Покажи мне звезды

Холодная капля пота скатилась по виску.

Иван вытер лицо о предплечье и на несколько секунд закрыл глаза. Сколько он был здесь точно не знал. Пару часов, не меньше…

Нужно было выплеснуть эмоции, клубком скрутившие его внутренности. Нужно было отвлечься, чтобы не наделать глупостей и привести мысли в норму. Но главное, Воронову было необходимо переключиться на что-то. Что-то, что выгнало бы из его тела чувства — кипящую злость и отравляющую кровь беспомощность…

Сегодня он снова был у нее.

Как только закончилась встреча сорвался из офиса и рванул к ней. Снова спешил, снова переживал… Руки подрагивали, грудь вздымалась от частых вдохов. Знал, что это временно. Ей нельзя было показывать свое беспокойство и переживания. Рядом с ней нужно держать себя в руках. Для нее нужно быть сильным.

Стоя на перекрестке Иван заметил, что улыбается. Едва приподняв уголки губ, но все же… Думает о ней и улыбается. А потом неожиданно нажимает кнопку «аварийки» и прямо на дороге, стоя во второй полосе, открывает дверь и выбегает наружу. Оставив двигатель включенным, он спешит к цветочному киоску. Внутри оглядывается, словно ищет что-то особенное. Улыбается шире, отыскав, рассчитывается, выходит и садится в салон. Не обращая внимания на сигналящие позади машины, образовавшуюся пробку и давно загоревшийся зеленый. Лишь растягивает губы в улыбке, убежденный в том, что ей понравится.

А спустя два часа безудержно и яростно избивает грушу…

Удар.

Еще один.

Пот уже ручьем течет по лицу. Промокшая майка неприятно липнет к телу. Бинты развязались, костяшки ноют — сбиты. Тело ломит от больших нагрузок, но боль хорошо отвлекает от мыслей.

Удар, разворот, еще удар.

Желтые лепестки на полу… смятые ботинком стебли…

Удар.

Крики…

Еще удар.

И еще…

Все события в книге, имена и названия вымышлены. Любое совпадение с реальностью - случайность. Описания науки, научных иссследований и фактов художественно переработаны для сюжета.
За полтора месяца до событий пролога

— Черт, — вынув одну ногу из машины и угодив ею в большую лужу, мужчина тихо выругался.

Он не любил дождь.

Его раздражали затянувшие небо облака, звуки стучащих по окну капель. Ему не нравилось, когда за воротник попадала влага, а под ногами расширялись огромные островки воды. Он не любил промозглую погоду, бьющий в лицо ветер. Его не завораживали и не пугали разрезающие небо молнии. Ему было плевать на выдуманную романтику со всеми этими глупостями — чашка горячего какао, обязательно с зефиром, мягкий уютный плед, книга, небрежно оставленная у окна, и любование непогодой, сидя на подоконнике.

Он любил комфорт.

Раскрыв зонтик одним уверенным движением руки, Воронов отряхнул ногу, в этот же миг осознав нелепость своих действий. Не поможет. На улице вот уже четыре часа лил дождь. Дорога «плыла», унося с собой скопившиеся у тротуара, неизвестно откуда взявшиеся здесь пушинки одуванчиков. Ветер своими порывами беспощадно гнул тонкие стволы редких деревьев. Налетал, сбивая с ног и рискуя сломать трость зонта.

Иван открыл заднюю дверь машины, достал сумку с тонкими кожаными ручками и, захлопнув дверцу, нажал на кнопку сигнализации. Развернулся, ниже опуская зонт и, бросив быстрый взгляд на дорогу, вышел со стоянки. От парковки до подъезда было всего метров двадцать. Но бушевавшая непогода делала эти метры в разы длиннее.

Воронов подавил очередной порыв злости на природу, приподнял воротник полупальто и сильнее обхватил трость. Еще несколько метров, греющие душу звуки сначала открывающегося замка домофона, после, неспешно поднимающего на двадцать второй этаж лифта, звон ключей в большой связке. Два поворота одного замка, два другого и вот он дома — в своей крепости.

Перепрыгнув очередную лужу, Воронов приподнял зонт и внезапно сбился с шага. Чуть притормозил, нахмурился и сощурил глаза.

На скамейке у самого подъезда сидел человек.

Не двигаясь, полностью подчинившись власти непогоды. Его и заметить было трудно. Черная тонкая куртка, черные джинсы, натянутый на голову капюшон толстовки, выглядывающий из-за воротника, делали его почти невидимым.

Ивану показалось, что это ребенок, возможно подросток. Худой, невысокого роста. Хотя последнее сложно было понять — человек сидел, спрятав руки в карманах куртки, согнувшись и низко опустив голову. Явно сбежал из дома. Подумав об этом, Воронов хмыкнул — сбежать смог, а вот придумать где-бы спрятаться от дождя мозгов не хватило.

Он в два шага пересек оставшиеся до подъезда метры, бросил быстрый взгляд на застывшую фигуру, которая в отличии от него даже не обратила внимание на прошедшего мимо человека и достал из сумки ключи. Поднес чип к замку и, чертыхнувшись, опустил руку, развернулся и вновь шагнул под дождь.

___

— Вам нужна помощь?

Слова отрекошетили от падающих с неба капель, но кажется достигли адресата. Парень дернулся и приподнял голову. В глубине капюшона было сложно рассмотреть лицо, и Воронов прищурился, одновременно злясь на себя и на этого бестолкового подростка.

Ответа на вопрос не было. Рука сильнее сжала трость так, что побелели костяшки, Иван выдохнул через зубы, но остался.

— Вам. Нужна. Помощь? — спросил громче, с нажимом, чеканя каждое слово.

А потом слегка отшатнулся от неожиданности — из глубины капюшона показалось лицо девушки. Совсем молодой, с тонкими чертами лица. Немного осунувшейся, с темными синяками под глазами и явно замерзшей, судя по посиневшим губам.

— Нет. Спасибо, — слова, сказанные тихим голосом, было сложно разобрать среди шума дождя, но удалось прочитать их по губам.

Иван нахмурился, резко захотелось уйти. Не в его принципах было поступать во благо других. Он был эгоистом до кончиков ногтей. Но огромные глаза с застывшим пустым взглядом заставили его остаться.

— Дождь идет, — говорить очевидные вещи было глупо и опять же не в принципах нависающего над девушкой человека, но ничего другого в голову не пришло.

— Я знаю, — а девушка кольнула.

Хмыкнула, посмотрела на Ивана скептически. Скорее всего определяя его умственные способности. Так же, как и минуту назад делал он, заметив ее у подъезда под проливным дождем.

Воронов сильнее сжал зубы, поиграл желваками, пытаясь не обращать внимание на прилипшие к ногам штанины.

— Не нужно здесь сидеть.

— Хотите, чтобы я ушла?

— Да.

Теперь прищурилась девушка. Окинула Ивана оценивающим взглядом. Только теперь этот взгляд был другим — она смотрела на одежду, сумку, часы, выглядывающие из-под рукава пальто, туфли, зонт опять же...

Явно прикинула в голове общую сумму его вещей и ухмыльнулась.

— Уйду, только милицию не вызывайте, — сказала, сделав свои выводы, заставившие Ивана разозлиться. Снова...

Он никогда не оценивал и не складывал мнение о людях по «одежке». И такого же отношения требовал от других. А сейчас его самого препарировали, как лягушку, растянув лапки в стороны и закрепив их гвоздиками.

— Мне плевать, где вы сидите. Только не нужно делать это под дождем.

У нее были очень выразительные глаза. Девушка ничего не сказала, даже не дернулась и не изменилась в лице, но Иван готов был поклясться, что в ее глазах застыло удивление, сменившее блуждающую до этого неприязнь. Она моргнула, дождевые капли соскользнули с ресниц и упали на лицо. Текли, огибая нос, мимо посиневших и уже подрагивающих от холода губ, и падали вниз, срываясь с острого подбородка.

Воронов сильно зажмурил глаза, проглотил комок злости, не понимая почему стоит здесь. Не кто-то другой, от которого можно было ожидать порывов человечности, а именно он. Выдохнул и спросил еще раз.

— Вам есть куда идти?

— А если нет?

Девушка ответила вопросом на вопрос, кажется не замечая плохо сдерживаемого негодования, искрящего от человека напротив. Наклонила голову и замолчала, ожидая. Может ответа, а может реакции — кривой усмешки, грубых обидных слов, обзывательств, игнорирования — чего-то вполне ожидаемого.

— Может вам нужно позвонить? — Иван сам от себя не ожидал такого, но по каким-то причинам не сдавался.

Теперь уже ему самому было важно победить в этой глупой, неравной борьбе. Доказать ей, что он может помочь, хоть помощи она явно не ждала. Или скорее не хотела...

— Нет.

— Вам нужно согреться.

— Я в порядке.

