить, нечего тебе тут мёрзнуть, — обратился плотник к липе. — Нарежем мы из тебя игрушек и ложек. Шкатулок кружевных. Повезём в Ставрополь на ярмарку. Купим Митьке нашему сапоги, чтобы с хрустом. Будет он жених хоть куда! Да хоть к поповне сватайся!

Митька удивлённо посмотрел на отца. Откуда знает про его тайные мечтания? Поповна Лизонька давно жила в Митькином сердце. Да кто отдаст её сыну плотника? Не по статусу.

Топор взметнулся и вонзился в ствол дерева. И тут же раздался громкий, дикий крик-плачь. Митька пригнулся, испугавшись неожиданного звука, зажал ладонями уши.

Из ствола брызнула кровь, заливая руки Ивана. На стволе дерева образовалась щель, похожая на искривлённый рот. Рот этот открылся, растянулся от невыразимой боли. Дерево громко стонало. Плотник потянул на себя топор, пытаясь вытащить его из дерева.

Липа выгнулась, словно от боли, собрала вверху ветви и с силой опустила их на голову Ивана. Плотник не удержался на ногах, упал. Окровавленный топор отлетел в кусты. Из ствола, пульсируя, текла кровь. Иван пополз, стараясь уклониться от ударов липовых ветвей.

Деревья вокруг взвыли волчьими голосами, человечьим плачем. Они тянули свои ветви к Митьке. Он попятился, споткнулся о торчащий из земли корень, упал и растянулся на земле. Над головой мотались из стороны в стороны ветви кричащих деревьев, норовя ударить Митьку. Стволы скрипели, сыпались вокруг отломившиеся ветви, не сумевшие ухватить парня.

Митя вскочил с земли и побежал. Встречные кусты стелились по земле, пытаясь спутать ему ноги. Кроны деревьев со скрипом наклонялись. Ветки били по лицу и рукам. Лес кричал, и в этом крике была такая боль, что Митька ощущал её всем телом и слёзы катились по его щекам.

Над голыми кронами чёрной, шумной стаей летели птицы. Их было так много, что они заслонили собой солнечный свет. И Митька знал: когда он выскочит на луг, хищная стая бросится на него и растерзает.

Но оставаться в лесу было страшнее. Птицы, только недавно весело тренькавшие в ветвях, издавали какой-то скрежещущий, металлический звук, от которого всё нутро выворачивалось и сводило зубы.

— Ба-ать-каа! — закричал Митька на ходу.

Иван поднялся. Корни липы, взрывая землю, вырвались на поверхность, спутали плотнику ноги и потянули под землю. Иван не успел позвать на помощь сына, проваливаясь во влажную коричневую комковатую почву. Раненое дерево продолжало раскачиваться и выть. У его корней остался лежать топор. Чуть поодаль завалилась набок брошенная Митькой тачка.

Митя решился оглянуться только у каменной бабы, когда лес остался позади. Деревья все тянули к нему ветви. Они вытягивали корни из земли и, переступая ими, старались догнать Митьку. Земля вокруг их стволов поднималась и опадала, словно волны потусторонней реки.

Двигались деревья очень медленно, но это привело Митьку в такой ужас, что он решил не дожидаться, пока отец покажется из леса, и припустил прочь. Птичья стая стала снижаться, окружать парня. Он выставил вперёд руки, защищая лицо от их крыльев.

Девушка стояла на краю луга и смотрела на кричащий лес. Митька, проносясь мимо, схватил её за руку и потащил за собой.

— Не стой, дура! — крикнул он. — Забьют ветками! Заклюют!

Девушка побежала рядом, увлекаемая Митькой вниз с горы. Лес с этой стороны Стрижамента молчал. Деревья были неподвижны. Птицы покружили над кронами и отстали. Но Митька не замечал этого. В ушах стоял дикий вопль раненого дерева.

Митька тащил девушку за собой, продираясь сквозь кустарник и не разбирая пути.