Положитесь на меня, мадам!

К чему снятся такие сны?

«К весне, – говорили фрейлины. – Весна совсем скоро, время любить и радоваться жизни». Скоро, совсем скоро, не дожидаясь окончательного наступления тепла, над полями с криками закружат чибисы, заранее разбившись на влюбленные парочки. В городе – что на территории дворца, что в самых глухих трущобах, – выгнув пушистые хвосты кверху, замурлычут о страстной любви и продолжении рода разномастные кошачьи дамы, а их храбрые кавалеры начнут сезон громких ночных дуэлей, сопровождаемых травмами и изощренной руганью. Потом расцветут деревья, и в благоуханных зарослях запоют птахи, самый невзрачный из которых – соловей – вновь покорит сердца не красотой и удалью, но голосом, в который влюбляются даже пышные розы, даже роса на листьях, рассветное солнце и радуга после дождя… К весне снится любовь, весна снится к любви.

Она проснулась с бешено колотящимся сердцем, все еще пребывая в иллюзии присутствия – его присутствия в ее постели и текущей жизни. Он был настолько реален в этом сне… Обнимал, произносил невероятные головокружительные речи, прикасался к совершенно неожиданным ее частям, покоряя каждым движением. Ее – любимую сестру короля, он – захудалый дворянин, авантюрист с сомнительным родством. Тот, кто все эти годы был ее соловьем, что сладко говорит о любви, ее бойцовым котом, что затевает ради нее драки, ее весенним ветром, чьи ласки теплы и благоуханны… Ее ласковым дождем, что проливается молоком и медом, столпом ее мира – о да, тем самым столпом, погрузив который в центр своего естества, она чувствовала себя женой, облаченной в солнце, что оседлала дракона… Он был ее мужчиной. Он был отнят у нее судьбой.

В следующий миг сердце затопил привычный холод. Он в тюрьме? Что ж, и не такие засовы уже падали перед ними. Он – шпион? Когда-то судьба заговорщика казалась ей исполненной доблести, правильной и даже привлекательной, но потом…

«Он – предатель, – услужливо подсказал ее разум, холодный рассудок повзрослевшей и многое повидавшей женщины. – Я, принцесса, была орудием в руках предателя. В орудия не влюбляются – их используют по назначению»…

Но сон, ее сон о грядущей весне, об утраченном Эдеме, в котором они были единым духом и плотью, – неужели он был об этом? В раю не знают ни власти, ни заговоров, ни чести, ни бесчестия; в раю пьют нектар с любимых уст, проводят пальцами по теплому живому бархату кожи и помнят тысячу рифм к слову «блаженство»…

В следующий миг пришло осознание: он бежал! Каким бы ни был – честным, бесчестным, черным или белым, сильным или жалким, любящим или презирающим ее, – он свободен! Придет ли он к ней – другой вопрос, но… Свободен, он свободен!

Принцесса-аббатиса преклонила колени и подняла к небу заплаканные глаза. «И отпустили тебя с миром; теперь благословен ты Господом*, – прошептала она, отчаянно вырывая слова из контекста. – Будь благословен, любимый».

______

* Быт 26:29

Глава, в которой барон Фридрих фон дер Тренк сбежал из Магдебургской тюрьмы, не дожидаясь своего освобождения.
Магдебург, март 1764

Вопреки ожиданиям, воздух свободы не пьянил ничуть – зато охлаждал весьма ощутимо. Нет, в Магдебургской тюрьме вовсе не было тепло и уютно, но в его одиночной камере, весьма строго охраняемой по причине многочисленных попыток к побегу, хотя бы была постоянная температура и не было резкого морозного ветра, грозящего вытянуть из сердца остатки радости вместе с остатками тепла. Впрочем, яркая лазурь неба, красноватая черепица городских крыш, которые виднелись поодаль, крупчатый снег, что потихоньку сдавался солнечным лучам… Все эти приметы полноценной жизни всем своим видом словно пытались доказать бывшему узнику, что свобода гораздо лучше неволи, деятельная жизнь ценнее покоя, а то легкое уныние, в котором он боялся признаться сам себе, – просто следствие привычки к замкнутым помещениям, выработавшейся за годы заточения.

Шутка ли, – на сей раз он провел в тюрьме целых девять лет. Девять из прожитых тридцати семи, а если добавить к ним два года заключения в крепости Глац, – то, можно сказать, что он пробыл в застенках почти треть жизни… Вряд ли следовало утверждать, что годы, прожитые в неволе, попросту вычеркнуты: мудрые люди говорили, что всякий опыт, который не убивает, является ценным. Да, весьма своеобразный опыт, но какой уж есть. Планирование и организация побегов (сколько всего было попыток? Он устал считать, но не менее двадцати, две из которых вышли весьма удачными и еще четыре сорвались буквально в шаге от цели). Привычка договариваться, подкупать, шантажировать, – причем проделывать это с теми людьми, от которых зависит твоя жизнь и которые в случае чего могут прихлопнуть тебя одним ударом или росчерком пера. Навык довольствоваться малым, выживать в условиях, не предназначенных для выживания, в сотый раз начинать все с нуля, терпеть, трудиться, делать что-то из ничего. В любом случае – есть, что вспомнить, даже написать мемуары… А это, кстати, неплохая идея!

– С дороги! – верзила в неприметной одежде весьма неучтиво оттолкнул его на обочину.

Похоже, воздух свободы все же успел опъянить недавнего узника: он задумался совершенно непростительным образом, на минуту утратив бдительность.

– Карета Его высочества господина губернатора, – продолжил верзила, подталкивая его в нужном направлении. – Сделай так, чтоб тебя не было видно!

«С удовольствием, – подумал беглец. – Очевидно, Его высочество как раз следует в крепость, где его ожидает небольшой сюрприз».

Надо думать, верзила относился к «первой линии охраны» – тем, кто перед выездом важных персон идет чуть впереди и проверяет обстановку, обеспечивая первичную безопасность. Не у всех сильных мира сего таковые состояли на службе, – только у самых умных: да, негласной охране тоже надо было платить, но обычно у этих господ, в отличие от гвардейцев в парадных мундирах, имелся в наличии наметанный глаз и тренированный ум. Памятуя об этом, бывший узник постарался прикинуться идиотом: скинул шляпу, поклонился, что-то заговорил извинительным тоном, не особо вникая в смысл произнесенного, – как всякий хороший шпион, он был неплохим актером и держал в ближней памяти пару-тройку таких вот нейтральных речей на все случаи жизни... В своей маскировке беглец был вполне уверен: выглядел он сейчас совсем как простой горожанин. Куртку и простецкую шляпу пришлось позаимствовать в одной из лавок, а башмаки, по случаю купленные у одного из надзирателей взамен развалившихся, и так были старыми.

– Шевелись, придурок! – ощутимый толчок в плечо почти поверг беглеца наземь, да не где попало, а вблизи струящейся чуть поодаль сточной канавы, которая и в мороз не замерзала. – Ходят тут всякие, свиное отродье, мать их через колоду…

Видимо, что-то в нем все-таки не понравилось верзиле: не то взгляд без тени угодливости (с нею, по глубокому убеждению бывшего узника, надо было родиться), не то идеальная осанка офицера и дворянина – не чета покорно-расхлябанной сутулости приличных обывателей… Но вот матушку его, почтенную Марию-Шарлотту урожденную фон Дершау, дочь председателя суда, вдову штабс-капитана и мать шестерых детей, которая всю дорогу выручала умного, но непутевого старшего сына то советом, то денежкой… Ее поминать, определенно, не стоило! Тем более, что о покойниках принято или хорошо, или ничего, а несчастная дама уж девять лет как скончалась. Именно поездка в Данциг на ее похороны (которая была еще и предлогом для других поручений) привела его прямо в руки агентов прусского короля, а затем и в обитель с толстыми дверями в отдельном форте Магдебургской крепости.

– А кошелек-то мой… – растерянно, но громко произнес беглец, подымаясь на ноги. – Кошелек-то мой, сударь! Поостерегитесь, люди добрые! – это он говорил уже прохожим, которые, повинуясь словам верзилы, послушно отходили с пути: надо – значит надо, с нас не убудет.

Сходу войдя в роль, бывший узник хлопал себя по одежде, шарил по присыпанной тонким слоем снега обочине. Конечно, без толку – ведь никакого кошелька и не было, зато какой-то крепкий мастеровой, что шел мимо с друзьями, обернулся и сжал кулаки.

– Слышь, ты! – дюжий ремесленник, судя по комплекции, кузнец либо кожевенник, шагнул к верзиле-охраннику, толкая его в плечо; прочая компания выстроилась вокруг…

Беглец не стал дожидаться окончания спектакля, – тем более, что с дальнего конца улицы послышался топот немалой кавалькады, шум колес быстро несущегося экипажа, выкрик «Поберегись!». Перебежав улицу, он бросился в переулок между домами, в конце свернул в другой…

Пусть верзилу обыщут, а то и самого столкнут в сточную канаву, – поделом, заслужил; но ему, бывшему узнику, точно незачем пересекаться с губернатором и комендантом крепости… Мало ли, вдруг у Его высочества хорошая память на лица?

***

В конце третьего переулка, беглец сбавил шаг, как мог выровнял дыхание и пошел дальше: его, определенно, не запомнили, а тратить время на поимку каждого встречного нахала никто не станет. Бегать он явно отвык, – в боку немилосердно кололо, – так что пришлось на минуту остановиться, а остановившись – невольно залюбовался. Дымки, совсем вертикальные по случаю полного безветрия, поднимались над крышами, редкие снежинки лениво кружили в воздухе, переливаясь на солнце тончайшими резными гранями, из ближайшей харчевни доносились вкусные запахи и нестройный гомон… В этот момент бывший узник Магдебургской крепости особенно остро понял, насколько хочет жить и как счастлив вернуться к этому миру – яркому, прозрачному и вкусному. Живому миру.

После стычки с охранником его малость отпустило: все вокруг перестало казаться иллюзией, рисунком на холсте. Он был жив вопреки всему, а ведь тогда, девять лет тому, был уверен, что условия заточения прикончат его в считанные месяцы. Все было направлено на то, чтобы быстро и мучительно уморить заключенного: холодная сырая камера, кусок плесневелого хлеба раз в день, тяжелые кандалы и совершенно неподъемные цепи, что превращали любое движение в пытку, заранее подготовленная надгробная плита с его именем, к которой он был прикован и на которой был вынужден и сидеть, и спать.

«Это научит вас смирению, – с приятной улыбкой говорил ему тогда комендант крепости, Его высочество герцог Фердинанд Брауншвейгский, старший шурин самого короля. – Вы всю жизнь выходили сухим из воды, но на сей раз это вряд ли возможно».

Потом, видимо, король решил, что его не устраивает столь быстрая смерть того, кому он, наделенный неограниченной властью, пытался мстить, – и повелел сделать режим его содержания под стражей более мягким. Нет, оковы и могильная плита никуда не делись, но в один прекрасный день принесли простую деревянную кровать с соломенным тюфяком, камеру начали хотя бы отапливать (снаружи, увы и ах), и еды давали вдоволь.

Надо думать, все это не было продиктовано милосердием: наверняка о смягчении мук несчастного узника короля попросили. Логично было предположить, что просительницей была Амалия, и тогда сердце начинало просто стонать от жалости и обиды за нее. Каково было ей, гордой и непокорной, унижаться перед их врагом и тираном? Плакать (на его памяти она почти никогда не плакала – разве что от радости новой встречи), возможно – стоять на коленях? Обещать Его величеству все, что он пожелает: никогда не видеться с любимым, предать его имя забвению, выйти замуж за того, на кого он укажет… Хотя нет, сан аббатисы* просто так не снимешь.

Так или иначе, но последствия проявленного милосердия не заставили себя долго ждать: узник, изрядно отощавший за время вынужденной голодовки, но прибавивший сил с ее прекращением, смог с великим усилием (и чудом не сломав пястные кости) вынуть правую руку из кольца кандалов. Дальнейшее было делом терпения и удачи: заклепку на втором кольце, более узком, он за несколько часов спилил обломком кирпича, потом проделал то же самое с ножными кандалами… Словом, главное было для вида якобы заклепать их обратно и надевать все это добро к обходу надзирателей, который, согласно идеально заведенному прусскому порядку, совершался строго в определенные часы.

Помимо трюков с кандалами, в эти долгие годы заключенный занимался многим. Подкупал и располагал к себе стражей. Писал письма, получал с воли деньги и инструменты. Делал один подкоп, потом другой. Гвоздем гравировал эмблемы и стихи на оловянных кубках… Офицеры тюремного гарнизона, которые за неплохие деньги сбывали кубки в городе, были уверены, что он работает, не снимая тяжелых цепей, а потому позволили ему жечь по ночам свечи… Разумеется, ночами он занимался отнюдь не гравировкой, а очередным подкопом.

Что ж, нынче все должны удивиться, обнаружив его отсутствие, подземный ход и последний расписной кубок – на память!