Воронов замолчал, рассматривая девушку. Он стоял в шаге от нее, спрятавшись под куполом зонта. Но ни он, ни она не обращали на зонт внимание. Иван мог сделать шаг и накрыть промокшее тело, скрыть от непогоды. Но его не захлестнуло волной альтруизма, а девушке определенно было плевать.

Все время она смотрела на Ивана — на жесткую линию сцепленных вместе губ, нахмуренный лоб, зло сведенные к переносице брови и играющие на скулах желваки. Казалось, она наслаждалась его реакцией, считывала ее, наблюдала и с нетерпением ждала, что же будет дальше.

А дальше… Он еще раз взглянул на промокшую фигуру девушки, хмыкнул, развернулся и шагнул в подъезд, сильно хлопнув дверью. Она разозлила его. Больше, чем обрушившийся на город дождь. Больше, чем… Сильно разозлила.

Захлопнув за собой дверь квартиры, он снял обувь, открыл шкаф, спустил с плеч пальто и повесил его на вешалку. Прошел в ванную, включил горячую воду и с наслаждением подставил руки под льющийся поток. Быстро согрелся, чувствуя, как по телу разносится тепло. Закрыл глаза и вновь нахмурился, вспомнив дрожащие губы. В который раз за вечер чертыхнулся и, наспех вытерев руки, вошел на кухню.

Из окон был виден вход в подъезд.

Девушка все также сидела на скамейке. Вновь спрятав ладони в карманах, она опустила голову, покрытую капюшоном, и дрожала под холодным дождем.

Воронов дернулся, отошел от окна, шагнул к столешнице. Резко открыл шкафчик, достал стакан и, включив кран, набрал воды. Сцепил пальцы вокруг хрупкого стекла и в два глотка осушил стакан. Опустил руки, громко стукнув дном о столешницу и склонил голову.

Он не выносил человеческой глупости, бессмысленности поступков и бестолковой траты ресурсов — времени и сил. А сейчас он сам занимался разбазариваем своего же личного ресурса.

Но видимо глубоко внутри остались живы атрофированные отростки человечности, потому что, разжав впившиеся в край столешницы ладони, Иван нажал кнопку на чайнике, достал стеклянную банку с листовым чаем и термокружку. Подождал пока закипит вода, насыпал терпко пахнущих листочков в емкость и залил кипятком. Оставил на столе и пошел в комнату стянуть мокрые брюки, сбросить отсыревшую рубашку и пиджак. Переоделся, забрал кружку с чаем и вышел из квартиры.
___

— Что это?

Девушка подняла голову, подставляя лицо под немного стихнувший дождь. В широко раскрытых глазах застыло удивление, перемешанное со скепсисом.

— Горячий чай.

Иван вышел без зонта. Набросил на плечи легкую куртку, а на голову капюшон. Этого вполне хватило, чтобы не промокнуть — дождь успокаивался, сыпал с неба влажной крошкой.

— Зачем?

— Это пустые вопросы, которые не принесут с ответом ничего, лишь отнимут мое время.

— Я не просила тратить ваше время на меня, — девушка, не стесняясь, не ощущая смущения и неловкости заглянула прямо в глаза мужчине. Смотрела открыто, ничего не боясь. Наоборот, казалось, испытывала любопытство.

— Я сам решаю, на что тратить свое время. Возьмите чай.

Воронов застыл с протянутой рукой, а девушка не спешила принимать помощь. Наоборот сыпала вопросами, раздражая, вызывая недоумение и гнев.

— А вы всем помогаете?

— А вы всегда задаете так много вопросов?

— Нет.

— Вот и я — нет. Не помогаю, не в моих принципах.

— Почему тогда мне решили помочь?

Иван вздохнул, опустил руку и снял капюшон. Черные волосы быстро покрылись мелкими каплями и заблестели в свете стоящего неподалеку фонаря. Он тряхнул головой, смахивая влагу, и посмотрел на девушку.

— А отвечать на глупые вопросы — это наказание за помощь? — которая замерла, откровенно рассматривая его. Задумалась о чем-то ненадолго, а потом вздохнула.

— Я тоже — нет.

— Что «нет»? — теперь удивился Иван.

— Мои вопросы не глупые. Глупых я не задаю. Возможно человек не в состоянии понять заложенного в них смысла. Но в таком случае глупая не я, которая задает вопрос, а человек, которому этот вопрос адресован, — девушка пожала плечами, взглянула на Воронова, который опешил от неожиданной наглости и снова вздохнула. — Хотите открою вам секрет?

Иван хмыкнул, спрятал одну руку в кармане джинс, обернулся, глядя по сторонам, размышляя и пытаясь разгадать девушку, а еще сдерживая порыв развернуться и уйти.

— Предположим, что «да», — кивнул.

— А на самом деле «нет»? — она не унималась.

— Секрет, — Иван приподнял одну бровь, подгоняя.

— Ладно. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Знали такое?

Прозвучало так, словно родитель учил жизни ребенка, объясняя суровые законы джунглей. Нелепость. Девушке от силы было лет семнадцать, и ему, слегка перешагнувшему за тридцать, вдруг стало весело.

— И что это значит?

— Что вы от меня хотите? – задорные, искрящие любопытством глаза вмиг стали серьезными.

— Ничего, — скрыть усмешку не удалось. Иван пожал плечами, сбрасывая с себя цепкий, прожигающий внутренности взгляд.

— За помощь нужно расплачиваться. Всегда. А у меня нет желания и возможности отплатить вам.

Последние слова стали каплей. Той самой, что переполнила сосуд терпения и вылилась за края. Воронов прищурился, сделал глубокий вдох и медленный выдох сквозь плотно сведенные губы. Провел ладонью по мокрым волосам, а потом, решившись покончить с абсурдом, вновь поднял руку, удерживая в пальцах термокружку, обжигающую кожу даже сквозь толстый слой защитного пояса.

— Мне ничего от вас не нужно. Просто. Возьмите. Этот чертов. Чай, — отчеканил.

Резко, возможно грубо, так, как привык делать это с другими. И девушка не должна была стать исключением. Не в его правилах подстраиваться под людей. Они сами должны были искать пути подхода к нему.

Она кажется все поняла. Без лишних слов, без очередных раздражающих вопросов. Молча взглянула на него, печально опустила взгляд, но через секунду протянула руку и забрала чай. Нехотя, немного кривясь, оплела руки вокруг теплого стакана и подняла голову.

— Спасибо.

___

Он вышел из подъезда, надел солнечные очки, вдохнул чистый воздух и позволил себе мазнувшую по губам улыбку.

Сегодня не было дождя.

Небо было чистым, без единого облака, легкий ветер ласкал лицо теплом и только лужи на дорожках напоминали о вчерашнем ливне.

Воронов опустил голову и направился к машине, приветливо моргнувшую фарами, стоило только нажать на кнопку сигнализации. Ступил на асфальт и обернулся, зацепившись взглядом за что-то смутно знакомое.

В углу скамейки стояла термокружка.

Иван подошел к ней, застыл ненадолго, рассматривая. Потом наклонился, поднял и усмехнулся, покачав головой.

Она была полной.

Иван любил свой дом и район в целом.

Недавно отстроенный, он уже был укомплектован всей необходимой для жизни инфраструктурой. К тому же, помимо тянущихся к небу высоток и просторных парковок, между домами располагались небольшие, красивые аллеи с еще совсем молодыми деревьями. Редкие скамейки прятались среди дорожек и уютных «карманов», созданных с помощью высоких кустарников.

Вся эта красота и благоустроенность не волновала Ивана. Но иногда поздно вечером, возвращаясь с работы домой, мужчина бросал быстрый взгляд на бушующие красками уголки природы и на секунду останавливался, впитывая на подкорку момент свободы.

Для него она — свобода — была именно такой, в чистом ее виде. Когда тебя бросают, оставляют выживать, надеясь лишь на милость природы — на дожди, которые ждешь, чтобы не умереть от засухи, на землю, питающую твои корни и листву. Ты свободен от условностей, у тебя нет рамок — можешь расти не только вверх, но и вширь. Ты не подчиняешься законам других. И надеешься лишь на себя. Выживешь — выживешь. Нет… Значит не судьба.

И это было прекраснее всего. Иметь возможность дышать полной грудью. Так, как и сейчас, остановившись у машины на те самые несколько секунд, бросив взгляд на шумевшие на ветру листья.

Погода удивляла в этом году. В один из дней температура могла упасть до пяти градусов, когда на следующий плавила асфальт всеми тридцатью. Вот и сегодня, после вчерашней бури с проливным дождем, затянувшимся на весь вечер, было тепло. Совсем по-летнему, с легкой духотой, зависшей в воздухе.

Иван достал из салона пиджак, не надевая, сложил на сгибе локтя. Захватил сумку и, захлопнув дверь машины, включил сигнализацию.

Странно, как так получалось. Человек ведь не крохотное существо размером с песчинку и не может стать невидимым. Но мужчина снова не сразу ее заметил.

Девушку, сидящую на скамейке у его дома.

Там же, где и вчера.

