Поместье пленниц

Дождь отбивал по крыше «Соляриса» настойчивый, почти живой ритм. Алиса глушила этот стук тяжёлым биением собственного сердца. Её пальцы, привыкшие к невесомости кисти, впивались в шершавую кожу руля так, что сквозь тонкую кожу проступали белые островки костяшек. Каждый поворот дороги, терявшейся в серой пелене, уносил её не просто от города — от самой себя, от той Алисы, что шесть месяцев медленно растворялась в ядовитых испарениях любви Эрика.

Сначала был свет.

Тот самый весенний день в парке, когда воздух дрожал от хрупкого тепла, а она пыталась уловить акварельную нежность первых почек. Тень, упавшая на холст, заставила её обернуться. Высокий мужчина со спокойными, внимательными глазами изучал работу с профессиональной отстранённостью.

— У вас получается нечто большее, чем просто пейзаж, — его голос был низким и ровным. — Вы словно ловите душу природы.

Она смутилась.

— Вы мне льстите!

— Вы просто не умеете принимать комплименты, — мягко заметил он. — Я был бы польщен, если бы вы позволили мне купить эту работу. Талант заслуживает вознаграждения.

— Талант — слишком громко сказано про меня.

— Ничуть — заверил Алису незнакомец.

Они разговорились. Эрик, так звали мужчину, оказался юристом, работающим в небольшой фирме неподалеку. Он был идеальным собеседником — умным, начитанным, умеющим слушать. Он не допрашивал, а словно собирал Алису по крупинкам: детство за городом, учеба в университете, тихая страсть к картинам минувших эпох. Чашка горячего чая в ближайшей кофейне стала началом. Тогда она ещё не знала, что это был не чай, а первая доза медленного яда.

Переезд в его светлую квартиру с панорамными окнами казался логичным шагом, после трех месяцев романтических отношений. Первые трещины проступили едва заметно: лёгкая тень неодобрения, когда она задерживалась с коллегами; настойчивые вопросы о том, с кем и о чём она говорила по телефону. Она списывала это на его «особенность», на глубокую, невысказанную заботу. Его ревность сначала казалась игрой, пикантной специей в отношениях, пока не превратилась в удушающий смог, наполнявший каждый уголок их общего пространства.

Потом последовала попытка бунта — её твёрдое «я уйду» — на несколько дней вернула ей глоток воздуха. Эрик стал внимательным, предупредительным, почти прежним. Обманутая этой иллюзией, она расслабилась, решив, что всё было лишь игрой воображения. Но ошиблась. Истинное лицо Эрика явилось ей на корпоративе в честь Восьмого марта.

Его появление в ресторане было бесшумным. Алиса вздрогнула, когда его руки твёрдо легли на её плечи и сжали их — достаточно сильно, чтобы она почувствовала: это не ласка, а утверждение власти. Он не кричал. Сначала он смотрел — ледяным, измеряющим взглядом, заставляя смех застывать на губах её коллег. Потом его пальцы сомкнулись на её запястье стальным обручем, и в ухо вполз шёпот: «Мы уходим».

Ночь, последовавшая за этим, стёрла последние границы. Это не был скандал — это был методичный разбор её «ошибок» под прицелом спокойного, безупречно логичного голоса. Он не повышал тон, он объяснял. Объяснял, почему её улыбка незнакомому официанту — провокация. Почему её платье — приглашение. Почему её желание провести время с друзьями — предательство. Она сидела, закутавшись в плед, и смотрела на красивого, рационального мужчину, который неумолимыми аргументами доказывал ей, что она не имеет права на собственную жизнь.

А потом случилась его командировка. Проснувшись одним утром, Алиса обнаружила, что Эрика нет, но, вместе с тем, и выхода на свободу тоже. В панике она метнулась к окну — и увидела их. Кованые решётки, ажурные и прочные, вписанные в архитектуру так естественно, будто всегда были её частью. Возможно, так оно и было. Возможно, она просто не хотела их замечать.

Два дня заточения в роскошной клетке с видом на город стали временем медленного угасания. Она стучала по стенам, но соседи, обласканные его рассказами о её «нестабильном состоянии», оставались глухи. Мобильный исчез. Голод притупился, оставив лишь чистый, обжигающий страх.

Его возвращение было тихим. Он вошёл, как хозяин, вернувшийся в свой дом.

— Видишь, к чему приводит твоё непослушание? — спросил он, поправляя галстук. — Мир опасен. Я просто защищаю тебя. Потому что люблю.

В тот миг Алиса поняла: её любовь к нему умерла, растворившись в липком ужасе. Оставался только инстинкт — выжить.

Побег рождался медленно, под личиной покорности. Она позволила ему водить себя за руку, как ребёнка, в магазин, в парикмахерскую. Училась дышать ровно, улыбаться в нужных местах, гасить в глазах всякий проблеск воли. Когда он впервые отпустил её одну под предлогом визита к стоматологу, её тело сжалось в один сплошной мускул, готовый к бегству.