Барон Фридрих фон дер Тренк, бывший узник Магдебургской тюрьмы, возлюбленный принцессы Амалии Прусской и личный враг короля Фридриха, поправил шляпу и бодро зашагал по направлению к почтовой станции. Пока его хватятся, – он будет далеко.

-----

*принцесса Анна-Амалия Прусская, младшая сестра короля Пруссии Фридриха Великого, возлюбленная барона Фридриха фон дер Тренка, приняла сан настоятельницы Кведлинбургского аббатства, но в монастыре практически не появлялась.

Глава, в которой король негодует, а барон вспоминает.

Разумеется, на станции было плохо со всем, с чем могло быть плохо: лошади только для срочных курьеров, почтовая карета ушла час тому, а несколько частных перевозчиков выглядели почище разбойников с большой дороги. Начальник станции смотрел на Тренка, «обычного небогатого горожанина» без подорожной, как на мелкое досадное недоразумение – вроде мухи, упавшей в похлебку.

Впрочем, умение договориться с кем угодно и о чем угодно не подвело и на сей раз, и вскоре беглец, напросившись попутчиком, садился в экипаж к новому приятелю, который путешествовал по своим торговым делам вместе с молодой супругой. Сам Тренк ехал в Дрезден якобы «по делам наследства», – предлог вполне достаточный, чтобы ему не задавали лишних вопросов. Когда лошадей запрягли, и карета, наконец, выехала со станционного двора, бывший узник Магдебургской крепости откинулся на спинку сидения и с облегчением закрыл глаза. Свободен. Дальше – Дрезден, разыскать связного, а там просмотрим.

Жена приятеля-негоцианта смотрела на него с интересом, – и, Господи, как же она была похожа на Амалию! Такую, какой он помнил ее десять лет назад. Впрочем, наверно, для него сейчас все женщины были похожи на нее.

«Я напишу ей, как только доберусь до бумаги и чернил, – пообещал себе Тренк. – Найду способ тайно переслать письмо: думаю, связи Ордена при Берлинском дворе никуда не делись и после войны. Но для начала… Надо хотя бы узнать, что делается в мире, и где сейчас мои друзья: возможно, где-то неподалеку. Хотя бы Альберт… Ох, я надеюсь, он и его прелестная супруга пережили эту войну».

***

– «Против волка в праве сильнейшего

Мне нынче в надежде нет проку,

А назавтра стратег, столь жестокий, сколь ловкий,

Король найдет, как сыграть моим роком»*…

Хммм, коряво, ну да ладно.

Король раздраженно отставил в сторону оловянный кубок с начертанным на нем французским четверостишием (которое он только что зачитал по-немецки, сделав довольно успешную попытку зарифмовать).

Рядом с напыщенными строками на этой дешевой посудине была выцарапана взятая в круг эмблема: ощерившийся волк и маленький жалкий ягненок. Надо же, вот кем мнит себя этот предатель, пригретый на груди змееныш: невинным агнцем! Если уж проводить аналогию до конца и изображать монарха волком, то его бывшего адъютанта следовало бы представить хорьком – ловким и бескостным мелким хищником, способным просочиться в любую дыру… Что он и проделал накануне, покинув отдельный форт Магдебургской цитадели, который девять лет был его теплым гостеприимным домом!

– Ну и как же это вышло? – спросил король. – Говорите, он покинул камеру через подземный ход, который годами копал так, что никто не видел? Мне интересно, как он это делал, будучи закованным? Куда девал вынутый грунт? Ведь за все годы ни у кого не возникло к нему ни единого вопроса… Я понимаю, в охране тюрьмы работают слепые и глухие? Что ж, мне придется заменить эту команду инвалидов на нечто более подходящее.

Герцог Фердинанд Брауншвейгский, генерал-фельдмаршал, после окончания войны вернувшийся к обязанностям коменданта Магдебургской крепости, нервно сглотнул. «Поздно запирать конюшню, когда конь сбежал», – эта поговорка была справедливой… Зато казнить конюха точно никогда не поздно!

– Значит, Тренк пустился в бега сразу после того, как вы поведали ему о том, что за него заплатила выкуп Мария-Терезия, и вскоре он, как добропорядочный подданный Ее величества, будет переправлен в Вену? – продолжил король. – Вы ожидали обратного эффекта, так? А вам не приходило в голову, что это не было для него желательным исходом?

Герцог почтительно склонил голову: он, военачальник, обладающий твердым характером и умеющий пользоваться властью, победитель в нескольких славных сражениях, что под конец войны командовал объединённой армией союзников Пруссии, очевидно, трепетал перед великим монархом.

«Но каков шельма! – в очередной раз подумал король (разумеется, имея в виду исключительно беглеца). – Не надо было мне идти в поводу у женщины: стоило уморить его в самом начале, а не проявлять снисходительность к любовнику сестрицы. Моя доброта вечно меня губит».

– Ладно, пусть так, – сказал он вслух. – Разыграем те карты, что достались. Сомневаюсь, что этот самый граф фон Шлибен, который должен конвоировать Тренка на австрийскую территорию, хорошо знает его в лицо… Вы улавливаете мою мысль, или я зря надеюсь? Информация о побеге надежно засекречена? Надзирателям, обнаружившим что узника и след простыл, обещана премия за молчание и виселица за болтовню?

Комендант молча кивнул, стиснув в руках шляпу с пышным плюмажем.

Что ж, герцога можно было понять. Упустив заключенного, фельдмаршал сейчас оказался не просто мишенью монаршего гнева, но и центром небольшого международного скандала, ведь барон фон дер Тренк выбрал странное время для побега: как раз накануне своего освобождения и экстрадиции в Австрию. Барон, очевидно, был не дурак: неожиданно попав в список военнопленных офицеров Империи, подлежащих выкупу, он мог только гадать о своей дальнейшей судьбе. Очевидно же, что никто не собирался отпускать его на все четыре стороны: раз уж за магдебургского узника вступилась лично императрица, то, вполне вероятно, он рисковал попасть из огня да в полымя. Наверняка на той стороне его планировали использовать как агента, либо как заложника, получить через него какую-то информацию или добраться до кого-то еще…

– Мне некогда сейчас улаживать все эти недоразумения, – бросил Фридрих Великий фельдмаршалу-коменданту. – Так что вы можете передать конвоирам… Ну, буквального кого угодно, лишь бы по возрасту и комплекции подходил. Не думаю, что тюрьма испытывает недостаток в заключенных подходящей внешности, вот и отдайте им какого-нибудь не самого значительного преступника. Какого-нибудь дезертира или вороватого интенданта. Выведите его якобы на казнь, а по итогу помилуйте и переведите в камеру барона…. Да что я вам объясняю, в конце концов! Он будет рад назваться хоть бароном Тренком, хоть самим чертом, – и пусть посланники моей противницы везут его в Вену. Императрица проглотит эту дурную шутку, не подавившись, – что еще остается проигравшей стороне? Все, благодарю вас, ступайте. Надеюсь, с этой простой операцией у вас не возникнет затруднений?

Король поднялся с места, дав понять, что аудиенция окончена.

«А кубок подарю Амалии, – подумал он, случайно зацепив взглядом последний дар опального барона. – Разумеется, ни слова не сказав о побеге. До нее все равно рано или поздно дойдет эта информация, но… Кажется, она к нему наконец-то охладела? Что ж, давно пора».

***

В Лейпциге Тренку пришлось сменить попутчиков, поскольку негоциант, столь любезно предоставивший ему место в своем экипаже, начинал очень явственно закипать. Все дело было в его супруге: молодая дама, прелестная и несколько ветреная (вероятно, от скуки) отчаянно кокетничала с новым приятелем мужа.

– Вы – загадочный незнакомец, как в романе, – улыбалась она, – таинственный спутник, который явно не тот, за кого себя выдает.

Эта женщина не понимала, насколько права, тем не менее, барон учтиво раскланялся с нею и ее мужем и перебрался в почтовую карету, которая как раз отправлялась в Дрезден. Случайные попутчики, случайные разговоры – лучший способ затеряться, раствориться соляной крупицей в людском море, сделаться тем, о ком не вспомнят.

Вспоминать было его и только его делом.

***

Первая попытка побега из камеры в форте была, как он признавал теперь, чересчур эмоциональна, а потому едва не окончилась трагически. Он подружился с одним из караульных (бедолагу потом повесили, но до этого было еще далеко), и тот передал ему нож. Бог весть чего стоило Тренку пропилить лаз в тройной дубовой двери, но за сутки он почти справился. Почти – мерзкое короткое словечко, которое вечно стоит на пути успешного завершения замыслов. Нож сломался на последней двери, и отчаяние узника было столь велико, что он не придумал ничего лучше, чем обломком лезвия вскрыть себе вены на запястьях и лечь умирать на полу камеры.

Правда, в последний момент умирать расхотелось: он услышал голос, который убедил его жить. Чей это был голос? Этого Тренк не помнил, а потом так и не смог выяснить. Возможно, с ним беседовал кто-то из святых, а то и сам Иисус, – впрочем зачем бы им сдался подобный греховодник? Может быть, это был верный до последнего бедолага Гефхардт, который ухитрился прокрасться к крепостному рву, куда выходило оконце его камеры? Но дело было не в его дежурство, да и потом солдат отрицал, что говорил с ним.

Так или иначе, но все кончилось тем, что Тренк, дурной и ослабевший от кровопотери, встал у двери с выломанным кирпичом в руках, и, дождавшись скрежета ключа в замке, громко поклялся убить каждого, кто войдет к нему в камеру. Послали за лютым зверем комендантом фон Борком, тот отдал команду на штурм… Первый дозорный упал с проломленным черепом прямо в кровавую лужу, что час назад вытекла из жил узника, но потом Тренка смогли скрутить.

Его оставили отлежаться несколько дней – полуголого, с руками, перевязанными обрывками его же рубахи, но зато без цепей, – после чего сделали вид, что ничего не произошло и даже вряд ли доложили о происшествии королю. Впрочем, Фридриху Великому было не до того: на тот момент он, насколько Тренк знал теперь, встречал у Лобозица австрийцев фельдмаршала графа Броуна, шедших на выручку окружённой саксонской армии.

Пока Тренк приходил в себя, в его камере заменили двери, и внутреннюю обили железом. Что же, придя в себя, он раздобыл новый нож и придумал новый план, за несколько ночей подпилив три доски вплотную к внешней стене – так, чтоб каждое утро незаметно заделывать этот стык. Почва под фортом оказалась песчаной: ее можно было рыть хоть руками, а вынутый грунт… Что ж, его добрый страж Гефхардт нашил много узких мешков из крепкого полотна. Тренк копил песок в мешках под полом, передавая сообщнику в те дни, когда был его черед заступать в караул.

С тех пор все шло не шатко и не валко: менялись караульные, Тренк копал ночами, а днем спал или гравировал те самые кубки. Первая отчаянная попытка побега – та, с ножом, кирпичом и вскрытыми венами – привела к тому, что у него появились сочувствующие среди офицеров крепости: храбрых уважают. Теперь узник мог отправлять письма и просить у друзей денег на подкуп гарнизона, а подкуп приносил свои плоды: у него были пища, нож, свечи, относительная свобода, а главное – информация.

Когда в Магдебургскую крепость пригнали чуть ли не батальон пленных хорват, Тренк задумал не просто сбежать, а устроить бунт заключенных, захватить арсенал и овладеть крепостью. Самое интересное, что даже на это дело у него нашлись сообщники: далеко не все офицеры гарнизона были довольны своей службой. Увы, дело не обошлось без предательства, и ситуация вновь качнулась в сторону плачевной: гарнизон тюрьмы почти полностью сменили, Тренку снова урезали рацион, ужесточили содержание и почти заложили кирпичами окошко, однако подкоп, доведенный примерно до половины, так и не нашли.

Дальше комендант фон Борк допился-таки до зеленых чертей, и на его место был временно назначен молодой наследный принц Гессен-Кассельский. Он узнал историю Тренка, проникся к нему сочувствием, распорядился снять с узника цепи, но взял с него честное слово дворянина не делать новых попыток к бегству, пока принц будет комендантом… Господи, он даже устроил ему встречу с Амалией! Впрочем, через полтора года, после смерти своего отца, принц отбыл домой править, а Тренк довел ход до середины плаца.

Теперь все ночи он проводил под землей, словно какой-то крот. Ход был длинным и узким, песчаная земля – сыпучей, и Тренк наконец призадумался об опасности обвала… Что же, в одну прекрасную ночку так и случилось. На ту пору он уже докопал до крепостной стены и рыл под нею, – и вот в разгар работ какой-то из камней фундамента осел прямо в прорытый ход. К счастью, он рухнул не на Тренка, а позади, но в результате узник оказался заживо погребенным в лазу не шире его плеч, упершись головой в землю, а пятками в камень. Понимая, что рискует остаться без воздуха в этом земляном футляре, барон бросился рыть не хуже землеройки, – наверно, никогда его руки не были столь проворны. Он смог расширить ход достаточно, чтобы перевернуться лицом к камню и обкопать его сверху. В ту ночь узник вернулся в камеру с трясущимися руками и чуть ли не поседевшим от страха, и убогий каземат показался ему раем на земле… Впрочем, отдохнув пару дней, он принялся работать дальше.