Возможно виновата куртка, ее на девушке не было. Вместо куртки надета толстовка. Тоже черная, с накинутым на голову капюшоном. Снова спряталась. Ивану почему-то хотелось думать именно так. Что девушка пряталась. Сидя у всех на виду, но… пряталась.

Она вновь не подняла голову, когда мужчина проходил мимо. А он прошел. Не остановился, не заговорил… Что-то дернулось в груди. Возможно злость, смешанная с глупой обидой. Она отвергла его помощь, не приняла чай, хоть он и предупреждал, что возвращать термокружку не нужно.

Воронову в целом было незнакомо чувство сострадания. И он еще долго не мог вчера уснуть, злясь на самого себя. Чуть ли не впервые в жизни решил помочь другому человеку, а его прокинули. Вот так… просто и не задумываясь.

Ей не нужна помощь, сама вчера сказала. А он не привык… Ни помогать, ни навязываться.

Звук захлопнувшейся за спиной двери оглушил засыпающий подъезд. Иван вызвал лифт, вошел в него. Прислонился плечом к стене кабинки, на несколько секунд закрыл глаза, глубоко вдохнул и провел ладонью по лицу.

Глупо. Глупо думать о человеке, если сам человек этого не хочет. А Иван был уверен, воробышек не думала ни о ком. Даже возможно и о самой себе. Но еще глупее было бы снова приставать к ней со своей помощью.

Эти мысли странным образом — не с позволения хозяина — роились в его голове. Все то время пока мужчина открывал дверь квартиры, снимал обувь, рубашку, запонки на рукавах… Пока надевал свободный спортивный костюм. Даже в душ не пошел, задумавшись о девушке. Включил чайник, открыл дверцу шкафчика, достал чашку, чтобы сделать кофе… И замер, словив взглядом банку с листовым чаем. Тем самым, что вчера готовил для нее.

— Твою ж… — резко выдохнул и хлопнул ладонью по столешнице. Сжал пальцы, пытаясь смять твердый камень, рыкнул, развернулся и вышел из кухни.

Не обращая внимания на закипевший чайник.
***

— Почему вы здесь?

Мужчина спросил резко, даже немного грубо. Сам скривился от жесткости в голосе, но не подал вида.

Девушка вздрогнула от неожиданности, подняла голову и уколола Ивана испуганным взглядом. А потом узнала его, неслышно выдохнула, так, что было видно лишь, как опустилась грудная клетка под толстым слоем ткани, пробежала глазами по мужчине — с низу от самых кроссовок, до небрежно взлохмаченных кончиков волос. Улыбнулась чему-то и вновь остановила взгляд на лице с трехдневной, ухоженной щетиной.

— А вы? — парировала. Уже привычно и почему-то даже… ожидаемо.

Иван долго смотрел на нее.

На выглядывающие из-под капюшона темные пряди волос, на, резко противоположное волосам, бледное лицо с огромными голубыми глазами и такими же огромными синяками под ними. Аккуратный нос с чуть покрасневшим кончиком — видимо все же замерзла — и острые, как лезвие скулы. Впалые щеки, не в угоду модной нынче худобе, а скорее от болезни или же голода.

Девушка не пряталась, не отворачивалась, не ныряла обратно под капюшон. Она позволяла себя рассматривать. Держалась уверенно и, казалось, сама с удовольствием наблюдала за мужчиной. Не говорила и даже не моргала. Позволяла считывать ее, как открытую книгу. Если удастся…

Иван вздохнул, отвел взгляд, посмотрел на покрытое первыми звездами небо и покачал головой.

— Не знаю, если честно, — заглянул в голубые глаза, укрытые пышными ресницами. — Сам удивлен, — и замолчал.

Он до сих пор не понимал: почему стоит здесь, почему ему было важно вновь подойти и заговорить с девушкой? Он совсем не тот человек, который первым подбежит к оступившемуся прохожему и подаст руку. Нет! Он тот, кто скажет, что необходимо было смотреть под ноги…

И несмотря на это, на то, что внутренне он чувствовал отторжение от своих же действий… Несмотря на все, он был здесь.

Иван шагнул от подъезда, подошел к стоящей по другую сторону дорожки скамейке и обернулся.

— Я могу присесть? — опустился на остывающее после жаркого дня дерево, получив в ответ согласный кивок головой. Сел, прислонившись спиной, ненадолго закрыл глаза и облегченно выдохнул. Устал.

— Я забрал сегодня утром кружку, — но через минуту открыл глаза и посмотрел на наблюдающую за ним девушку. — Она была полной. Вы не выпили.

— Нет.

— Почему?

— Я говорила вчера. Мне не чем вам отплатить за помощь. Уже того, что вы сделали для меня предостаточно.

— И что же я сделал? — Иван хмыкнул и спрятал руки в карманах.

— Вам по пунктам рассказать?

— Попробуйте.

Она забавляла. А еще отчего-то не получалось разгадать ее, так, как он умел делать это с другими. Девушка не закрывалась от мужчины, не выставляла стен и барьеров. Она позволяла себя читать, но… Не удавалось.

— Во-первых, вы не прошли мимо. Знаете, сколько людей вошло и вышло из этой двери за те часы, что я сидела на скамейке? А я знаю. Считала. Непроизвольно, так вышло. Тридцать шесть. И только вы остановились и предложили помощь.

— Может быть те люди не поняли, что она вам необходима.

— Но вы же как-то догадались, — Иван предположил, а девушка сразу же оспорила.

— Так помощь вам все-таки была нужна, — мужчина удостоверился в своей же правоте, легонько припечатав фразу ладонью по скамейке. — Почему же отказались?

— Я не отказывалась. Я приняла то, что посчитала самым безобидным, не требующим платы.

— И что же это?

— Тепло. Я согрелась. Держала вашу термокружку в руках и согрелась. Спасибо за нее, — слова были искренними. Так казалось. Но все равно вызвали усмешку.

— А почему вы считаете, что за это я не стану требовать платы.

— А вы станете? — и даже удивления не было в вопросе. Девушка спросила скорее из любопытства, а потом улыбнулась уголками губ, услышав ответ.

— Нет.

— Поэтому я так и не считаю.
___

В глупых романтических фильмах и книгах, насыщенных слащавыми моментами и пропитанных приторным сиропом влюбленности, часто можно услышать фразу, сказанную с придыханием: «Это, была девушка—загадка».

В этот бред Иван никогда не верил. В прочем, как и в любовь в целом. Но сейчас, именно сейчас его скепсис дал трещину. Повернул стрелку компаса, смотрящую строго вперёд чуть в сторону.

Потому что она — эта странная девушка — была загадкой.

Настоящей.

Такой, которую хотелось разгадать.

Не потому что он мужчина, а она красивая девушка. Нет. Ивана не тянуло к ней, как к женщине — на такое говорят «не в его вкусе». Но и пройти мимо, как он сделал бы еще два дня назад, уже не смог бы. Странно, глупо… Но оттого еще более интересно. Наблюдать за ней, следить за тем, в какую сторону повернется их разговор. Ведь она отвечала не так, как сделало бы это большинство людей.

— Сколько вам лет? — мужчина прищурился, а девушка удивилась.

— Почему вы задали этот вопрос?

— А почему нет? — она замялась, а он ухмыльнулся, почувствовав ее смятение.

— Это вопрос личного характера. Но при знакомстве люди, как правило, спрашивают имя. А вы интересуетесь возрастом.

— Но мы-то уже знакомы. Разве нет? — Иван оторвал спину от скамейки и уперся локтями в колени. Стал немного ближе к ней. И заметил ее непроизвольный рывок назад.

— Нет. Как вас зовут?

— Иван. Так сколько вам лет? — не сдавался. Буравил взглядом непробиваемую ледяную стену напротив. Теперь правда было интересно.

— А имя мое так и не спросите? — девушка улыбнулась.

— Нет.

— Почему?

— Я назвал вас воробьем. Вчера еще. В своей голове.

— Правда? Интересно… Похожа? — в голубых глазах загорелся интерес, и девушка невольно склонилась вперёд.

— Очень. Вы хрупкая, маленькая, вчера были взъерошенной, мокрой, беззащитной.

— Воробьи на первый взгляд беззащитны. Могут ведь и клюнуть, — глаза в глаза. Противостояние. Борьба. Интерес…

— В этом я не сомневаюсь. Так что? — когда оба противника не хотят уступать.

— Мне двадцать три, — все же сдалась, призналась. А может и не пыталась скрыть свой возраст, просто играла.

Иван разочаровался. Покачал головой, вновь откинулся на спинку скамейки и поднял голову вверх. Звезд появилось больше. Красиво… И почему раньше он не смотрел на небо?

— Я не люблю ложь. Сам не лгу и не терплю этого от других, — опустил голову, замечая, как голос стал тверже. И девушка заметила. Нахмурилась, но не отвела взгляд. Задумалась…

— Это правда.

— Кажется, что вам лет семнадцать.

— Вам виднее, Иван, — хмыкнула и пожала плечами. — Наверное, теперь я должна спросить тоже самое?

— Спросите.

— Так сколько?

— Тридцать один.

Девушка еще раз пробежала по фигуре мужчины внимательным взглядом и через несколько секунд вернула его на лицо.

— Хм… Вы хорошо выглядите.

— Звучит так, словно в юности я выглядел плохо.

— Я не знаю, как вы выглядели в юности. Но для мужчин свойственно «расцветать» с возрастом. Даже седина прибавляет шарма и притягательности.

— Значит я притягателен? — непроизвольная усмешка сорвалась с губ.

— Я этого не говорила.

— Вы сказали о седине. А она у меня уже есть. Вот здесь на висках, — Воронов склонил голову, повернул ее в сторону и указал пальцем на волосы.

Девушка застыла. Сперва нахмурилась, а после медленно подняла руку и убрала за ухо выбившуюся из-под капюшона прядку волос. Все это время прожигая взглядом мужчину, сидящего в метре от нее.

— Вы флиртуете со мной, Иван? — а потом спросила. Немного удивленно, с каплей подозрения и разочарования.

— Даже не думал. Извините, если так показалось, — Воронов отшатнулся. Ведь на самом деле слова вырвались непроизвольно, незапланированно. Он играл, забавлялся. И последнее, что он хотел показать ими был флирт.

— А могло бы быть комплиментом, — девушка расслабилась и усмехнулась. — Но оговорка «даже» заставляет посмотреть реальности в лицо.

— Бросьте. Не говорите глупостей. Вы красивая и привлекательная. Просто я здесь с вами не из-за этого.

Иван разозлился. Всегда делал это, когда люди намеренно недооценивали себя или принижали то, что имели. А девушка была действительно красивой. Может быть не для него, но и он мог непредвзято оценить открывшиеся взору достоинства.

— А тогда из-за чего же? — а она не унималась. Из раза в раз удивлялась все сильнее, раскрывая свои и без того большие глаза еще шире.

— Не знаю. Меня просто немного озадачивает вся эта ситуация. Я не такой человек… — Иван решил быть по-настоящему честным, как привык и чего требовал от других, но в последнюю секунду осекся, решив, что не имеет права раскрываться перед чужим человеком. Ее это не нужно. — Неважно. Мне нравится с вами общаться. Вы интересная. Наши пикировки словно наполняют меня энергией, силами…

— Вы энергетический вампир? — девушка хмыкнула.

— Не замечал за собой такого. А если и так, вы уйдете?

Она замолчала. И, казалось, в этом молчании крылась та самая правда… Чуть позже вылившаяся наружу вместе со словами.

— Если было бы куда, я бы и не приходила.

— Так почему вы здесь? — Иван хотел спросить о другом, но не решился. Вместо этого задал вопрос, который терзал его уже давно. Еще со вчерашнего вечера, когда он впервые встретил ее. После мучал на работе, отвлекая от мыслей. И сейчас, когда он увидел ее вновь, не давал покоя.

А девушка застыла, задумалась, буравя его взглядом.  Изредка улыбалась, еще реже прищуривала глаза… Смотрела на него, склонив голову к плечу… А потом на звезды, те самые, на которые смотрел он всего несколько минут назад.

— На самом деле это очень интересно, что вы сказали о воробье… Знаете, как мама называла меня в детстве? Птичкой. Вечно рвущейся на свободу птичкой, — девушка горько хмыкнула и так же горько улыбнулась. Одними губами… Глаза были пусты…

— И вы вырывались?

— Да. Постоянно. Только всегда возвращалась обратно. Мне было мало беспредельной свободы. Я целенаправленно связывала себя нитями с родителями. Не обрывала их, не пыталась выпутаться. А они… они не держали. Позволяли и ждали моего возвращения.

— Сейчас тоже рветесь? — для Ивана этот вопрос был почему-то важным. Как и ответ, прозвучавший секундой позже.

— А сейчас мне не к чему привязываться… Я свободна, Иван.

Ивана это стало раздражать…

Смотреть на скамейку выходя из дома. Где-то глубоко на подкорке ждать, что девушка будет там. Сидеть, как и два дня назад в своем дурацком капюшоне, закрывающем почти все лицо и бездумно рассматривать ночное небо.

Мужчина одернул себя и мысленно отругал, когда взгляд перескочил на пустующее утром дерево. Еще больше отругал, когда понял, что… расстроился, не увидев воробышка. Немного, но все же…

Вчера поздно вечером, когда звезды уже полноправно захватили небо, они расстались. Иван вошел в подъезд, но в последний момент придержал дверь и застыл на секунду. В голове мелькнула мысль, а что, если… Но нет, отмел ее сразу же, не дав сформироваться полностью. Да и девушка ведь правда не просила помощи. Не ждала ее, не требовала ничего… Она просто сидела там. Отчего-то…

У каждого человека есть причины поступать так, а не иначе. И у ее они явно были. Просто… Воронову, по сути, все равно. Да, она интересная, но не до такой степени, чтобы…

Иван никогда не был человеколюбом. У него почти напрочь отсутствовала эмпатия в полной ее мере. Ему были чужды страдания и проблемы других людей. Ему плевать на всех, кроме себя самого. Нет, он не родился таким…

Стал. И даже не по собственной воле.

Пришлось…

Воронов не был жестоким, не причинял намеренно боли, в принципе обходил конфликты стороной, выбирая для решения проблем ум, а не силу. Его не трогали ни женские слезы, ни чужие трагедии. Так проще… По жизни и вообще…

Когда-то давно не в меру умная женщина, халатно относившаяся к своей работе, не разобравшись, даже не попытавшись понять тогда еще маленького мальчика, размашистым почерком написала: «диссоциальное расстройство личности». Социопат, другими словами. Не понимая своей неразумной блондинистой головой, что поставила крест. На будущем ребенка, на нем, как на личности в целом…

А ведь все было на поверхности, ты только копни чуть глубже! Загляни под одеяло, которым он был укрыт с головой. И сразу все станет понятно. Только делать этого никто не хотел, а он… привык. И научился жить по-новому.

Сидя за рулем машины в ожидании, пока загорится зеленый, Иван почему-то вспомнил список — бумажку, которая перемещалась с ним по жизни начиная с шести лет и до шеснадцатилетия. Стоило только взглянуть на которую, и взрослые больше ничего не видели. Ни самого ребенка, ни его горящего, молящего о помощи взгляда…

Ничего.

Только чертову бумажку.

1.     Бессердечное равнодушие к чувствам других.

2.     Грубая и стойкая позиция безответственности и пренебрежения социальными правилами и обязанностями.

3.     Неспособность поддерживать взаимоотношения при отсутствии затруднений в их становлении.

4.     Неспособность испытывать чувство вины и извлекать пользу из жизненного опыта, особенно наказания.

5.     Выраженная склонность обвинять окружающих или выдвигать благовидные объяснения своему поведению, приводящему субъекта к конфликту с обществом.

6.     Чрезмерная раздражительность.

7.     Патологический лжец.

Тогда и спорить с кем-то было глупо. Доказывать свою правоту, кричать и бить себя в грудь объясняя, что он не такой. А потом… все стало безразлично. Им так проще? Пусть. Он выживет, выберется, сам себя вытащит из болотной топи, пусть даже и тянуть придется за волосы.

Иван провел ладонью по тем самым волосам взлохмачивая. Не специально. В его жизни все было разложено по полочкам. Все было правильным и на своих местах. И даже прическа всегда была идеальной. А эта привычка — тянущаяся к голове ладонь — осталась оттуда, из глубокого детства, отдавая в зачерствевшее сердце болезненным уколом. Все-таки живо еще. И оно, и память…

Воронов припарковал машину, выключил фары и взглянул на темное небо через лобовое стекло. Интересно воробышек будет сегодня на скамейке? И тут же отмахнулся. Ему ведь… плевать. В разговорах с девушкой он даже не пытался узнать о ней что-то личное кроме возраста. Это было ни к чему. Все эти подробности, трудности явно…

С ней интересно общаться. Она сумела разбавить его четко выстроенную жизнь чем-то новым. Пока еще не укладывающемся в голове, но точно не вызывающим отторжения.

Иван вздохнул, посмотрел в зеркало заднего вида, провел руками по волосам, возвращая их в привычное состояние, и вышел из машины. Сегодня было жарко. Даже сейчас, в сумерках в воздухе ощущалось душное дыхание лета. Пиджак лежал на локте, рукава рубашки закатаны до него же. Еще стоя в пробке Иван снял запонки, забросив их в карман и выдохнул, почувствовав легкое касание воздуха на голых руках.

Шел по парковке медленно, расслаблено. Усмехнулся всплывшему в голове вчерашнему разговору. «Энергетический вампир» … Это же нужно придумать такое. Хотя, если задуматься… Возможно отчасти она и была права.

Он подошел к подъезду, вскинул голову, одновременно выбрасывая из нее снующие мысли и оборачиваясь на скамейку…

Которая сегодня была пуста.