-----

* Contre le loup, armé des raisons du plus fort,

Aujourd'hui tout espoir me devient inutile;

Et demain, politique aussi cruel qu'habile,

Un roi saura disposer de ton sort.

Стихи, а также воспоминания о попытках побега, приводятся в соответствии с французским изданием мемуаров барона Фридриха фон дер Тренка (Mémoires de Frédéric baron de Trenck, tome second, Strasbourg 1789). Перевод стихов барона здесь и далее сделан анонимным филологом, который хейтил автора на фикбуке за топорный перевод мемуаров и хотел показать пример, как надо. С величайшей благодарностью, друг мой)

Глава, в которой барон фон дерТренк пытается наладить связи и не очень в том преуспевает.

– Дрезден, сударь! – один из попутчиков, такой же простой горожанин, каким старался выглядеть он сам, толкнул его в бок. – Просыпайтесь уже, приехали.

Тренк открыл глаза, не очень-то понимая, где находится. Воспоминания о заточении терзали его даже когда он дремал в трясущейся по зимним дорогам карете. Во сне он снова оказывался в тесном подземном ходу, замурованный упавшим камнем. Или в сыром каземате: сидел на собственном надгробии в насквозь мокрой одежде, сверху капала вода, а по мокрым стенам ползали улитки. Или казненный Гефхардт заглядывал в его окно со свернутой набок головой и выпученными глазами. Или же он, Тренк, протягивал деньги малознакомому офицеру из тюремного гарнизона, а те на ходу распадались в гниль и труху. Он вздрагивал и просыпался, потом снова задремывал и вспоминал.

***

Последняя попытка подкупа тюремщиков окончилась странно: накануне Тренк переслал надежному человеку, назначенному чиновником посольства в Вену, чек на шесть тысяч флоринов, которые тот мог бы получить от его друзей, связанных с Орденом. Однако выплатить их оказалось некому: эти люди исчезли. Самое интересное, что деньги пленнику тогда все же передали, – но не абы кто, а всемогущий князь Кауниц, который откуда-то знал, что прибывший из Берлина служащий посольства согласился перевезти монеты, предназначенные на взятки гарнизону Магдебургской крепости. Собственно говоря, узнав об этом, барон почувствовал, что в воздухе отчетливо запахло паленым.

Между тем, подземный ход, ведущий из его камеры за крепостную стену, был закончен: оставалось выбрать удачное время и уйти. На ту пору герцог Фердинанд Брауншвейгский вновь вступил в должность коменданта крепости и первым делом навестил самого известного узника.

– Ну что, господин барон, – сказал он с улыбкой, которая показалась Тренку такой же издевательской, как раньше. – Говорят, в мое отсутствие вы делали многочисленные попытки побега? Может быть, вы дадите мне честное слово не предпринимать их более? А я буду просить Его величество помиловать вас в честь окончания войны. Служащие гарнизона утверждают, что вам помогает сам дьявол, – может быть, вам все же стоит покаяться в сотрудничестве с врагом рода человеческого?

– Не могу, Ваше высочество, – ответил Тренк. – Я твердо решил покинуть это славное место, и мой покровитель из пекла поможет мне в этом. Давайте заключим с вами пари: вы выбираете любой день и время и сообщаете их мне, собираете весь гарнизон, – и в назначенный час я предстану перед всеми на гребне крепостной стены. Пообещайте, что если я смогу это сделать, то вы отдадите приказ не стрелять в меня и дать спокойно уйти.

Комендант на это промолчал, но Тренк с удовольствием увидел, как вытянулось лицо его былого мучителя.

– Может быть, господин фон дер Тренк, – начал герцог после паузы, – вы лучше откроете мне тайну и покажете ваш секретный выход, который никто не смог обнаружить? А лучше вовсе оставите эти попытки: они обречены на провал, а между тем за вас вступилась лично императрица Мария-Терезия, внеся ваше имя в список пленных офицеров, которые должны быть выкуплены у Пруссии. Я предлагаю вам договор иного рода: вы обещаете вести себя смирно, а через пару месяцев мы передаем вас посланнику Ее величества, и вы спокойно и совершенно официально покидаете крепость. Правда, снова под конвоем, – но это будет ваш, так сказать, родной конвой.

В этот момент Тренк понял: его подземный ход закончен очень вовремя, и побег откладывать больше нельзя…

***

– Эй, сударь! Дрезден, говорю!.. Эк разморило… Да пьян он, что ли?

Тренк снова открыл глаза, молча кивнул почтарю и выбрался из кареты в пахнущий талым снегом и конским навозом станционный двор. С крыш капало: начиналась оттепель; проходящая мимо молодка в теплой накидке с капюшоном бросила на беглеца заинтересованный взгляд и одарила улыбкой. Что ж, значит заточение не смогло самым трагическим образом отразиться на его внешности, и есть шанс, что его хотя бы узнают.

Тренк отвесил барышне учтивый поклон и прошел мимо. Признаться, после оплаты путешествия в его кошельке осталась дай Бог если пара грошей, но он знал, куда обратиться и за новостями, и за пополнением кошелька, и, возможно, за новым заданием. Его путь лежал в «Ложу Трех Мечей», негласный центр тайной жизни саксонской столицы, где достаточно назвать пароль высшего допуска…

«Невидимые не оставили меня, – думал он. – Просто у них возникли проблемы в связи с войной. Все дело в этом».

***

Перед тем, как отправиться на западную окраину старого города, Тренк решил пройтись по улицам саксонской столицы и послушать, о чем говорят люди. Как и ожидалось, на устах у всех было послевоенное разорение: Дрезден до сих пор нес на себе следы последней осады, о которой напоминали разрушения, произведенные тяжелой артиллерией, что била по городскому центру из захваченных пруссаками предместий. Также по обрывкам услышанных разговоров (как любой опытный агент, он умел вычленить важную информацию из любого полунамека, если знал, что именно искать) Тренк понял, что тюрьмы полны, арестуют всех подозрительных. Более того, – эту идею протолкнула, по слухам, сама Мария-Терезия при подписании мирного договора, в обмен на солидную материальную помощь пострадавшей от войны разоренной стране.

Что ж, это было вполне логично: в конце концов, императрица, дама весьма умная и дальновидная, могла включить в число первоочередных задач очистку своих и прилежащих территорий от прусских агентов. Войны, как известно, не заканчиваются с подписанием мирных договоров: зачастую как раз после них начинается все самое интересное, порой вносящее такой разлад в установившийся и закрепленный документами баланс, что потом все просто диву даются. Так уж повелось, что зародыши новых войн возникают из не до конца зарытых трупов старых, и уничтожение зерен будущих конфликтов до того, как они начнут прорастать и входить в силу, было мудрым решением, а потому…

Тренк одернул себя: иногда лучше не размышлять, а прислушаться и дать волю интуиции. Из всего увиденного и услышанного у него складывалось какое-то неуловимое, не очень-то приятное предчувствие. Ощущение некого диссонанса, что, несмотря на в принципе обычную послевоенную обстановку, ледяной иглой засело где-то в глубине души. На размышления о том, что именно в происходящем кажется ему таким странным, ушел остаток пути. Так и не придя ни к какому выводу, Тренк дошел до Герцогского сада, перешел на другую сторону улицы и условным стуком постучал в дверь одного из домов.

***

Названный Тренком пароль высшего допуска и несколько сложных знаков привели досточтимого мастера ложи Трех Мечей в явное недоумение: это было заметно, хотя тот старательно изображал на лице равнодушие и делал вид, что ничего не понял. Этот человек был знаком Тренку по одному из последних визитов сюда, который, правда, был лет десять тому, незадолго до ареста. Да что там, старик занимал свой пост уже не менее двадцати лет: Тренк помнил его еще по тем временам, когда он сам был молодым и зеленым юнцом, пажом, влюбленным в принцессу, и неофитом Ордена. Помнится, именно здесь он однажды пересекался с Альбертом – старшим другом и братом, молодым адептом-провидцем, который был вынужден временно отойти от дел и вернуться в замок к своей семье, однако, возвращаясь время от времени к своей миссии при прусском королевском дворе.

Потом король прознал о романе своей любимой сестры с адъютантом фон дер Тренком, и незадачливый любовник попал в опалу, а затем в тюрьму. В то время провидец, время от времени играющий роль странствующего чародея Трисмегиста, которому покровительствовала принцесса Амалия, фактически был связным Тренка, передавая его послания даме сердца. Некоторые из этих писем, как и ряд рабочих сообщений, пересылались как раз через Дрезденские «Три Меча», откуда до Прусской границы было рукой подать.

Так или иначе, но место это было почти свое, можно сказать, намоленное, да и человек знакомый, а потому Тренк в ответ на делано равнодушный взгляд мастера вздохнул и возвел очи к небу.

– Послушайте, генерал-фельдмаршал граф Рутовский под орденским именем Турок*, – задушевным голосом сказал он. – Да, я не был здесь больше десяти лет и, вероятно, мой пароль устарел, тем не менее, высший допуск – это высший допуск! Мое имя Фридрих фон дер Тренк, и последние девять лет я провел в тюрьме, практически без связи с внешним миром. Я знаю, что пруссаки захватили вашу страну в течение месяца и убрались отсюда меньше года назад… Думаю, это одна из причин моего помилования: меня стало накладно содержать в тюрьме, а потому король Фридрих внял просьбе Марии-Терезии о моем освобождении. Правда, бюрократические проволочки заняли время, а потому я на свободе всего два дня – без дела, без информации, без пристанища и, честно говоря, без наличных средств. Словом, мне надо связаться с кем-то из Невидимых, а потому я прошу вас, уважаемый брат мой…

– Вы не боитесь говорить со мной в открытую? – перебил его старик. – Не опасаетесь, что я могу быть перевербован? Что «Три Меча» больше не являются надежной пристанью, и наши стены могут иметь уши?.. Впрочем, девять лет в тюрьме… Давайте так, Тренк. Остановитесь в городе, в одной из гостиниц, проведите время с пользой: посещайте храмы, театры, да хоть кабаки. Вас найдут и все объяснят, – я не уполномочен решать такие вещи. Со своей стороны, я выделю вам немного наличных на первое время – вот, держите. Больше просто не могу: это средства Братства, не мои. После войны мы все здесь сильно стеснены в финансах. Прощайте, и да хранит вас Бог!

Рутовский протянул ему довольно тощий кошелек и сделал благословляющий жест.

Тренк поклонился, впервые, наверно, в жизни не найдясь с ответом.

***

«Дорогая Амалия, королева моего сердца», – писал он спустя несколько часов, сидя в довольно бедном, хотя и чистом, гостиничном номере.

Черт, слишком напыщенно! Лист бумаги, не исписанный даже на четверть, отправился в корзину.

«Любовь моя, подумай только: я не видел тебя целых пять лет. Наше тайное свидание в тюрьме было жарким огнем, что согревал меня в эти годы…»

Тренк слишком хорошо помнил, как это было: когда комендантом Магдебургской крепости ненадолго был назначен благороднейший человек принц Гессен-Кассельский, он смягчил участь знаменитого барона фон дер Тренка, избавив его от тяжёлых цепей, за что Тренк пообещал не делать попыток к побегу все время, пока тот занимает должность коменданта**. Продолжая негласное соревнование в рыцарских жестах, принц в ответ пообещал устроить его встречу с принцессой Амалией, которая до того уже делала безуспешные попытки подкупить стражей, – и сдержал свое слово**.

Господи, кто бы мог подумать, что один из самых счастливых дней своей жизни – день в ее объятиях после долгой-долгой разлуки – Тренк проведет в тюремной камере, расположенной в специально выстроенном неприступном форте, – мрачной и уже вполне привычной каменной клетке с заранее приготовленным надгробием посередине? «Наплевать, – говорил он тогда Амалии, специально, напоказ, чтобы она не боялась, открывая о край могильной плиты бутылку вина. – Страшилка для маленьких детей, кого король рассчитывает ею запугать?.. В черном-черном городе, в черной-черной комнате стоит черный-черный гроб… Отдай мое сердце, дорогая! Ах не отдашь?! Ну а если за поцелуй?..». Больше встретиться не получилось: через год принц ушёл с занимаемой должности и покинул гарнизон, и тогда Тренк снова начал готовиться к побегу….

«Снова не то! – подумал он, перечитав начало послания, и скомкал второй лист. – Слишком давлю ей на жалость…»

Спустя три часа, пять новых попыток и две приконченных бутылки мозельвейна, письмо было готово. Перечитав его, Тренк остался вполне доволен и, тщательно припрятав драгоценное послание, улегся спать, надеясь увидеть во сне свою принцессу.

-----

* Фридрих Август Рутовский – саксонский генерал-фельдмаршал с 1749 по 1763 г, а также основатель ложи Трех Мечей в Дрездене. Такое странное орденское имя я дала ему по той причине, что сей господин был внебрачным (но официально признанным) сыном Августа Сильного, короля Польши и курфюрста Саксонии, от крещенной пленной турчанки Марии-Авроры (Фатимы) фон Шпигель.