Иван замер на секунду, усмехнулся, еще раз поднял взгляд на небо и вошел в подъезд.

***

Турка только что сваренного кофе стояла на плите, распространяя по кухне терпкий, насыщенный запах.

Воронов достал чашку, налил густую жидкость и вышел на балкон. Одетый в одни только домашние штаны, с голым торсом, на который падали капли от мокрых волос, он рассматривал огни ночного города.

Ивана никогда не пугало одиночество. Ему было спокойно и комфортно наедине с самим собой. У него была интересная любимая работа, которой он отдавал почти все свое время. Не жалея, просто потому что сам так хотел. Он много путешествовал, изъездил без преувеличения полмира. Любил искусство в разных его проявлениях… Посещал выставки, ходил в театры, бывал на аукционах…

И почти всегда один.

И… его это устраивало. В полной мере.

Вокруг не существовало людей, которые отнимали бы его время, силы. Ему не приходилось подстраиваться под других, поступая в разрез своему мнению и принципам… А так всегда бывает в отношениях. Всегда. Даже если они идеальны.

Возле Ивана не было того самого… балласта, который тянул бы его.

Вниз, в сторону. Это не важно.

Важно лишь то, что он любил свою жизнь такой, какой она была сейчас.

Волосы почти высохли. Душный воздух проникал в помещение через большие, раскрытые настежь французские окна. Можно сделать проще — просто включить кондиционер…

Но Иван любил его — воздух.

Настоящий, чистый.

Пусть даже и слегка душный.

Внезапный порыв ветра нарушил возникшую тишину. Ворвался в окна, зашелестел среди листьев деревьев. Иван убрал чашку на стоящий рядом стол, вдохнул, раскрывая легкие, улыбнулся. Покрутил головой, склоняя ее то к левому, то к правому плечу, расслабляя мышцы, а потом опустил и взглянул на аллею между домами.

«Карманы» его всегда смущали. Просматривая различные варианты квартир вместе с риелтором и наконец отыскав то, что ему было по душе Иван на секунду засомневался. И сомнения таились именно в них – в «карманах».

Район был престижным, молодым и притягивал к себе таких же молодых людей. Воронов прекрасно помнил свою молодость и пусть он сам не мог похвастаться беззаботностью и состоятельностью в то время, но он знал, как пресловутая молодёжь может отдыхать. А с подачи и под чутким руководством человека созданные природой укромные уголки были идеальным местом для отдыха.

Но как ни странно его опасения не оправдались. За четыре года Иван ни разу не пожалел о покупке именно этой квартиры. Здесь всегда было спокойно и тихо. Днем по аллеям чаще всего гуляли молодые мамочки толкая впереди себя коляски, иногда пожилые парочки держась за руки. Вечерами можно встретить компании, но и они не доставляли неудобств. А ночью и вовсе «карманы» зачастую пустовали. Вот и сейчас аллея, освещаемая фонарями, была пуста.

Только в одном «кармане» сидел человек.

Его и видно было лишь слегка. Даже с высоты двадцать второго этажа просматривалась одна макушка. В другой раз взгляд не зацепился бы за спрятанную в черное фигуру. Но капюшон…

Мужчина долго смотрел на одинокого воробышка. Что-то крутил в голове, размышлял. А потом молча развернулся, вошел в комнату, прикрыл за собой балконную дверь. Достал из гардеробной футболку, толстовку… Надел.

На кухне вынул из шкафчика два стакана, наполнил оставшимся в турке кофе, закрыл крышками… Обулся, бросил на себя долгий взгляд в зеркало у двери.

И вышел.
___

— Добрый вечер, — мужчина остановился у скамейки и протянул сидящей на ней девушке бумажный стакан. — Это просто кофе. Не пугайтесь. В ответ ничего не попрошу, — усмехнулся, но тут же спрятал улыбку, заметив внимательный, серьезный взгляд из-под опущенных ресниц. Для нее это, видимо, действительно было важным. Не быть должной…

— Здравствуйте, Иван.

Девушка выглянула из глубины капюшона, немного замялась, но протянула руку с длинными тонкими пальцами и приняла кофе. Ему от такого простого движения вдруг стало легче. Необъяснимо, но ощутимо.

Иван сделал два шага назад, отошел к противоположному концу скамейки, стоящей в «кармане» полукругом, и присел, откинувшись на спинку. Все это время он ощущал на себе ее взгляд — внимательный, пристальный. Она держала стакан с горячим кофе неотрывно изучая мужчину, а он… поднял голову к небу. Чтобы не смущать…

— Зачем вы это делаете, Иван? — девушка спросила, а Воронов замер. Опустил голову и взглянул на нее.

— Что делаю?

— Тратите свое время на меня, — а услышав ответ, улыбнулся. Запомнила все-таки…

— Я не трачу его на вас. Я просто дышу ночным воздухом, пью кофе и любуюсь звездами.

Смешок и быстрое движение глазами — сначала на нетронутый стакан в его руке, потом снова на него.

— Вокруг достаточно места. Пустого места, где можно полюбоваться звездами.

— Вам не приятно мое общество?

— А вам мое?

Иван замолчал, сделал глоток обжигающего напитка и на секунду закрыл глаза, ощущая, как жидкость плавно скользит по горлу и опускается вниз, оставляя во рту горький привкус. Вдохнул и посмотрел на девушку.

— Пейте. Он теплый. Это правда… просто кофе. Ничего больше. Я сварил. Осталось… Вот и…, — слова казались глупыми, нелепыми. Он понимал это, и она тоже понимала. И ждала. Ответа… — Я уже говорил вам, что не знаю: зачем я здесь? Почему в этот раз поступаю так, как поступаю. Но если вы против, я уйду. Мне не сложно.

Девушка медленно склонила голову, стрельнула огромными глазами, прищурилась… Покрутила в руках бумажный стакан, опустила на него взгляд и… сделала глоток.

— Очень вкусно.

— Я не знал, какой вы любите, да и…

— Да и вам плевать на это. Верно?

— Верно, — Иван хмыкнул, девушка улыбнулась и продолжила, возвращаясь к своему вопросу.

— Вы не похожи на человека, неконтролирующего свои действия. Поступающего так, как не хочется или, по его мнению, не правильно.

— Иногда полезно и интересно узнать мнение о себе со стороны. Продолжайте.

— Не прибедняйтесь, Иван. Вы все о себе знаете. И мое мнение, абсолютно постороннего человека вам не нужно для того, чтобы сложить собственную картину мира.

— Ну, раз уж я не знаю, тогда расскажите мне вы, почему я здесь?

— Возможно вам стало жалко меня. Или одиноко.

— Нет. Ни то, ни другое.

— Грустно? А я прекрасный повод посмеяться?

— Вы считаете, я смеюсь над вами? — Иван даже слегка удивился, приподняв одну бровь вверх.

— Нет. Но даже если и так, мне все равно. Я не обижусь.

— Вы не производите впечатление человека, которому не важно, что о нем думают другие.

— Все верно. Знаю, это неправильно, но я так привыкла. Только вот мнение посторонних мне правда не интересно.

— В этом мы похожи. Немного.

— Да, — девушка усмехнулась. — Но мне не важно мнение чужих людей, а вам вообще всех. Это нормально. Так, наверное, проще жить. И все же, почему вы здесь, Иван? — задумалась, опустив голову и прокручивая в руке стакан. — Вы часто занимаетесь благотворительностью?

— Нет. И я уже говорил вам, что в принципе не помогаю людям. По доброте душевной… Я даю людям работу, но не подаю милостыню.

— А если человек в беде, умирает к примеру. Посторонний человек. Вы вызовете скорую? Поможете?

— Это не благотворительность. Это другое. И я не скотина.

— Нет. Вы нет.

— Люди вообще не занимаются благотворительностью. Вся эта чушь — это обложка, маска. Лощеная, красивая, но с гнилыми внутренностями. Люди любят прикрываться благотворительностью, чтобы отмывать деньги, чтобы покичиться этим модным словом перед другими… Это популярно. Об этом принято говорить. Но искренней, чистой благотворительности не существует.

— А как же фонды и сотни спасенных людей? — она удивилась.

— Это просто работа. За которую люди получают деньги. Не нужно романтизировать то, где нет ничего красивого или высокого.

— Вы циник, Иван.

— Мне присущ здоровый цинизм, — девушка хмыкнула, а Воронов сделал еще один глоток.

— «Жизнь слишком коротка для тоски и цинизма», — а потом замер, приподняв одну бровь. — Это строчка из книги Фэнни Флэгг “Я все еще мечтаю о тебе”.

— Мне больше нравится высказывание Анджея Сапковского: «Цинизм — это искусство называть вещи своими именами».

— Считаете, что рубить правду направо и налево — это честно и справедливо?

— Именно.

— Но это не всегда уместно. Разве нет?

— Я считаю по-другому. Если человек не готов к правде, не стоит задавать вопросов. А если ты достаточно умный и сильный, то вынесешь правду, какой бы она не была.