**Первый факт – правда, второй – вымысел автора.

Глава, в которой барон фон дер Тренк знакомится с пока что малоизвестной исторической личностью.

Шел третий день с визита Тренка в «Три Меча», а обещанное мастером-фельдмаршалом «вас найдут и все объяснят» все никак не случалось. Переделав все дела в первый же день – то есть написав письмо принцессе, обратившись к опытному поверенному по наследственным делам (он ведь так и не вступил в наследство на имущество своей матери, так как был арестован именно тогда, когда приехал с нею попрощаться), а также проведав нескольких знакомых в Дрездене (и узнав, к своему прискорбию, что двое из четверых были убиты на войне, зато ещё двое живы и здоровы), на вторые сутки барон начал откровенно страдать от скуки. Да, вняв совету Рутовского, он действительно посетил театр: знакомая опера «Филандр» не произвела на него большого впечатления. В конце концов, он слышал ее в гораздо лучшем исполнении, когда заглавную партию пела синьора Порпорина, супруга его доброго друга – женщина поистине гениальная, с которой судьба странным образом столкнула его когда-то на глухой лесной дороге в Баварии.

На благотворительный бал в бывшем здании придворной конюшни, перестроенной прадедом нынешнего несовершеннолетнего курфюрста под «кабинет изящных искусств» и собрание живописи*, Тренк пошел уже просто от нечего делать. В ожидании решения своей судьбы он решил слегка развеяться и составить компанию одному из уцелевших в войне приятелей-дворян, который был столь любезен, что ссудил его небольшой суммой денег и одолжил лошадь из своей конюшни.

Это решение оказалось поистине судьбоносным.

***

Невольным свидетелем стычки (пока что словесной) Тренк стал в тот поздний час, когда он, слегка притомившись от суеты и мелькания бала, пошел все же посмотреть картины. Возле несколько фривольного полотна Вермеера «Комната с весёлой компанией» (которую все называли попросту: «У сводни»), здоровенный и откровенно пьяный кирасирский майор в парадном мундире что-то яростно выговаривал невысокому молодому парню в гражданском платье. На вошедшего в помещение Тренка ни один, ни другой не обратили внимания, – видимо, были донельзя увлечены своей чрезвычайно эмоциональной беседой.

– А вы, стало быть, не воевали, во как, – чуть ли не нависая над собеседником, рычал военный. – Отсиживались в Варшаве с батюшкой, его двором и толпой прихвостней. В то время, как мы отступали перед пруссаками, а потом нас осадили в Пирне и взяли в плен, заставив присягнуть велииикому королю, мать его, Фридриху!

Юноша гордо вскинул голову, изображая презрение патриция к плебею, но промолчал. Из соседнего зала звучала музыка, звон бокалов, слитные шаги и веселые разговоры, – звуки бала заглушали невидимую для всех нешуточную ссору.

– А знаете все почему? – продолжил майор. – А потому что ваш покойный папаша со своим любимчиком Брюлем**, вместо того, чтобы нормально вооружать и финансировать армию, только и знал, что пил французские вина, развлекался с бабами, строил себе красивые дома да покупал бесполезные картинки вроде вот этой!.. Ты знаешь, щенок, черт побери, что нам не платили жалование месяцами? Что в целях экономии армию ужимали так, что накануне войны среднюю численность кавалерийской роты сократили всего до тридцати человек?! Обнищавшие солдаты дезертировали, не выдержав такого отношения, а куда было дезертировать нам, офицерам, костяку этой заброшенной армии? Ты знаешь, что перед войной наш полк, как и несколько других, вообще расформировали: лошадям нечего было жрать, потому что их объедал двор курфюрста, и нас перевели в пехоту?!! А может, тебе рассказать, каково нам было в плену и на службе неприятелю? Как в прусской армии нас считали за сброд и пушечное мясо, которым можно затыкать дыры в линии фронта? Как стреляли в спину при попытке дезертирства во время боя, – но желающие все равно находились? Как, наконец перейдя к австрийцам при Максене, мы зимой, голодные и холодные, добирались сквозь оккупированную страну в этот самый Дрезден, который не смог уберечь твой отец, но смогла отвоевать дельная королева Мария-Терезия, храни господь Ее величество? Как чудом отбились при новой осаде в шестидесятом? А, принц?! Желаешь выслушать?

– Не желаю, – ледяным тоном процедил молодой человек, стаскивая с изящной кисти белоснежную перчатку. – Я не желаю выслушивать более ни одного слова от наглого мужлана, который посмел оскорбить память моего отца!

В следующий миг перчатка полетела в лицо военного.

– Значит, вызов? – военный выглядел вполне довольным таким поворотом. – Ну что ж, добро. Раз уж я не успел добраться до Его светлости старого курфюрста, – оспа справилась быстрее, – то мне только и остается, что отправить к нему навстречу его младшего сыночка. Есть, есть в мире Божья справедливость! Завтра в семь у бывших садов***. Разумеется, биться будем на шпагах: я знать не знаю, как ты стреляешь, но против доброго клинка такой мозгляк, как ты, точно долго не продержится… Что, высочество, страшно?

– Ничуть, – с тем же звенящим льдом в голосе произнес юноша. – Думаю, во время завтрашнего Божьего суда всевышний будет на моей стороне и позволит мне покарать мерзавца.

Черт побери, такое хладнокровие было Тренку по душе. Не успев толком ничего подумать, он шагнул вперед и громко произнес:

– Позвольте, сударь, я буду вашим секундантом?

Тот, кого называли принцем, перевел взгляд на своего неожиданного союзника.

– Почту за честь, – учтиво кивнул он.

***

Полчаса спустя Тренк и его новый приятель сидели в одной из маленьких комнат непонятного назначения, что во множестве имеются в любом дворце или богатом аристократическом доме и весьма подходят как раз для такого рода случайных встреч и разговоров. На низком мраморном столике, придвинутом поближе к камину, стояла бутылка вина и два бокала.

– Я… не буду пить, извини, – молодой человек старался держаться по-прежнему учтиво и хладнокровно, но на этот раз у него получалось хуже: мандраж, вполне обычный как перед решительным боем, так и после серьезного скандала, давал о себе знать.

До семи оставалось четыре часа. Майор-грубиян куда-то удалился – возможно, хотел хоть немного отоспаться перед боем, но здесь была несколько не та ситуация. Тренк понимал, что если юнец сейчас попробует заснуть и расслабиться, – то следующий свой сон он будет досматривать уже в могиле. В драке с превосходящим по силе и умению соперником его лучшими союзниками могли быть как раз не спокойствие, а ярость и отчаяние. Что ж, барон сам навязался к нему в секунданты, и это налагало на него определенную ответственность.

– Полбокала. Иначе у тебя руки дрожат, – ответил Тренк, разливая вино. – И на этом остановишься. Я знаю, каково это, – приходилось, знаешь ли. Тебе сейчас лучше не спать.

Парень благодарно кивнул.

– Как тебя только угораздило оказаться в такое подходящее время в таком подходящем месте! – продолжил Тренк. – Впрочем, так оно обычно и бывает. Ты, кстати, так и не представился, – предполагается, что тебя здесь все знают. Я-то себя назвал, представляясь этому хаму…

– На самом деле, его можно понять, – стиснув бокал в руке, произнес юнец. – Еще как можно. Мой отец и в самом деле был… не самым мудрым правителем, и лучше, чем что-либо еще, умел прожигать жизнь. Потому Пруссия проглотила нашу страну за месяц без особых проблем, и только идиот мог бы считать, что король Фридрих по какой-то причине пощадит территорию, лежащую между ним и манящими его землями Империи… Но что я мог тогда решить? На начало войны мне было пятнадцать. Да будь и больше – толку-то? Тринадцатый принц… Неплохое прозвище, правда? Если придираться, то именно принц я шестой по счету, а вот в общем списке наследников действительно тринадцатый из пятнадцати, – за мной еще брат и сестра. И это только законные, есть еще целая толпа бастардов. Так что если представляться… Что ж, меня зовут Альбрехт Казимир Август Мориц Игнац Пиус Франц Ксавьер из дома Веттин, и я сын Его покойного величества Августа Третьего. Очередной Саксонский принц, с номером тринадцать. Дядя нынешнего малолетнего курфюрста: его отец, мой старший брат Фридрих Христиан, правил всего два месяца, а потом и его, как и нашего отца, унесла та страшная эпидемия оспы. Двоюродный племянник Её величества Марии-Терезии, – моя мама приходится ей кузиной. Бесполезная малозначимая фигура, имеющая шанс продвинуться на военной или гражданской должности, без которой меня, разумеется, не оставят – хотя и выбрать тоже не дадут. Ну, это при условии, что сегодня утром я останусь в живых.

– А куда ты денешься?.. – бодрым голосом начал Тренк, но осекся под ледяным взглядом голубых глаз Тринадцатого принца. Похоже, юнец был слишком умен, чтобы не вестись на подобные утешающие уловки, и не любил самообмана. Что ж, таким непросто живется…

– А ты… – принц отпил малый глоток вина и перевел разговор на другую тему. – Ты – очень известная личность. Авантюрист, дуэлянт, личный враг прусского короля. Еще говорят: все дело в том, что у тебя был роман с его младшей сестрой, на которую у короля были свои династические планы. Извини, что лезу не в свое дело, но меня это очень зацепило…

– Чем именно? – внутренне напрягся Тренк.

– Сходством, – пожал плечами саксонский принц. – Тем, что я тоже люблю одну принцессу, – и это без шансов… Так что, если завтра все решится не в мою пользу, – тоже ничего. Твое здоровье, секундант!

Он поднял свой бокал и осушил до дна.

***

В следующий час юнец говорил почти без умолку, а Тренк слушал, временами вставляя реплики и подливая вино в бокал (исключительно в свой, – принц был тверд в своем решении не пить перед боем, что, опять же, внушало уважение). Что ж, Тринадцатому принцу вправду не повезло: его зазнобой была австрийская эрцгерцогиня Мария-Кристина, его троюродная сестра и любимая дочь императрицы Марии-Терезии. Любимая матерью не просто так и не потому, что первой из четырех старших дочерей дотянула до совершеннолетия живой и здоровой, – а за «истинно государственный», как она говорила, ум. Ей-богу, если бы не закон, согласно которому наследником становился старший сын, императрица с радостью передала бы трон ей, своей любимице Мими, а не ее старшему брату.

– Ты понимаешь, – говорил принц, – Иосиф чертовски умен, и Ее величество научит его править как надо. Но он угрюмый и замкнутый, и прямолинейный, как лом. А Кристина, она… Мудрая! Добрая! Всегда может найти такое решение, чтоб и волки сыты и овцы целы. И к тому же, она – само очарование, за ней хочется следовать хоть на край света! Конечно, ее матушка желает сделать ее идеальной правительницей какого-нибудь из союзных государств, а потому готовит к династическому браку и судьбе королевы, которая правит за себя и за мужа. Примерно как она сама. Кристина в целом смирилась: она – человек долга. Но мы с нею любим друг друга с самого детства: просто соединились как две половинки разрезанного яблока и больше не хотим разлучаться. Хотя придется…

Тренк не знал, что на это ответить, – он просто понимал. Давал приятелю выговориться.

-------------

*С этого собрания начиналась Дрезденская галерея.

**Граф Генрих фон Брюль – первый министр короля польского и курфюрста саксонского Августа Третьего.

***речь идет о садах курфюрста, практически уничтоженных при осаде Дрездена в 1760м.

Глава, в которой барон фон дер Тренк доступно объясняет всем желающим, что такое подлые дуэльные приемы.

В без четверти семь принц и его секундант прибыли к бывшим прекрасным садам курфюрста, от которых после осады в шестидесятом году, когда прямо здесь стояла прусская армия, ведя обстрел города из тяжелых орудий, остались, можно сказать, рожки да ножки. Сейчас на месте разоренных садов царил хаос из пней, обломков и грязи, смешанной с талым снегом, кроме того, за три прошедшие года все это густо поросло высоким, в человеческий рост бурьяном. Картину разгрома довершали несколько чудом уцелевших деревьев и треснувшая мраморная чаша фонтана, в центре которой размещалась фигура обнаженной наяды – без кувшина и даже без рук. Утром подморозило, отчего грязь покрылась сверху тонким предательским слоем льда. Как и ожидалось, противника еще не было, – судя по всему, майор знал обо всех чудесных свойствах этого места, а опаздывал, видимо, для того чтобы сполна насладиться столь примитивным издевательством.

– Где здесь драться-то? – Тренк соскочил с лошади, проломив тонкий лед на ближайшей грязной луже.

– Может, где-то дальше? – предположил принц. – В любом случае, давай дождемся противника.

Тренк кивнул. Происходящее нравилось ему чем дальше, тем меньше. Надо отдать должное принцу: он держался столь же хладнокровно, хотя вовсе не выглядел опытным дуэлянтом. «Другой на его месте сходил бы с ума от волнения, – думал барон. – И это было бы хоть как-то заметно со стороны. Что ж, из тебя, определенно, выйдет толк".

Принц возвышался в седле небольшой неподвижной конной статуей, его грустный взгляд был прикован к мраморной наяде с отбитыми руками.

– Хорошо держишься, высочество, – бодрым голосом начал Тренк. – В который раз дерешься, только честно? Третий? Пятый?

– Впервые, – юноша пожал плечами и вздохнул. – Ты знаешь, как здесь было красиво?.. Я имею в виду – раньше, до войны. А фонтан я помню – вот именно этот: он был спокойный, вода из кувшина в руках этой каменной девы падала тонкой струйкой. Здесь был самый укромный уголок сада, а потому сюда прилетали птицы: садились на краешек фонтана и пили, опуская в воду клювы, а затем задирая головки. Я любил рисовать птиц: я им не мешал, и они меня не боялись…

– Э нет, не раскисай, – Тренк хлопнул его по колену рукой, затянутой в кожаную перчатку. – Держи в голове, что все вернется. Сады зацветут, птицы прилетят, а ты женишься на своей принцессе, и у вас будет десять детей, или как-то так… Давай-ка я лучше расскажу тебе про мои секретные приемы: кое-кто зовет их подлыми, ну да ладно, зато они не раз меня выручали. Первое: перебросить шпагу в левую руку, – это вполне разрешенное действие, другое дело, что редко кто к нему прибегает, а зря: как по мне – иногда бывает очень эффективно. Как у тебя с владением левой?.. Второе: неожиданно пригнуться низко к земле, припадая на одно колено и опираясь левой рукой о землю – и уколоть снизу. Этого обычно не ожидают, и вообще это на грани допустимого, – и то если сделать вид, что случайно споткнулся и попытался защититься из этого положения, так как клинок противника уже летел в тебя…

– Спасибо, но не уверен, что мне это пригодится… – начал принц.

– Ты дослушай! – перебил его Тренк. – Третье: когда ты входишь с противником в сближение, и вы начинаете толкаться гардой к гарде, – можешь совершенно случайно, но довольно чувствительно, наступить ему на носок: парень гарантированно собьется с шага. Есть и четвертое, и пятое, но это уж совсем против правил.

Принц не успел ответить, так как в этот момент с дороги донесся топот копыт, и вскоре на прогалине оказались двое военных – вчерашний кирасирский майор и какой-то из его однополчан – такой же здоровенный, усатый и бравый, также в форме своего полка – коротком мундире и каске с гребнем.

– Доброе утро, господа, – начал майор веселым голосом. – Как это вежливо с вашей стороны –приехать пораньше и подождать нас. Капитан, вы видите сами, какая это честь: нынче меня дожидается Его высочество принц… простите, запамятовал ваше имя… Прошу меня простить: вас ведь так много…

Секундант майора улыбнулся, принц же, на которого была рассчитана эта реплика, словно бы вовсе ее не услышал, продолжая с задумчиво-меланхолическим видом созерцать остатки фонтана.

– Вы лучше скажите нам, где здесь драться? – прервал Тренк саркастическую речь майора. – Что-то я не вижу ни одной ровной площадки без бурьяна и пней.

– Чуть дальше, господин фон дер Тренк, – улыбнулся военный. – Сааамую чуточку. У нас там подготовлено для таких забав чудесное местечко – прямо манеж, да и только. Всякий раз, когда я кого-то вызываю, – я приглашаю его сюда. На дуэль, разумеется, а не на свидание…

Капитан заржал, уже не особо стесняясь.

– Что ж, ведите, – невозмутимым тоном вымолвил принц.

Расчищенная площадка и впрямь обнаружилась совсем рядом, за поворотом дороги: широкая полоса травы, когда-то, видимо, бывшая газоном, и скрытая от сторонних наблюдателей высокими зарослями все того же высохшего бурьяна. Все четверо спешились, секунданты еще раз убедились в отсутствии у дуэлянтов доспехов или иных защитных приспособлений, а также припрятанного оружия, потом проверили их шпаги: собственно, сопоставить качества и длину клинков Тренк успел еще вчера, сразу после вызова. Затем поединщикам задали стандартные вопросы о возможности принести взаимные извинения и расстаться миром… разумеется, оба решительно отказались.

– Что ж, занимайте места и начинайте по сигналу, – произнес капитан.

Тренк понял подвох, еще подъезжая сюда: покрытая тонкой наледью трава была скользкой, очень скользкой, а ждать того, что поднявшееся повыше солнце растопит лёд, нужно было как минимум час. Зная, разумеется, об этих свойствах своего излюбленного места дуэлей, оба военных подготовились: на ногах у них были кавалерийские сапоги с каблуком и подошвой в насечках, тогда как принц и Тренк, прибывшие прямиком с бала, так и остались в нарядных башмаках, больше приспособленных для ровных дорог и паркетных залов. Впрочем, у Тренка сейчас других попросту не было, а принцу возвращаться на ночь во дворец для отдыха и смены гардероба было смерти подобно. Помимо льда, была еще одна трудность – восходящее солнце. Нет, площадка не была сориентирована с востока на запад, – это вышло бы совсем против правил, но хватало и того, что было: выплывающее из-за облаков светило бросало лучи в лицо принца, хоть и под углом, но все же затрудняя зрение: юноша не выказал никакого беспокойства, но Тренк понял все по тому, как он прищурился.

Кивнув Тренку, капитан махнул рукой, и противники скрестили клинки.

Тринадцатый принц, на взгляд Тренка, был довольно искусным бойцом, хотя и старался, по понятным причинам, держаться в глухой обороне. Черт возьми, Тренк и сам бы так сделал, если бы его подставили с наледью и солнцем! Сначала старался бы отбиваться, вынудив противника продемонстрировать все свои уловки, а потом внезапно контратаковал, причем пытаясь управиться за одну попытку, так как второй в таких условиях могло и не быть.

– Ну, где же ваша горячая кровь, принц? – проговорил майор, уверенно атакуя.

– Там, где ей и положено быть, и наружу не прольется ни капли, – ответил юноша, уходя от атаки и перемещаясь так, чтобы солнце било теперь в глаза майора.

«Молодец! – подумал Тренк. – Начинает навязывать свои условия».

– Проверим, – с противной улыбкой ответил кирасир, после чего совершил знатную подлость: на миг опустил кончик шпаги вниз, коснувшись начинающей оттаивать грязи, а потом попытался уколоть противника в выглянувшую из рукава руку. Будь укол успешным, такая рана, по сути, легкая, была бы весьма коварной, так как несла в себе повышенный риск заражения крови.

Тренк возмутился было, но второй секундант сделал ему упреждающий знак, – к тому же, действие майора все же не достигло цели.

– Что ж вы не атакуете, принц? – осведомился майор. – Настолько страшно?

– Отнюдь, – ответил юноша, подпуская его чуть ближе и отбивая рубящий удар наискось, после чего переходя, наконец, к решительным действиям, – благо и наледи от длительного топтания на месте стало чуть поменьше.

Майор тоже хорошо защищался, а потому противники вскоре буквально зацепились клинками, пытаясь обвести один другого. Судя по всему, в этот момент кирасир, рассчитывавший на гораздо более скорое окончание поединка, не выдержал. Он сделал уж совсем запрещенную вещь: резко выбросив вперед ногу в кавалерийском сапоге с жестким носком, от души пнул своего молодого соперника в пах. Принц от боли буквально сложился пополам, но довести до конца смертоубийство Тренк не позволил. Быстрый, как молния, он кинулся вперед, прикрывая собой юношу, который, не видя ничего вокруг, медленно оседал на землю. Майор набросился на нового противника, сталь зазвенела куда быстрее и звонче: Тренк был гораздо более умел и опытен, чем его приятель.

«Как же мне этого не хватало! – думал Тренк, наседая на еле успевающего закрываться майора. – Не свободы, не дела, даже не любви, – а вот именно этого!» В этот момент, видя, что приятелю приходится туго, в бой вступил и его секундант.

– О, partie carrée*? – ухмыльнулся Тренк. – Ничего, что четвертый участник дуэли еще не пришел в себя после вашего, сударь, пинка?

– Это не дуэль! – прорычал майор. – Мы убьем вас обоих как угодно!

Ей-Богу, лучше бы он этого не говорил. Отбиваться от двоих сразу, несмотря на свое превосходство над ними, Тренку совершенно не хотелось, а потому он, держа глухую защиту, отступил назад, – туда, где на траве еще блестел лед, – а потом вдруг скользнул по ней подошвами неприспособленных для наледи башмаков и внезапно упал на спину, выкатываясь почти под ноги атакующих и неловко взбрыкнув в воздухе резко выпрямившимися ногами. Его рука со шпагой хлопнулась локтем о землю так, что клинок оказался между сапогами майора. Случайное падение барона вышло как неожиданным, так и невероятно «удачным» для наступающих. Секундант противника совершенно нечаянно, но весьма чувствительно получил каблуком в коленную чашечку, тогда как сам майор, точнее – самые дорогие и нежные части его тела, прикрытые облегающими бриджами, оказались в опасной близости от острия шпаги барона, когда тот попытался перенести вес на руку и слегка изменил положение кисти.

– Черт! – выругался Тренк, продолжая попытки опереться на правую руку, – при этом кончик его шпаги, резко качнувшись, прорезал ткань и нашел, наконец, свою мишень. – Простите, господа, я крайне неудачно поскользнулся.

Майор не слушал его извинений: он с глухим стоном согнулся в поясе, прикрывая поврежденное место, – точно как принц несколько минут назад, только по штанине его расплывалось красное пятно. Охромевший секундант с растерянным лицом поддерживал его за плечи, не очень-то понимая, что делать: о наложении на рану давящей повязки здесь вряд ли стоило думать.

Тем временем, Тренк поднялся на ноги, с деланным смущением отвесил неловкий поклон обоим противникам и поспешил к принцу. Тому было получше: он уже не лежал, скорчившись на траве, а понуро сидел, согнувшись и широко расставив ноги. То, что приключилось с майором, он явно видел, но особого веселья в его глазах не наблюдалось, – вероятно, боль была сильнее.

– Ну как ты, друг? – сочувственно сказал барон, обхватывая приятеля за плечи и помогая ему подняться на ноги.

Видимо, при попытке встать принц все-таки потревожил больное место и со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы.

– Господи, – произнес он. – Матерь божья и тысяча дьяволов с чертовками… Ох… – в следующую минуту он выдал такую затейливую тираду, какую воспитанный во дворце юноша королевской крови вовсе не должен был знать, и к которой даже Тренк прислушался с явным интересом и уважением во взгляде.

– Что ж, господа, – Тренк наконец обернулся к военным. – Похоже, у нас боевая ничья: оба соперника получили сатисфакцию по самые… Пардон! Так уж и быть, я буду великодушен и закрою глаза на явное нарушение вами правил дуэльного кодекса. Тем более, этот поединок и предполагалось сохранить в тайне, верно? Оскорбление и попытка убийства особы королевской фамилии, близкого родственника курфюрста, ммм… Я думаю, вас могла бы ждать смертная казнь, предваряющаяся пытками. Да, у вас могло все получиться: ссоры никто не видел, принца бы просто нашли мертвым на этом пустыре ,– отличный план за исключением того, что месть сыну за грехи отца – сама по себе дурная идея. Но мы, повторяю, проявим великодушие и попросту забудем об этой дуэли. Прощайте, господа офицеры!

Тренк отвесил в их сторону изысканный поклон, кирасиры даже не обернулись.

Следующие несколько минут у Тренка заняла попытка усадить своего молодого товарища в седло, подложив снизу запасной плащ. Они тронулись в путь мучительно-медленным шагом, при этом Тренк держал в поводу лошадь принца и снова пытался занять его разговорами.

– Ну вот видишь, ты выстоял против этого хама, а я тебе немного помог. Кстати, то, что я продемонстрировал на этой милой заледеневшей полянке, и было моим пятым секретным приемом. Если хорошо наловчиться, – то это и будет выглядеть как случайное падение, но тем, кто бросится добить упавшего – или просто не успеет остановиться вовремя, – явно не поздоровится. Не обязательно, кстати, колоть в пах, – обычно предполагается в бок или в бедро, но ты подал мне хорошую идею…

– Ты… – принц уставился на него прямо-таки со священным ужасом.

– Нет, – успокаивающе ответил Тренк. – Я ему ничего не отрезал – просто слегка пустил кровь. Будет потом хвастать перед дамами боевым шрамом на самом интересном месте. Главное, пусть оставляет шпагу дома, когда идет на свидание, – а то мало ли, память о былых ранениях штука непредсказуемая. С тобой тоже не будет ничего страшного: похандришь денек, много – два, и тоже будешь в полном порядке. Поверь мне, парень, я знаю, о чем говорю: я сам получал такие пинки не раз и не два, – и никаких нежелательных последствий они не оставили. Уверен, у тебя будет точно так же, так что принцесса Кристина в брачную ночь останется тобой вполне довольна… Кстати, смотри!

Они как раз проезжали мимо расколотого фонтана с наядой. На краю каменной чаши, расставив тонкие крепкие лапки, сидел красноватый самец зяблика, в лучах восходящего солнца казавшийся гораздо ярче, чем был. Вот он наклонился к подтаявшей сверху ледяной глыбе, занимающей почти всю чашу фонтана, на несколько мгновений окунул клювик в талую воду, а потом сглотнул, запрокинув голову. Тринадцатый принц улыбнулся, на минуту забывая о боли.