— То есть вы делаете благое дело, говоря правду?

— Нет. Я никогда не стану лезть со своим мнение к тому, кто этого не просит. Но и не буду молчать при необходимости.

Девушка задумалась.

— И вас любят? Ваши подчиненные…

— Считаете они у меня есть?

— Определенно. Ваши костюмы, часы, обувь, машина… Квартира в этом ЖК, — она кивнула на возвышающееся над ними здание. — Все говорит о том, что вы зарабатываете намного больше простого офисного сотрудника. А значит, занимаете какую-то руководящую должность. Не важно какую. Для меня в целом это не важно. Просто наблюдения. Но все же, да, подчиненные у вас есть.

Иван не ошибся — девушка была умна. Немногословна, в меру таинственна, но определенно умна. Она не оценивала его, как потенциальный «вариант» для обеспеченной жизни, как делали это другие. Те, что он иногда встречал в ресторанах и клубах, посещать которые требовала работа. Переговоры, сделки… К каждому партнеру требовался свой подход. Индивидуальный.

А Иван умел находить нужный.

Те девушки открыто ощупывали взглядом не только подтянутое, привлекательное тело, но и быстро складывали в уме стоимость брендового костюма и часов. Расплывались в притворной слащавой улыбке, когда понимали, что сумма красивой обертки измерялась цифрой с множеством нулей. И их не интересовало больше ничего кроме нее. Той самой обертки.

— Этого мне не нужно. Любви сотрудников. Достаточно лишь уважения.

Девушка улыбнулась — грустно как-то и даже с нотками горькости — сделала еще один маленький глоток кофе, кивнула и подняла лицо к небу.

***

«Карманы» слабо освещались фонарями. Последние стояли вдоль аллеи, бросая свет на центральную дорожку. Полузакрытые же «карманы» из живой изгороди размещались чуть в стороне, и в темноте ночи можно было разобрать лишь силуэты находившихся в них людей.

Воробышек застыла, приподняв голову к небу. Из-под капюшона вновь, как и вчера выбилась темная прядь. Из-за легкого порыва ветра несколько волосинок упало на лицо и прилипло к губам. Девушка подняла руку, не отрывая взгляда от звездного неба, и кончиком пальца, подцепив прядку, убрала ее с влажных от кофе губ.

Иван отдёрнул себя, словив на том, что невольно засмотрелся на этот невинный жест. Чуть тряхнул головой — незаметно — и сглотнул. То ли оставшийся во рту кофе, то ли…

Его забавляла эта ее привычка смотреть на звезды. Он сам нет-нет, да и стал поднимать голову вверх. Воронов не был романтиком и, по его мнению, позволять себе тратить время на бездумное рассматривание огромных, далеких от Земли шаров, наполненных газом или плазмой и разбросанных в космическом пространстве, глупо. А воробышек хоть и не глупая, но точно была до верху наполнена романтическим бредом.

И это… не для него.

— И все-таки, — девушка оторвала голову от созерцания темного неба и, прищурившись, взглянула на мужчину, — я думаю циничный человек, прежде всего это… несчастный человек. С помощью так называемой «правды», уколов других людей, открытой неприязни, человек просто прячется от своей собственной боли, которая уничтожает его изнутри. Саму личность. Такие люди… они просто не видят другого выхода, кроме как… делать больно другим.

— Вы говорите обо мне?

— Нет. Не думаю, что вы можете сознательно причинять людям боль.

— Вы меня не знаете, — очередной за этот вечер смешок сорвался с губ мужчины.

— И вы меня. Но явно уже сложили обо мне какое-то мнение. И я сложила свое о вас, — честно, глаза в глаза с легким пожатием плечами.

— Не боитесь ошибиться?

— А что мне терять? — прошелестело в тишине.

— Хм… Действительно, — Иван усмехнулся, открыл было рот, чтобы ответить, но передумал. Покачал головой, прокручивая в ладонях бумажный стакан.

— Не хотите говорить? О личном всегда сложно рассказывать. Тем более постороннему человеку. Такому как я.

Девушка вновь вернулась к своему вопросу. Не настаивая, не принуждая дать ответ. Но даже не догадываясь, что словами про личность попала в самую точку.

— А если я скажу, что рассказал вам больше личного, чем кому-либо вообще за всю свою жизнь?

— Тогда я отвечу, что вы еще более несчастны, чем я.

— А вы несчастны?

Иван ожидал получить очередной вопрос в противовес своему. А услышал… смех. Тихий, перекатывающийся на губах смех. Отталкивающийся от стен живой изгороди и вновь попадающий в центр «кармана», кружащий между двумя фигурами. И исчез он так же внезапно, как и возник.

— Вы интересный человек, Иван. Редко кому удается так искусно отводить от себя внимание, — воробышек улыбнулась, допила остывший кофе и аккуратно поставила пустой стакан на скамейку. Обхватила ладонями край дерева и, склонив к плечу голову, посмотрела на мужчину. — Счастливый человек не станет ждать от жизни знаков.

В какой момент обычное действие превращается в привычку?

Устойчивую, местами навязчивую.

Иван не знал. Слышал когда-то, что нужно четырнадцать дней. Усмехнулся этому, потому что…

Он словил себя на мысли, что с каким-то особенным трепетом стал ждать окончания рабочего дня и спешить домой. Туда, где она. Его… тянуло. Необъяснимо, но сильно.

Они встречались поздним вечером, сидели на скамейке у подъезда или в полюбившемся «кармане» у аллеи. Много разговаривали. Обо всем: о искусстве, науке, истории, кино и музыке… Даже игру придумали: кто быстрее найдет первую звезду на ночном небе. Обычно выигрывала она, но Иван и не старался победить. Ему нравилась ее мягкая улыбка и искры в прищуренных глазах…

Ни разу за все это время они не перешли границу отделяющую личное от того, что можно открыть другим.

Иван не расспрашивал девушку о причинах ее уже недельного нахождения у его дома. Всегда в одно и тоже время, всегда поздним вечером на рубеже с ночью. Воронов не интересовался, где она ночует, чем питается. Ведь и похожа не была на бездомную… Но от взгляда Ивана не ускользнула ее одежда — изо дня в день она была одета в черные джинсы, толстовку, тонкую куртку и серую майку. Все было чистое, даже, казалось, выстиранное, но…

Это придавало ей странностей. А они и без того переполняли ее чересчур хрупкую фигуру.

Иногда Иван приносил с собой кофе. Оказалось, она любит с молоком. Упомянула это вскользь, не акцентируя внимание и ничего не требуя. А он… запомнил. И включил в список продуктов для заказа бутылку молока. Сам его не любил, но ему не сложно ведь.

Девушка, которую Воронов так и продолжал называть в своей голове воробышком, попробовав напиток из термокружки — теперь Иван приносил кофе только в ней, за часы разговоров в бумажном стакане оно быстро остывало — смутилась и покраснела, так, что алые щеки можно было увидеть даже в тусклом свете фонарей. Иван усмехнулся, подмечая, как в его груди отозвался этот милый румянец.

Она не раскрыла своего имени, он не настаивал… Она всегда называла его исключительно Иваном. Он не стал переубеждать, привык. К Воронову всегда обращались, упоминая полное имя: в детстве, юности и тем более во взрослом возрасте, добавляя к имени отчество. Не было никаких «Ваней», «Ванечек», «Иванушек» … Только мама в детстве называла «Ванюшей». Больше никто и никогда. Взрослые особо не хотели, да и он запрещал, злился…

Им хватало вежливого «вы» друг к другу. Редких, но искренних пересечений взглядов…

Этого было достаточно.

Пока…

А, в распланированном на годы вперёд будущем, у мужчины не было места для безымянного воробья. Поэтому и не нужно всего этого… Имен, подробностей…

Хватало.

___

— Вы сегодня грустите, — Иван бросил быстрый взгляд на девушку.

Она сидела на скамейке с согнутыми в коленях ногами, уперевшись ступнями в дерево. Обхватила ноги руками и положила на них подбородок. Нетронутый кофе стоял рядом.

— Немного, — ответила, а услышав смешок от мужчины напротив нахмурилась. — А вам не бывает грустно?

— Нет. Грусть, как и страх — это иррациональные чувства, которые не приносят пользы. Одни разрушения. И чаще всего внутренние.

— Внутренние? — девушка заинтересованно подняла голову.

— Да. Эмоциональные, другими словами. Но бывает переходят грань и выплескиваются наружу. Тогда это уже внешние, к которым прилагаются физические усилия. Разбитая посуда, носы… Эти чувства хуже гнева. Гнев можно обуздать. Пустить его по другому направлению. Выплеснуть в спортивном зале, например. Плюс ко всему улучшить свою физическую форму. А грусть… Она уничтожает человека изнутри. Разрушает, сжигает, превращая внутренности в пепел. Не оставляет ничего. Как и страх.

Воробышек долго всматривалась в потемневшие в ночи глаза мужчины. Искала в них что-то, чуть морщила лоб, но тут же опускала глаза и, покачивая головой, улыбалась. Молчала, заставляя мужчину молчать в ответ. Заинтересованно…

— Иногда мне кажется Иван, что вы очень жестокий человек, — губы Воронова сложились в кривой улыбке. Выжидающей, что же будет дальше. — Вы только не обижайтесь, — девушка спустила ноги со скамейки, протянула руку к кофе, покрутила. — Нам с вами нечего делить. Мы не коллеги, не друзья, нам не жить вместе. Мы словно случайные попутчики, которые оказались в одном вагоне поезда, а через несколько остановок расстанемся, забыв друг о друге навсегда… Поэтому я и позволяю себе такие высказывания. Не посчитайте меня ужасной, но… поправьте меня, если я ошибусь, сказав, что вы предпочтете правду открытой лести.

— Не поправлю.

— Хорошо, — она поднесла кружку ко рту, сделала небольшой глоток и, оторвавшись, слизнула языком оставшуюся в уголке губ каплю. —  Вы кажетесь жестоким, но это не так. Вы отрицаете чувства, потому что без них проще. Легче жить, закрываясь в коконе, чем показывать себя миру открыто. Я понимаю. Так вы думаете, что уязвимы. Но это не правда. Мир может подарить много всего — событий, эмоций… И прячась от людей можно пропустить самое важное.

— И что же важно на ваш взгляд?

— Обычные мелочи, — девушка поставила кофе рядом, схватилась ладонями за край скамейки, приподняла лицо к небу и, улыбаясь, прикрыла глаза, не замечая на себе пристальный взгляд с противоположной стороны. Глубоко вдохнула. — Запах травы после дождя, пение птиц у открытого окна… Даже простой солнечный день — он важен. Дарит радость, счастье… Не смотрите на меня, как на младенца. Вы задумайтесь на секунду и поймете, что я права. Я же вижу, как вы смотрите на звезды. Так, словно видите их в первый раз. Вам ведь не пять, а радуетесь словно ребенок, — она улыбнулась, словив ответную улыбку.

— В этом вы правы. Недавно словил себя на мысли, что не смог вспомнить, когда в последний раз любовался звездами. Возможно в детстве… Не знаю.

Иван на секунду превратившийся из серьезного мужчины в маленького мальчика, поглядывающего на звездное небо, вдруг замолчал, задумался. Понял, что ведь не только звезды остались там… глубоко в детстве.

Но и еще кое-что очень важное.
___

#2Маши "Птицы"

Он умел радоваться жизни. Ведь сейчас она была такой, к которой он стремился. Но всего этого, о чем говорила воробышек в его теперешней жизни и правда не было. Он не тратил время на любование за закатным солнцем, но с наслаждением впитывал настроение «Моны Лизы» в Лувре. Он не помнил, когда в последний раз беззаботно гулял по парку, поедая мороженное. Но с точностью мог перечислить сорта лучших вин виноградника Шабли во Франции.

У него были радости в жизни, но где-то глубоко внутри хотелось детского беспечного счастья. Как оказалось…

Того, которого он был лишен.

Она заметила. Она всегда подмечала изменения в его настроении. И даже почти что кромешная тьма не мешала.

Она удивляла. Снова.

— А вы знали, что атомы, из которых состоят наши тела, когда-то были частицами звёзд? — девушка рискнула и аккуратно ворвалась в его размышления. Проскользнула, заглядывая своими большими, широко раскрытыми глазами глубоко вовнутрь.

— Нет, — Иван усмехнулся.

— А это правда. Представляете? — глаза загорелись, словив свет фонаря. Она приоткрыла рот и подула на выглянувшую из-под капюшона прядку.

Иван моргнул, прищурился, а потом дернул головой, вытряхивая бессмысленные мысли. Когда вновь поднял взгляд, он был серьезен. Для него привычно, а для нее… Отчего-то неожиданно.

— Правду на правду? Говорим только ее? — девушка нерешительно кивнула, но Иван заметил мелькнувшую искорку любопытства и разочарования одновременно. Улыбнулся, понимая, что возможно обидит, но не смог сдержать себя. — Я думаю, вы слишком наивны. Излишне даже... Невозможно в двадцать три быть наполненной вот этим всем…

— Чем?

— Глупостями. Вы словно смотрите на мир через розовые очки. Видите, в людях только хорошее, верите в сказки и пытаетесь нести эту веру в массы.

— Это не так. Не совсем. К сожалению… Иногда очень хочется быть той, которую вы описываете. Вам проще закрываться от мира, а мне верить в его волшебство. Только… иногда жизнь бьет наотмашь, так, что не получается не то что встать, но даже отряхнуться.

Девушка не смутилась, ответила. Только взгляд спрятала, подняв его к небу. Снова к нему, а хотелось, чтобы подарила сидящему так близко, но так далеко мужчине. Иван смотрел на ее профиль: на аккуратный нос, губы, обычно расслабленные, но сейчас сложенные в тонкую линию, на острый подбородок и прядку, снова выбившуюся из косы. Непослушную.

— Простите, — сказал искренне, отталкивая лезущие в голову мысли, что давно не просил прощения. Но здесь… нужно было.

— За что? — хотя бы для того, чтобы вновь увидеть ее большие глаза. Теперь уже смело смотревшие в его.

— Думаю, что обидел вас. И вам стало еще более грустно, чем было до этого.

Девушка улыбнулась, кажется даже немного расслабилась — плечи опустились. Взяла уже явно остывший кофе, сделала несколько глотков и вернула кружку на место.

— Вы даже в детстве не грустили, Иван? — не отреагировала на его последнюю фразу, оставив Воронова в безвестности, а задала свой вопрос, на который ответить захотелось честно.

— Отчего же. Грустил. И довольно часто. Как и любой ребенок. Но… я вырос. Так почему вы сегодня печальны? Я могу помочь?

— Нет. Не можете. И расскажи я вам, снова скажете, что наполнена глупостями.

— Все-таки обиделись, — Иван опустил голову и провел ладонью по волосам. Не должен был, но почувствовал острый укол совести.

— Просто — это действительно глупо. Я понимаю, — мужчина поднял голову, а девушка засмущалась, обреченно выдохнула и продолжила, будто бы сдаваясь. — Я сидела у вашего подъезда и к ногам подбежал щенок. Просился на руки, ластился. Голодный, наверное… Жалко стало.

Иван ожидал услышать что-то вроде этого. Поэтому был готов — не усмехнулся, даже не позволил себе иронично поднятого уголка губы. Остался невозмутимым, не хотелось обидеть еще сильнее.

— Вокруг полно бездомных животных. Почему жалко стало именно этого?

— Не только этого. Мне всех жаль.

— Не сомневаюсь, — а это все же не смог удержать в себе.

— А вы любите животных, Иван?

— Нет. Они доставляют лишь заботы. Я не хочу тратить свое время впустую. Отдачи не будет.

— Не подаете милостыню и не подбираете животных… — девушка перечисляла, скользя пальцем по дереву скамейки. Водила подушечкой по неровностям, по созданному природой и временем рисунку. Задумалась ненадолго. — А у меня жила собака в детстве. Я любила ее. И она была... Отдача. Вы не правы.

— А я и не пытаюсь доказать свою правоту или навязать мнение другим. Многие люди любят животных. Некоторые заводят и не одного, и даже не двух питомцев. Просто, это не для меня. И я к сожалению, или к счастью не стану говорить то, что возможно порадует вас.

— Да. И спасибо за это.

***

Она умела удивлять.

Не преднамеренно. Не играя. Не притворяясь кем-то другим… Тем, кто возможно заинтересовал бы Ивана.

Она просто была живой. И самой собой.

Такой вот странной. Иногда молчаливой.

Интересной…

И готовой поддержать разговор на любую тему.

Умной.

А еще, кажется, совсем не доверяющей людям, но ему отчего-то идущей навстречу.

Девушка не нарочно запускала в его давно зачерствевшей душе легкие дуновения ветра, поднимающие пепел сгоревших внутренностей. Своей наивностью, которую Иван оставил еще там, в детстве. Своим упрямым нежеланием принимать хоть какую-то помощь. Вызывающая одновременно как уважение, так и злость. На нее, на себя… Снова.

Хотя не привык. Предлагать… Но больше слышать отказ.

К нему часто приходили с просьбами, предложениями. И он всегда помогал — советом. И это, как бы странно не было, всегда устраивало людей. Они шли снова и снова. Благодарили.

А воробышек…

Ничего не просила, но каждый день говорила «спасибо». За что? Самому хотелось бы знать. Но отчего-то эта ее благодарность заставляла Ивана чувствовать себя должником. Который просто обязан… принести новую чашку кофе. Только ее. Большего она не позволяла.

И он приносил. Обрадовался глубоко внутри, когда увидел ее смущенную радость от капли молока в стакане. Не показал ее внешне, конечно, лишь приподнял уголок губы. Но внутри… там снова что-то шевельнулось.