----

* partie carrée (фр.) – четверная дуэль (двое на двое).

Глава, в которой все понятно из названия.

Тренк тепло распрощался с принцем, подробно рассказав, где его в случае чего искать, и снова предался скуке и ожиданию, пребывая, впрочем, настороже. Того, что после дуэли пойдут нежелательные слухи, которые могут указать на место его пребывания, он не очень-то опасался. Во-первых, оба противника, учитывая как нарушение дуэльных правил (по сути, они планировали не дуэль, но убийство), так и характер полученных ими ран (тут Тренк начинал издевательски посмеиваться), должны были молчать. Во-вторых, опальный барон снова преобразился из дворянина в простого горожанина, узнать которого в толпе таких же было непросто. Тем не менее, в эти дни он покидал гостиницу только лишь затем, чтобы прогуляться до ближайшей харчевни, – да и денег, честно говоря, было мало.

Впрочем, ожидание вышло недолгим: через два дня Тренка наконец-то нашел адепт Ордена.

– Следуйте за мной, – услышал барон со спины, когда шел к своей гостинице, выпив в харчевне изрядно вина по случаю воскресенья и только что не насвистывая от избытка хорошего настроения.

Тренк обернулся, сбавляя шаг. За ним шел незнакомый господин, который кивнул, встретив взгляд барона, а потом сложил пальцами у груди один из непростых тайных знаков, предполагающих смену нескольких фигур и потому явно незнакомый профанам. Тренк остановился у столба, обвешанного объявлениями о сдаче жилья внаем, постоял с минуту, а потом двинулся в направлении, противоположном изначальному, не упуская незнакомца из вида.

В неприметной часовне, куда он вошел вскоре после своего провожатого, было тихо, полутемно и безлюдно. Трещал огонек единственной лампадки, а коленопреклоненная фигура Невидимого маячила по центру и явно не могла бы вызвать подозрений у случайного посетителя: подумаешь, зашел человек помолиться в одиночестве. Тренк опустился на колени чуть поодаль: тесное пространство часовни располагало к совместным молитвам и беседам о вечных истинах.

– Я провел в тюрьме целую вечность: попал туда за два года до войны и вышел только сейчас, а потому совершенно ничего не понимаю… – полушепотом начал Тренк.

– В последние дни мало кто может гордиться тем, что полностью понимает происходящее, – ответил Невидимый, прервав его жестом, и перекрестился. – У Братства тяжелый период – если не сказать, катастрофа.

Он молитвенно сложил руки и сделал небольшую паузу, предоставив Тренку возможность обдумать услышанное.

– Что именно произошло? – спросил барон минуту спустя.

– Слишком многое, увы, – незнакомец тяжело вздохнул. – Его светлость скоропостижно скончался, имение было конфисковано, вершители устроили бунт, взяв в плен магистра и главную провидицу, но обоим удалось освободиться. Где они скрываются и живы ли вообще – неизвестно. Власти многих стран заподозрили о существовании разветвленной тайной организации, вмешивающейся в политику. Массовые аресты всех подозрительных позволили бросить в тюрьмы или казнить многих адептов. Затем, во время случившейся в прошлом году эпидемии оспы, некоторые из наших людей начали буквально сходить с ума: кто-то сдавался властям или сдавал своих товарищей, были дуэли со смертельным исходом, самоубийства и убийства. Совсем недавняя новость…

– Погодите, – прервал его Тренк. – Могу ли я узнать у вас о судьбе конкретных людей? Они довольно известны: провидец по имени Трисмегист и его супруга.

– Трисмегист… – задумчиво произнес его собеседник. – Собственно, речь дальше пойдет в основном о нем. Он арестован зимой шестьдесят первого и находится в Праге, в тюрьме Святого Венцеслава. Последние новости связаны именно с ним: несколько месяцев назад он был провозглашен, хотя и не избран, новым магистром и своей волей освободил нас от присяги вплоть до нового созыва. Это действительно возымело эффект: возможно, утрата единства привела к тому, что убийства и прочие восстания брата на брата прекратились. Супруга нового магистра… О судьбе его супруги сведениями не располагаю.

– Возможно, вы знаете, в чем его обвиняют? – взволнованно спросил Тренк.

При упоминании тюрьмы воображение живо нарисовало ему Магдебургскую цитадель и камеру с надгробием посередине, – только на этот раз к этой могильной плите был прикован его добрый друг Альберт, более известный под именем Трисмегист.

– Знаю, – ответил Невидимый. – Слухами земля полнится. Изначально он был осужден за мошенничество и чернокнижие, но на сей раз его пытаются обвинить в государственной измене. Если это получится, – ему грозит смертная казнь…

В этот момент Тренк понял: Альберта, кем бы он сейчас ни был, надо вытаскивать из тюрьмы. Как угодно, но надо.

***

Впрочем, это была не единственная печальная новость в тот день: второй было письмо от Амалии, которое было доставлено на почтовую станцию на его вымышленное имя. Тренк расстался с остатком денег для того, чтобы занять маленький и грязный «отдельный кабинет» станционного трактира и немедленно, но в подобающем его случаю одиночестве, прочитать письмо любимой. Первые же строки повергли его сердце в бездну отчаяния.

«Странно, что после всего произошедшего вы осмеливаетесь мне писать, господин фон дер Тренк, – он закрывал глаза и видел ее как живую: несчастную, обманутую собой и другими, с горькой улыбкой, застывающей на устах. – Я отказывалась верить тому, что вы шпионите в пользу Австрии, и никакие неоспоримые доводы вроде перехваченной переписки с вашим кузеном – генералом пандуров, не могли меня ни в чем убедить. Честно говоря, на тот момент мне это было до определенной степени все равно… Ровно до тех пор, пока две державы снова не вступили в войну. Вот тогда мне стало понятно появление при дворе вашего друга и связного господина Трисмегиста, который внес немалый вклад в развал наших военных союзов, а потом, как я слышала, отправился прямиком в Англию и продолжил мутить воду еще и там*. Я начала подозревать, что ваши зашифрованные письма и прочие изъявления любви были всего лишь красивой романтической ширмой для шпионажа. Впрочем, я не верила ни в какие ваши дурные намерения: ведь я любила вас».

«Любила, – обреченно подумал Тренк. – Не любит, а любила. В прошедшем времени!».

Он продолжил чтение:

«Собственно говоря, розовые очки я потеряла на поле боя: после того, как, завершив тайный визит к вам в тюрьму, отправилась проведать брата в полевом лагере его армии, – ведь это и было заявленной целью моей поездки. Вот тогда я впервые увидела результат проигранного сражения: разрушения, похоронные команды, дома деревушки Дёбериц, которые не могли вместить всех раненых. Мне в подробностях рассказали о том, какой кровавый хаос царил на узких улочках Хохкирхе. О том, как австрийская артиллерия косила ряды наших солдат, словно траву, и сдавленные в толпе трупы не могли даже упасть. О том, как моему молодому зятю Францу Брауншвейгскому** пушечным ядром оторвало голову. То, что пришлось пережить мне в те горькие моменты, внесло диссонанс в мои представления о вашей странной работе, а уж дальнейшие события окончательно разбили мои надежды. То, что за вас, мой друг, вступилась сама Мария-Терезия, убедив Его величество выпустить вас на волю, а точнее – выкупив вас за приличную сумму, было лучшим подтверждением слов моего коронованного брата. Фридрих, как бы ни был несносен его характер, умнейший человек, – и он оказался прав».

Что ж… Пережитые ужасы, а потом слухи и предположения, – и вот, от ее чувств не осталось ничего, кроме горького разочарования.

«Вы никогда не любили меня, – завершала принцесса свое прощальное послание: словно вколачивала последний гвоздь в гроб их будущего. – Использовали сначала для своих развлечений, а потом для своих шпионских дел, а я была столь глупа, что верила вам. Что ж, спасибо, это было хорошим уроком, и я твердо усвоила из него самое главное: когда мужчина говорит о любви, – он всего лишь ищет себе выгоды. Какое счастье, что мое духовное звание впредь будет оберегать меня от подобного рода искушений. Прощайте, Тренк. Я попытаюсь остаться для вас добрым другом – хотя бы в память о былом».

– Черт!!!

Барон скомкал письмо, потом разгладил. Руки тряслись, кровь приливала к щекам – не то от страсти, не то от бешенства, в горле стоял комок, мешая дышать и говорить. Он сам не ожидал от себя подобной реакции: да, его не раз бросали дамы, он тоже оставил нескольких утирать горькие слезы – и относился к этому вполне философски. Но Амалия…

Она не была одной из многих, о нет! Была неким незыблемым столпом его вселенной: как движение звезд по небу, ход дня и ночи, неизбежное наступление весны после зимы. То, о чем она сейчас говорила, было ложью – вывернутой наизнанку истиной, в которую можно уверовать лишь от безысходности.

«Этот ублюдок лжет ей! – закипал Тренк. – Вливает яд в ее душу, и она думает, что наконец-то поняла правду, – а на самом деле ей просто плохо».

Он должен был что-то сделать: не писать ей, нет, – увидеть ее лично. Но его лучший друг был в тюрьме, ему угрожала казнь, и Тренк в настоящее время не мог позволить не то что сделать шага, – да что там, даже посмотреть в сторону Берлина, где ему в любом случае уготована чрезвычайно теплая встреча.

Лихой авантюрист, привыкший кружить головы женщинам, легко и беззаботно относящийся к любви, изменам и прочим дамским закидонам, шарахнул кулаком по столу, а потом уронил голову на сложенные руки и до боли в челюсти сжал зубами край рукава. Ничего, сейчас можно: его никто не видит…

В дверь робко постучали.

– Сударь, а сударь… Что с ответом-то? Вы велели подождать…

Вот дьявол, он и забыл об этом! Тренк снова развернул письмо и пробежал его глазами, будто надеясь найти в нем что-то новое. Какую-то надежду, зацепку… Как ни странно, но таковая отыскалась в самом низу листка, прямо под размашистой подписью принцессы: дорога в Ахен, 2 марта 1764 года…

Ахен? Это слегка меняло дело!

– Эй, любезный! – Тренк окликнул молодого человека, доставившего послание. – Где ты взял это письмо?

– Так это… – удивленно уставился парень. – На почтовой станции, дилижанс из Ахена. Оно как депеша ехало – не в карете у кучера, а у охранника за пазухой. Сказали: отправитель оплатил доставку лично в руки, велел дожидаться, – мол, вы отблагодарите…

Тренк бросил парню чудом отыскавшуюся последнюю монету и махнул рукой: мол, свободен.

«Ахен, – вертелось в голове. – Ну точно! Она же раз в год выезжает туда, к целебным источникам. Как раз весной… Ладно, неделя задержки ничего не решит. Я увижу ее и смогу переубедить».

-----

*про приключения чародея Трисмегиста в Пруссии и в Англии повествуется в других произведениях цикла, рассказе «Кокетка и чародей» и романе «Будь что будет».

**принц Франц Брауншвейгский, младший шурин короля Фридриха Второго. Не путать с его старшим братом Фердинандом, который был сначала губернатором Магдебурга, потом генералом-фельдмаршалом, потом снова губернатором (о его конфликтах с Тренком см. в предыдущих главах).

Глава, в которой дамы приходят и уходят, а друга все равно надо спасать.

Тринадцатый принц не стал тянуть с визитом вежливости и нашел Тренка уже на следующий день: деликатно постучался в дверь его комнатушки часов примерно в восемь и в ответ на сонное «какого черта?» почтительно пожелал доброго утра. Честно говоря, в такую рань Тренк не вставал никогда: если на утреннее время было назначено какое-то дело, он предпочитал не ложиться вовсе.

Вечером и ночью он, потихоньку приканчивая очередную бутылку вина, обдумывал планы и не приходил ни к какому однозначному мнению относительно них.

Информации у него было маловато: Альберт в тюрьме, ему светит обвинение в государственной измене и смертная казнь, – и все, больше никаких подробностей, хорошо, хоть конкретная тюрьма известна. Было ясно одно: надо ехать в Прагу и искать для лучшего друга способ покинуть застенки, – уж в этом-то Тренк с его уникальным опытом здорово поднаторел. А еще хорошо было бы провести разведку при дворе, – вряд ли такое серьезное обвинение идет мимо канцелярии Ее величества Марии-Терезии. В принципе, он уже думал, что в последнем ему мог бы помочь его новый приятель-принц: помнится, юнец обмолвился, что не так уж редко бывает при дворе своей тетушки, где и свел роковое знакомство с ее любимой дочерью. Хотя кто знает, готов ли принц рисковать расположением императрицы ради человека, которого он ни разу не видел?

Но сейчас… первым делом надо спасти Амалию. То, что она пишет, – чудовищное заблуждение, яд, влитый в ее разум коронованным братом и успевший пропитать ей душу насквозь. Яд, который медленно травит бедную Амели, грозя убить в ней все человеческое, оставив лишь сухую оболочку наподобие высохшего кокона бабочки… Нет, не брошенный тесный дом, который прекрасная летунья покинула по весне. Другой – с червоточиной на боку, выеденный изнутри так, что вылетать из него стало некому. Помнится, он как-то раз нашел такой кокон в детстве, и мать не могла понять, о чем он плачет, – а он рыдал от ощущения полной безнадежности, наконец осознав в душе поганую и подлую сущность насильственной смерти.

Нельзя оставлять любимую женщину наедине с этим хтоническим ужасом: он должен, просто обязан с ней объясниться! Дать ей надежду, пока она не умерла… Даже если принцесса не захочет принять этот дар из его рук, – ничего, пусть надежда поваляется у нее под ногами, он не гордый. Понадобится, – поднимет, отряхнет и заберет себе.

– И тебя с добрым утром, высочество, – произнес Тренк, отодвигая засов.

Принц вошел внутрь и недоуменно огляделся, барон пожал плечами: да, мол, не роскошь, но приходилось жить и в гораздо худшей обстановке. Поскольку Тренк в настоящее время был весьма стеснен в средствах, это был наилучший из вариантов, который он мог себе позволить: одна из самых маленьких и неудобно расположенных, а потому дешевых, комнат в гостинице средней руки, где останавливалась более-менее приличная публика – путешествующие по делам купцы и служащие, да и обедневшие дворяне вроде него тоже не были редкими гостями. По крайней мере, белье здесь иногда меняли, да и клопов не наблюдалось, – что еще надо после тяжелых тюремных условий?

– Я хочу еще раз выразить тебе мою признательность, – начал Тринадцатый принц, опускаясь в потертое кресло и благодарно принимая из рук Тренка бокал вина. – Ты спас мне жизнь, а потому… словом, можешь располагать моей. Время, деньги, оружие, какие-то услуги – все, что в моих силах. И это, разумеется, помимо моей искренней дружбы. Для начала… Не сочти за нескромность, друг, но прими это от меня. Я вижу, ты сейчас очень нуждаешься… – принц вытащил из-за пазухи кошелек и протянул Тренку.

– Погоди, – барон остановил его жестом, протянутая рука принца повисла в воздухе. – Ты вправду можешь мне пригодиться. Скажи, ты давно бывал в Вене, при дворе?

– Полгода назад, а что?

– Императрица, – Тренк все же взял кошелек. – Скажи, она к тебе как, расположена? Или прознала о твоем романе с принцессой и теперь ты там нежеланный гость?

– Нет, все нормально, – уверил его принц, отпивая глоток мозельвейна. – Кристина заикнулась, что хочет выйти замуж по любви, Ее величество срезала ее на лету, – и с тех пор этот вопрос больше не поднимался. А со мной… Я ей почти как сын: мне кажется, эта дама очень любит… воспитывать... Так что все же случилось? Ты хочешь о чем-то просить Ее величество через меня? Хлопотать о должности? О материальной помощи? Да, это возможно…

– Нет, дело в другом, – Тренк вздохнул. – Мне надо замолвить слово за друга, находящегося в тюрьме в Праге. Может, даже не просить за него, а разведать обстановку.

– Твой друг в тюрьме? – сочувственно произнес принц. – О Боже, это очень печально. Быть может, если я наведу Мими на мысль похлопотать за него, то ему хотя бы скостят срок или даже…

– Опять же – нет, – перебил Тренк. – Его обвиняют в государственной измене, но это неправда. Если смертный приговор будет подписан, – а это вполне вероятно, – то речь будет идти о побеге, и черт меня возьми, если я не смогу его организовать!

– Ох… – принц отставил бокал и изобразил на лице сомнение. – Извини, но… В связи с чем выдвинуто это обвинение? Знаешь ли, императрица – умная женщина и не станет осуждать кого-то за такое тяжкое преступление просто из личной неприязни, так что дыма без огня не бывает… – он осекся под тяжелым взглядом друга. – Нет, я не беру своих слов обратно и по-прежнему готов помочь тебе…

– Хорошо, – кивнул Тренк. – Значит, поможешь. А вот теперь – самое интересное. Я еду в Ахен к моей принцессе, потом в Прагу, ближе к тюрьме. Сам видишь: мне не разорваться, я нужен им всем. Но мне надо разведать обстановку в Вене. Знать о том, что, наконец, решила императрица по отношению к моему другу, – стало быть я попрошу тебя съездить к ней и осторожно все разузнать. На месте, вполне вероятно, тебе понадобится кой-какая помощь от союзников. Скажи мне, друг, ты что-нибудь слышал про Невидимых?..

***

– Господин фон дер Тренк… О Боже, и Ваше высочество, – Рутовский почтительно раскланялся с обоими визитерами у входа в помещение для заседаний ложи Трех Мечей. – Я не буду спрашивать, что привело сюда вас, барон, - я спрошу, что привело сюда вас обоих?

– Дело, – ответил Тренк. – Причем срочное. Мне нужен помощник в моей незавершенной миссии, причем помощник, имеющий все допуски и контакты. Я привел его сюда, – Тренк кивнул на саксонского принца, – и, думаю, этот кандидат хорошо знаком вам и вызывает у вас полное доверие. Ему нужно посвящение, брат. Сразу на воина Невидимых, минуя ваши промежуточные этапы. Я, как всякий высший посвященный, имею право однократно представить кандидата без согласования с советом, а в экстраординарных обстоятельствах – даже без согласования со своей боевой группой. А самое главное – сейчас это приоритет Ордена: речь идет о спасении магистра. Которого многие, как я понял, сочли временной фигурой и заранее похоронили!

Тренк грозно глянул на досточтимого мастера, и тот заметно смутился.

– Но ведь… – начал Рутовский. – Насколько я знаю, новый магистр освободил нас от присяги, что фактически уничтожило Орден как единую структуру. Мы, старинное братство, держимся, вы же, что черпали здесь силы и лучших из наших людей, разрушены...

– Орден – прежде всего не структура, а люди, - перебил Тренк. – Странно, что вы не осознали таких прописных истин, господин фельдмаршал…*

***

– Ваше высочество!

Чего стоило Тренку пробраться сюда, к тщательно охраняемому особняку, – знал лишь Господь Бог на небе: подкуп, шантаж, угрозы, – и вот он стоит в новом, с иголочки, гвардейском мундире, в прилегающем к дому парке. Отчаянно рискуя головой: любой из приближенных короля непременно узнал бы его, попадись он им на глаза, да и возможность доноса исключать тоже не следовало.

Амалия прогуливалась по аллее в одиночестве: Бог знает почему, даже любимой наперсницы графини фон Клейст рядом не наблюдалось. Она вздрогнула при звуке его голоса – совсем как прежде, ­– но лишь ускорила шаги.

– Амели!

Когда принцесса все же обернулась, на ее лице была непроницаемая маска равнодушного высокомерия.

– Вам не следовало сюда приходить, – сказала она, подходя ближе. – Ваш риск на сей раз не оправдан. Я не обрадуюсь вам, как раньше, не проведу в будуар, не уложу в постель и не выдам в своей влюбленной болтовне интересующие вас сведения. Уходите, господин барон. Будем считать, что я не видела вас.

– Амели, послушай, – начал Тренк. – Все совершенно не так, как ты думаешь. Не так подло и безнадежно. Я не враг тебе и никоим образом не причастен к ужасам войны, – напротив, я был в числе тех, кто делал все, чтобы она не разразилась.

Принцесса, очевидно, собиралась ответить что-то резкое: вздохнула, отчаянно-гордым жестом вскинула голову. Тренк остановил ее – как бывало, почти коснувшись пальцами ее губ:

– Стой… Ты можешь сколько угодно возражать мне сейчас, но просто запомни то, что я тебе говорил. Я вполне искренен, и я по-прежнему обожаю тебя. Ты была обманута, посуди сама…

– Верно, – кивнула принцесса. – И я больше никому не позволю себя обмануть, а потому не стану вас слушать. Ступайте, Тренк. Можете передать привет вашему коллеге господину Трисмегисту, которого его и ваша августейшая покровительница как раз пытается обменять на своих пленных офицеров. Аж на троих, – видимо, он и вправду ценный кадр. Можете передать ей: мой брат обещал подумать над этим предложением.

– Как обменять? – вопрос сорвался с его уст сам собой.

Черт, если речь зашла об обмене, и Альберт прямо из тюрьмы будет передан королю Фридриху или его союзникам англичанам… Ей-богу, это не лучше, чем грозящий ему смертный приговор, а вот шансов сбежать на порядок меньше.

– Обыкновенно, – пожала плечами Амалия. – Как обычно меняют пленных шпионов? Правда, Ее величество немного неверно угадала: это не наш агент, но Фридриху любопытно, чей он, – уж больно ловок. Лично я бы поставила на французов… Ну что, друг мой, вы уже передумали объясняться мне в любви и навострили свои тренированные уши? Что и требовалось доказать! Прощайте.

Она развернулась и ушла, не оборачиваясь.

***

Выбраться из охраняемого парка было уже делом техники. Тренк, несчастный, сокрушенный и вновь одетый небогатым горожанином, как раз направлялся к почтовой станции у восточной окраины городка, как из проезжающей мимо кареты его окликнул очень знакомый приятный голосок.

– Тренк? Ну надо же, это точно ты!.. Давай, садись ко мне!

Дверца остановившегося экипажа призывно распахнулась.

– Эээ… привет, Анхен, – при других обстоятельствах Тренк, наверно, был бы рад этой встрече, – но не в этот момент. – Прости, но я очень тороплюсь: я вынужден уехать из города прямо сейчас и…

– Э нет, дружище! Так просто ты от меня не отвяжешься.

Дама выбралась из кареты, не дожидаясь, пока слуга подаст ей руку: попросту спрыгнула на пыльную мостовую и решительно протянула для поцелуя кисть, в последний миг сдернув с нее бархатную перчатку.

Их знакомство было давним, очень давним: с Анной-Элизабет де Бро цу Дипенбендт, младшей дочкой губернатора славного городка Ахен, Тренк познакомился совсем зеленым юнцом, когда, будучи вне подозрений и в полном расположении у короля, сопровождал принцессу Анну-Амалию в качестве охранника в такой же поездке на воды. Тогда Анхен было семнадцать, и она уже была замужем за толстым пятидесятилетним советником, которому сбагрил ее папочка. Роман с нею, легкий и головокружительный, как шампанское вино, длился весь сезон, пока принцессе было угодно здесь гостить, а потом возобновился на следующий год, и на следующий...

«Я – Анхен из Ахена, – смеялась она. – Легко запоминается. Я знаю, Тренк: у тебя куча женщин, смотри не перепутай». Потом была вторая Силезская война, его опала, первое тюремное заключение, первый побег… Он продолжал писать ей письма, как и Амалии. Насколько Тренку было известно, за все это время Анхен успела четырежды побывать замужем: ее мужья не задерживались на этом свете и не оставляли ей никакого потомства. Нет, она ничего для этого не делала, все получалось как-то само собой. Быть может, ее отцу следовало выбирать для дочки мужей помоложе?

– А мне говорили: ты снова в тюрьме, – Анна-Элизабет пристально разглядывала его. – И, судя по твоему виду, – очень похоже, что ты в ней был.

– Как видишь, вышел, – ответил он. – Ну как ты, Анхен?

– Ты не поверишь, – усмехнулась дама. – Papa уцепился за последний шанс, – и я снова вышла замуж, уже в пятый раз. Угадай, что было дальше…

– Твой муж умер? – Тренк удивленно поднял брови.

– Браво, Тренк, ты чертовски догадлив! Так что теперь у меня прочная репутация губительницы мужей вроде какой-нибудь госпожи Тофаны, и папочка перестал рассчитывать меня выгодно пристроить. Вот разве что ты отважишься.

– Это было предложение руки и сердца? – Тренк невольно поддался ее шутливому тону.

– Оно самое, – Анхен весело рассмеялась.

– Что ж, – Тренк снова склонился к ее руке. – Я не стану ломаться. Согласен! Только не сейчас, – через год. У меня дело: надо спасти друга.

– Вот вечно нас разлучают какие-то твои дела, – проворчала дама, отнимая у него руку. – Значит, я тоже еще подумаю. Что ж, встретимся через год на этом же месте, запомнил? Бывай, Тренк!

Анхен снова забралась в карету и помахала ему рукой из окошка.

Проводив взглядом ее экипаж, Тренк развернулся и поспешил к почтовой станции.

"Амалия неумолима, Анхен обижена, – думал он, – жаль, но обеим придется подождать: теперь я должен идти на помощь другу. Что ж, дамы уходят и приходят, а дружба вечна... Черт, что за глупый пафос?!".

Увы, в капризности, непостоянстве и, чего греха таить, натуральном безумии некоторых дам он смог убедиться еще не раз.

------

*Эпизод добавлен в основном потому, что принц действительно прошел посвящение в "Трех Мечах" в 1764м, это исторический факт. Здесь мы притягиваем за уши, зачем ему это было надо)

Глава, в которой появляется Джеймс Бонд (да-да, вы не ослышались!).