В тот миг хотелось поднять руку и постучать кулаком по грудной клетке. Чтобы перестало щекотать, замолчало так, как молчало уже давно. Привычно, тихо, не причиняя дискомфорта, как сейчас.

Ивана никогда не задевали проблемы других людей. Своих раньше было столько, что теперь не хотелось растрачивать устоявшуюся, спокойную жизнь на переживания о других. Если что и случилось, вывод один — виноваты сами. Вот пусть самостоятельно и расхлебывают последствия.

Но люди, по всей видимости, в силу человеческой глупости и скудности ума не понимали или не хотели принимать его открытого пренебрежения. Иван не стесняясь прерывал личные беседы, пресекал их на корню, давая понять, что это не его дело. Он не поможет, а значит и тратить время на выслушивание нет смысла. Но люди…

Нет-нет, но все равно делились. Терзаниями в выборе между любовницей или женой, проблемами с детьми, опрометчивым вливанием денег в бесперспективный старт-ап, заранее не просчитав риски и в итоге потеряв целое состояние… Все это лилось на Воронова со всех сторон.

Он умел отключаться от того, что ему не интересно. Но сидя за столом в клубе после долгих переговоров в офисе со штатом помощников и юристов с обеих сторон, обсуждая многомиллионный контракт с потенциальным партнером, нельзя просто взять и перебить изрядно захмелевшего собеседника, которому нужно выговориться. В то время, как Ивану просто хотелось тишины. Без этого лишнего, словесного «мусора».

А с воробышком все было по-другому. Иногда ему самому приходилось разговаривать ее, склоняя к беседе вопросами. Не оттого, что Ивану были любопытны подробности ее детства или личной жизни, а просто чтобы не молчала. Говорила.

С ней это было легко и приятно.

А еще она подталкивала к неприсущему мужчине занятию — размышлениям. Лежа ночью в кровати, в одних только пижамных штанах с голым торсом, забросив одну руку, согнутую в локте за голову, Иван часто прокручивал в голове их вечерние разговоры. Ставил на повтор ее фразы и думал, думал, думал…

Пытался раскусить, разбить плотную скорлупу, в которой она жила и заглянуть во внутрь. Там точно очень интересно. В этом Воронов не сомневался. Ее слова имели смысл… Они не были бездумными. Каждое четко выверено, взвешенно и оттого важно. Для нее точно… И для него.

Как оказалось…

Луна бледным светом ворвалась сквозь открывшуюся из-за порыва ветра штору. Иван повернул голову, перевел взгляд на серые стены… Его любимый цвет. Нейтральный, спокойный, скрывающий внутри себя силу — идеальная основа для цветовых всплесков. Если захочется…

Он поднялся, подошел к окну. Одним движением руки распахнул плотную ткань, скрывающую его крепость от посторонних взглядов.

Часы показывали пятнадцать минут третьего, когда они прощались. Он, как обычно, поднимался первым после ее неизменно настойчивого, но словно извиняющегося «думаю вам пора», а она скромно улыбалась и провожала его взглядом. Затем вставала и уходила в ночь. Иван видел это стоя у подъезда, не сдержавшись, оборачиваясь. Наблюдал за хрупкой, завернутой в черное фигурой, проводил раскрытой ладонью по волосам, усмехался и, открыв дверь, скрывался в подъезде.

С того момента прошло минут сорок.

Ее любимые звезды зажглись еще ярче, луна — сегодня через-чур яркая — залила темную спальню светом. Иван открыл французское, уходящее в пол окно и вышел на небольшой балкон. Ступил к кованному ограждению, обхватил ладонями холодный металл и взглянул вниз. Аллея была пуста, — хотя в три часа ночи странно было бы видеть на улице людей — скамейки у подъезда тоже. И их «карман», утопая в зелени живого ограждения, был безлюден.

Промчавшись среди веток деревьев, ветер взлетел вверх и ударил волной свежести в лицо. Иван прикрыл глаза и вдохнул ночной воздух, раскрывая легкие на максимум. Медленно выдохнул, чувствуя, как прохлада ласкает горячее мужское тело. Едва касается широкой груди, убегает ниже к не перекачанному, но четко очерченному прессу, скрывается за спиной, трогая лопатки и поднимается вверх, касаясь волос на затылке.

Иван открыл глаза и поднял лицо к небу. В голове вспыхнула их недавняя беседа о звездах — она много о них знала и часто говорила. 

___

— Звезды напоминают мне людей. Каждая индивидуальна, похожих нет.

— И какой же звездой был бы я, на ваш взгляд?

— Вы, Иван, похожи на Сириус.

— Созвездие Большого Пса? И почему именно она? — Иван вскинул бровь, не в возмущении. Скорее удивлено и заинтересованно. Еще больше хотелось услышать ответ, заметив тень улыбки на лице девушки. Которая подняла голову к небу, мечтательно прикрыла глаза и набрала в грудь воздуха.

— Это самая яркая звезда ночного неба. Яркая и большая. И вы такой же. Сильный, со скрытой мощной энергетикой, против которой не хочется идти… Только следом за ней. Сириус можно увидеть почти в каждом уголке земного шара. Он сопровождает людей и дает надежду… Где бы не был человек.

— Это не обо мне. Вы ведь знаете это. Я говорил, — Воронов выслушал и усмехнулся. Не смутился и брошенного на него колкого взгляда. С нотками недовольства.

— Вы не правы Иван. И именно это я знаю. Может быть вам и плевать на людей, как вы упрямо утверждаете, но они тянутся за вами. Поэтому уверена и радуются, когда попадают в круг, где центром являетесь вы. Их личным Сириусом, — взгляд стал мягче, а голос увереннее. Девушка обхватила ладонями край скамейки, склонила голову и чуть поддалась вперёд. — Кстати, в Северном полушарии Сириус виден, как вершина Зимнего треугольника — это астеризм в экваториальной части неба. Вершина треугольника, понимаете? А еще, в китайской астрономии эту звезду называют «Небесным волком». Но главное думаю то, что у Сириуса есть собственное движение. Огромная звезда является одной из миллиардов таких же звезд на небе, но плюет на всех и движется так, как считает нужным. А главное может это сделать. Так и вы… Вы не просто личность. Вы тот, которому не важно мнение других, вы не подстраиваетесь под кого-то. Вы живете так, как считаете нужным и правильным. Вы — Сириус, Иван.

Девушка улыбнулась и взглянула на небо, не замечая, что мужчина напротив прожигает ее взглядом. Задумчивым, заинтересованным… Изучает скрытые в темноте черты лица, зачем-то впитывает, запоминает. Опускает глаза к ключицам, плечам, тонким пальцам, сжимающим дерево, сведенным вместе коленям… Отмирает, резко отводит взгляд, опустив голову, понимая, что она смутится, заметив его бесстыдное разглядывание.

— Это странно… Вы не находите?

— Может быть. Но вы спросили, а я просто ответила.

— Какой же звездой были бы вы? Солнцем? — снова ироничная усмешка, а в ответ покачивания головой.

— Нет. Солнце — оно огромно. А чем звезда больше, тем меньше срок ее жизни.

— Снова ваши размышления?

— Нет. Вполне себе известный факт.

— Значит вы хотите жить долго, будучи маленьким газовым шаром, а мне предсказываете короткую жизнь? Но зато считая себя Сириусом.

Девушка задумалась, снова грустно улыбнулась. Иван понял, что за несколько дней невзлюбил ее улыбку. Вот эту — через силу, когда уголки губ приподнимаются, пытаясь скрыть за собой печаль в голосе. Но потом не выдерживают и плывут вниз.

— Что вы выберете Иван: короткую, но яркую, насыщенную жизнь или долгую, но пресную. Такую, от которой хочется сбежать, а лучше скрыться навсегда? Проживая которую мечтаешь о том, чтобы она стала пусть и не яркой, но короткой.

Иван скользнул взглядом по лицу — от губ к глазам, которые девушка на этот раз не отвела. Смело смотрела на него, ожидая ответа. Смотрела так, что Воронову самому захотелось спрятать свой взгляд. Смотрела так, что тянуло сглотнуть скребущий горло ком.

— Вы хотели сбежать от своей жизни?

— Я говорила не о себе. Так что? — она парировала так быстро, что сразу стало понятно — сюда она не пустит. Слишком личное, слишком запретное. Скорее всего для всех. Для него так точно — чужого человека.

— Я не хочу выбирать.  Единственное, чего я хочу — это самостоятельно решать, какой будет моя жизнь.

— Я тоже, Иван. Хочу. Но не всегда наши желания становятся реальностью, правда?

— У меня всегда.

Девушка сперва вздохнула, откинулась на спинку скамейки, а услышав ответ улыбнулась, теперь по-доброму, тепло.

— Я рада за вас, Иван. Если это так, то я действительно рада.

Взмах ресницами, очередной взгляд на темное небо…

Ком в горле наконец удалось протолкнуть вниз, сглотнув.

Но внутри чувствовалась горечь…