Примерно в то время, когда барон фон дер Тренк читал письмо принцессы за грязноватым столом станционного трактира на окраине Дрездена, императрица Мария-Терезия в своем кабинете дворца Хофбург раздраженно отложила письмо одной из просительниц на толстую пачку корреспонденции, предназначенной для сожжения.

– Может быть, Ваше величество, вы все же удостоите бывшую примадонну императорского театра личной аудиенции? – канцлер, который только что зачитал ей письмо, прошелся по кабинету и остановился у окна, сложив руки на груди. – Настойчивость этой дамы, конечно, чрезмерна, но ее самоотверженность не может не вызвать восхищения. Вот оно, свойство натуры: я помню ее еще по выступлениям в опере, – любая роль в ее исполнении становилась героической… Как жаль, право, что она потеряла голос.

– Знаете, мой дорогой Кауниц, – сидя за широченным заваленным разнообразными бумагами письменным столом, императрица подняла на него усталые глаза, – мне есть чем заняться после войны, помимо удовлетворения абсурдных прошений бывших артисток. К примеру, пустая казна, внешний долг и налоги. Можете предупредить синьору Порпорину: если она продолжит в том же духе, то снова отправится в тюрьму за соучастие в сомнительных делишках своего супруга-самозванца. Только на сей раз не в мошенничестве, а посерьезнее!

Князь промолчал, кротко вздохнув.

– Мне кажется странным, что она затеяла подавать прошения сейчас, когда, согласно официальным данным, сидеть ему осталось не так уж долго, – продолжила Мария-Терезия. – Выходит, она знает о новых обвинениях? Не так уж она проста, эта певичка. Ее муж… так называемый чародей Трисмегист, – прозвище заключенного она произнесла с нескрываемым презрением, – слишком долго умудрялся дурить нам головы! Как вы знаете, я дважды беседовала с ним лично – и оба раза осталась, мягко говоря, в недоумении. Я не смогла вывести его на чистую воду, – зато имела возможность лично пронаблюдать, как организовано дело у профессиональных шарлатанов вроде тех, которые работают в балаганах и могут внушить наугад выбранному человеку, что горячее – это холодное и так далее. Что ж, недурные аналитические способности, дар убеждения, то самое актерство, – и все, цепочка совпадений вкупе с его речами пустили нас по ложному следу и заставили потратить уйму сил на борьбу с миражом, каковым и был этот самый «Орден»! Осталось выяснить, по чьему поручению он действовал, предоставляя нам эту дезинформацию. Впрочем, что тут особо выяснять: практически наверняка это был король Фридрих или его союзники англичане. Подождем, пока следствие установит это определенно.

– Простите, Ваше величество, – наследник престола эрцгерцог Иосиф также оторвался от каких-то записей, встал из-за своего стола, соседствующего с рабочим местом императрицы, и учтиво поклонился матери. – Но то, что вы хотите узнать, может быть установлено без дополнительных усилий следствия. Мне кажется, что вам достаточно задать этот вопрос прусскому королю в дипломатической переписке. Тем более, что согласование разнообразных деталей мирного договора все еще продолжается, и обмен военнопленными еще не закончен… Можно же просто спросить у короля, его ли это агент, и заявить, по какому, так сказать, курсу вы согласны обменять этого вашего пленника…

– Спасибо, Ваше высочество, – императрица кривовато улыбнулась, – на днях я уже столкнулась с оригинальной шуточкой короля Фридриха при выкупе пленных. Вместо барона фон дер Тренка, который порой исполнял для нас секретные поручения, и на которого я в общем-то рассчитывала в дальнейшем, – затем и выкупила, – нам был передан какой-то непонятный мошенник. Конечно, это могло оказаться шуточкой вовсе не короля, – в конце концов, это совершенно не в его стиле, – а самого Тренка, который умудрился сбежать по дороге, посадив вместо в себя в карету нанятого актеришку…

– Думаю, именно так все и было, – отвечал ее сын. – Я с трудом могу представить столь глупый розыгрыш в исполнении короля Фридриха. Что же касается самозванца... Если господин Трисмегист отработал свое и уже не нужен Пруссии в качестве агента, – король не станет этого скрывать просто из желания вас задеть. Если же он ему нужен, – то сей шарлатан сэкономит нам некоторое количество золота, которое могло бы уйти на выкуп наших офицеров, все еще находящихся в прусском плену. Я не исключаю даже, что такой ловкий шпион ему даже очень нужен, – то есть возможен еще и выгодный торг…

– Да, сын мой, это весьма дельное предложение, – кивнула Мария-Терезия, возвращаясь к своим бумагам. – Я обязательно его обдумаю и, возможно, так и поступлю… А прошение синьоры Порпорины мы, разумеется, отклоняем. Какие у нее доводы, Кауниц? Снова пытается выставить этого ловкача сумасшедшим? Как-то слабовато.

«Господи, у парня просто золотая голова, – думала императрица, украдкой глядя на сына. – Ему всего двадцать три, а соображает порой так, будто имеет за плечами двадцатилетний опыт правления. Если бы он не был еще таким угрюмым мизантропом… Особенно после смерти Изабеллы и ребенка*, – это его просто подкосило. Что ж, видимо, придется подыскать ему новую партию…».

«Мне кажется, дезинформацией является как раз то, во что вы верите сейчас, дорогая матушка, – думал в это же время молодой эрцгерцог. – И если я прав в своих подозрениях, – то этот самый Орден в лице господина Трисмегиста скормил ее с ладони всей Европе**. Сначала все за ними охотились, теперь резко о них забыли, – чудеса, да и только. А поскольку мнения качнулись в нужную им сторону слишком резко и попросту ни с чего, то имеет смысл подозревать магию, о которой было столько разговоров в самом начале его процесса. Я вряд ли смогу убедить вас в этом, Ваше величество, – когда это вы меня слушали? Пусть это сделает за меня король Фридрих».

– Но я надеюсь, на время дипломатической переписки о пытках и казни этого человека речи не зайдет? – сказал он вслух. – Обменная валюта, знаете ли, чем целее, тем ценнее…

«А уж выяснив все, что нам надо, – продолжил он про себя, прочтя согласие в глазах матери, – мы можем даже вовсе его не обменивать. Я бы лично не стал менять этакого ферзя на менее крупную фигуру, – самим пригодится».

***

В это же самое время всего лишь в миле от дворца, в самом обыкновенном доме в западной части Видена, шел разговор между людьми, которые вечно следили за руками, держащими ферзей и иные фигуры. А если надо, – то и подталкивали их.

– «…В связи с этим приказываю работу по направлению «Храм» свернуть. Ресурсы и агенты будут переведены на операцию «Буря»…», – красивый мужчина с неприметным лицом отложил шифрованное письмо и вздохнул. – И как это понимать, Креснер***? После всего, что было уже сделано, после того, как они были почти в наших руках… Да что там «почти» – они были в руках – и были потеряны только по причине бездарного поведения нашего руководства! Маги, которых расстреляли во дворце! Магистр и эта старая ведьма, которых прусские горе-вояки ухитрились потерять в гуще боя!**

– Но это действительно похоже на бред, господин Бонд, – пожал плечами шпион. – Вся эта наша прошлая операция. Магия, чародеи, ясновидцы и прочие… Которые ускользали из рук как фантом, а по итогу и оказались таковым, как здесь и сказано. Информационным фантомом, дезинформацией, который придумали австрияки, чтоб направить нашу разведку по ложному следу. Надо признать, тут нас малость обыграли. Это, конечно, не помогло им выиграть войну, но согласитесь: сработано так ювелирно, что в организацию работающих против нас чародеев поверили и Его величество, и господин барон, и король Фридрих. Зато теперь, оглядываясь назад, все удивляются: как мы могли на это купиться?

«Значит, магия – бред, и колдунов не существует, верно? – ответил ему Бонд, но исключительно мысленно: у подручного не было допуска к ряду источников информации, и всей картины он не видел. – Интересно, как долго бы ты приходил в себя, если бы узнал, что правительство нашей старой-доброй… совсем недоброй… Англии давненько заключило с таковыми сделку? Что у нас имеется даже тайное подразделение министерства, которое уполномочено устанавливать взаимовыгодное сотрудничество с этим теневым миром, а также всячески прикрывать и секретить само его существование?»

– Есть многое на свете, друг Горацио… – процитировал он вслух, наткнувшись на непонимающий взгляд своего малообразованного коллеги. – Ладно, неважно. Словом, некоторые вещи невозможно объяснить, не привлекая в качестве гипотезы некое чудо. То, до чего нынешняя наука еще не додумалась, – но мог додуматься еще кто-то. Если честно, мне искренне жаль заканчивать с этим делом, друг мой. Все равно, что расставаться со старыми друзьями. Кроме того, я ведь планировал использовать наработки по операции «Храм» – и некоторых людей, взятых в разработку по ней, – как раз в этой новой затее по Франции: это целесообразно и принесет несомненную пользу. А потому я не брошу, но достойно закончу работу в этом направлении! Связав одну операцию с другой.

– Но ведь приказ, – начал Креснер, кивнув на письмо, – и разъяснение по поводу дезинформации...

– Чудесно, – ответил его начальник. – Мы используем этот момент, он нам только на руку. Австриячка решила, что раз она императрица, – то она тут самая хитрая лиса? Ничего, пусть пока так и думает. Вы не задумывались о том, Креснер, кто был истинным автором этого вашего «информационного фантома»? А я скажу вам: даже если никакого Ордена и впрямь не было, и имели место лишь дезинформация и внушение, то центром этого действия все равно останется тот колдун или шарлатан, которого Ее величество уже три года держит в тюрьме в Праге.

– Ну и что? – пожал плечами Креснер. – Шарлатан, может, вовсе и не хотел этого, а попросту слетел с катушек…

– Возможно, господин Трисмегист и вправду сумасшедший, – кивнул Бонд, – и искренне верит в то, в чем пытается убедить других. Но вот императрица, надо отдать ей должное, чертовски умная баба. Поспорю на что угодно: это не сговор, она использовала шарлатана втемную и тем придала еще большую достоверность всем этим слухам. Но мы будем действовать в соответствии со своими планами: устроим ему освобождение под покровительством французов и в дальнейшем будем использовать этого игрока ничуть не менее эффективно. Во Франции хватает своих смутьянов, с которыми, судя по донесениям, как раз плотно общаются престарелые родственники мсье Трисмегиста – бывший магистр и его дама. А уж среди этой братии полно явно деструктивных элементов, которые могут завести однажды раскачанную ситуацию в полный хаос. В «Бурю», точнее – бурю в стакане. Стало быть, спасшийся Трисмегист с его репутацией не то авантюриста, не то святого, может стать прямо-таки их боевым знаменем и славно поработать на наши новые задачи.

– А если он вовсе не тот, за кого себя выдает? – растерянно спросил его подручный.

– А разве нам это сейчас важно, дорогой Креснер? Если мы собираемся кого-то обмануть, то истину, не имеющую прямого отношения к делу, можно просто не принимать во внимание. Словом, я выезжаю в Саксонию к одному нашему… эээ… давнему союзнику. Оттуда в Прагу, дабы не просто достойно завершить разработки по «Храму», но и перевести их на другую операцию. Вы же, друг мой, остаетесь в Вене, и для вас у меня будет небольшое поручение, связанное с женой нашего шарлатана. Подробности изложу ближе к делу.

Креснер кивнул с несколько обалделым видом: несмотря на то, что его прозвали «проворным», мысль его явно не успевала за соображениями начальника – представителя древней династии, из которой выходили лучшие тайные агенты британской разведки.

«Браво, господин «пражский самозванец», это отличная игра, – думал меж тем Бонд. – И какая высокая скорость распространения дезинформации, – да так, что каналов не отследить. Тем не менее, как говорится, и на старуху бывает проруха. Ваша супруга на свободе? Что ж, поручу Креснеру зацепить вас через нее. Насколько я знаю, у вас очень сердечные отношения, а у меня есть свои «уши» практически в доме этого священника, где она сейчас проживает. Всего лишь «уши», но организовать «руки» – тоже не проблема. Самое главное: наша многоходовка, в которой вы пытались переиграть нас и, кажется, почти преуспели, подходит к концу. А значит, вы вскоре решите покинуть гостеприимные стены тюрьмы Святого Венцеслава, где мне было довольно легко до вас дотянуться. Наверняка вы уже собрали втихаря какую-нибудь компанию, предназначенную для того, чтобы вытащить вас оттуда. Одна беда – раз операцию по Ордену свернули (боюсь, что вашими усилиями), то у меня в подчинении теперь нет людей, которые продолжат копать в этом направлении. Что ж, придется привлекать кого-то на месте».

--------

*в 1763м во время страшной эпидемии оспы у эрцгерцога Иосифа скончались горячо любимая жена (Изабелла Пармская) и новорожденная дочь.

**отсылки к предыдущей книге цикла, роману «Будь что будет».

***Джорж Креснер, известный как «неутомимый мистер Креснер». Британский шпион преимущественно в Голландии примерно с 1745го, хотя где он только не мелькал.