На улице она ловила на себе взгляды прохожих — или ей просто казалось? Каждый мужской силуэт в толпе на секунду становился им. И тогда случилось неизбежное — её нервная система, измождённая неделями страха, дала сбой. Паника, острая и слепая, сжала горло. Беззвучный крик, которого никто не услышал, кроме неё самой. И в этом немом вопле родилось окончательное решение. Бежать.

Она бежала не просто от Эрика. Она бежала от самой возможности быть марионеткой в чужих руках.

Спасение пришло неожиданно — на её почту, которую чудом не знал Эрик, пришло письмо с приглашением. Реставрация фамильной галереи в поместье «Чёрные Ключи». Глушь. Уединение. Работа, требовавшая безраздельной концентрации. И гонорар, который был не просто оплатой — билетом в другую жизнь.

Алиса согласилась мгновенно. Пока Эрик был на работе, она собрала немногие пожитки, села в свою старенькую машину и поехала по указанному адресу. В адвокатской конторе молодой энергичный юрист предложил подписать договор подряда. Она согласилась, почти не вчитываясь — выбирать не приходилось. Единственным желанием было оказаться подальше от Эрика.

Прямо из конторы она прыгнула в машину и тронулась в путь. Прочь. Навстречу неизвестности, которая пугала меньше, чем знакомый ужас.
АЛИСА
Молодой талантливый реставратор. Она замкнута, мечтательна, но при этом обладает внутренней силой и упорством.

Дорога извивалась чёрной лентой, вплетаясь в увядающую плоть осеннего пейзажа. Последние призраки цивилизации — покосившиеся сараи, редкие огоньки одиноких ферм — остались позади. Лес по сторонам сгущался, превращаясь из робкой рощицы в непроглядную чащу, а затем и в сплошную стену из вековых елей. Их ветви, отяжелевшие от дождевой влаги, тянулись к машине, словно пытаясь удержать, не пустить дальше — в свое лоно. Воздух за стеклом сгущался, наполняясь терпким ароматом прелой листвы, влажной коры и чего-то древнего, затхлого — словно само дыхание земли, никогда не знавшей по-настоящему ласкового солнца.

Последний поворот вывел Алису на пустынную дорогу, упиравшуюся в чёрные, кованые ворота. Они стояли распахнутые настежь, словно ждали именно её, и их ржавые петли впивались в каменные столбы. За воротами тянулась аллея, обрамлённая скрюченными, обнажёнными силуэтами стриженых тисов. Под колёсами хрустел белый гравий.

Мгновение и пред Алисой предстало Оно. Поместье «Чёрные Ключи».

Оно не вырастало из пейзажа — оно было его порождением, его окаменевшей, чёрной душой. Не творение зодчих, а нагромождение тёмного, почти чёрного камня, вмурованное в склон холма. Казалось, не люди возводили эти стены, а сама земля извергла эту глыбу в незапамятные времена. Шпили, острые как отточенные клинки, не стремились к небу — они рвали низко нависшие, свинцовые тучи, впивались в них с немой яростью. Башни разной высоты стояли асимметрично, криво, будто застывшие слепые исполины. Бесчисленные окна-провалы, лишённые занавесок, словно чёрные глазницы, прожигали пространство. Глубокие ниши в толще стен поглощали лунный свет, не отражая ничего, кроме всепоглощающей тьмы. Они взирали на приезжую не со враждебностью, а с холодным, безразличным любопытством дряхлого, уставшего от вечности существа, наблюдающего за суетой букашки.

Алиса заглушила двигатель, и тишина обрушилась на неё — физически осязаемая, тяжёлая, как саван. Лишь неумолимый стук дождя по крыше машины отсчитывал секунды, оставшиеся до того момента как она переступит порог поместья. Сквозь усталость и хрупкое облегчение пробилось другое чувство — тревожное, почти болезненное влечение к этой гнетущей тишине, к этой поглощающей тьме. Грань между иллюзией и реальностью в таких местах становится призрачной, и старина, обременённая тайнами, легко поглощает незадачливых путников.

«Он всего лишь писатель, — с силой выдохнула она, пытаясь отогнать наваждение, вцепиться в якорь здравого смысла. — Со своими тараканами. А у меня свои, и они куда реальнее. Адвокат уверял, что Виктор Морт, потомок владельцев, хоть и фигура загадочная, но никакой опасности не представляет.».

Собрав волю в кулак, Алисы вышла из машины. Ноги подкосились — не столько от слабости, сколько от давящей, почти осязаемой мощи места. Она медленно огляделась; вековые вязы смыкали свои кроны, словно пытаясь скрыть поместье от небес. Алиса подошла к массивной дубовой двери, почерневшей от времени и непогоды. Древесина была испещрена глубокими трещинами, словно морщинами на лице древнего стража. Ручка — тяжёлое кольцо с изображением кричащего ворона — ледяным холодом пронзила её ладонь.

Затаив дыхание, Алиса постучала. Глухой, утробный звук поглотила толща дерева и камня, не дав ему эха. Ответа не последовало. Наступила тишина, растянувшаяся, казалось, в целую вечность, — безмолвная и гнетущая, нарушаемая лишь завыванием ветра в кронах деревьев.

И когда казалось дверь так и останется неподвижной, тяжёлая дубовая створка с глухим скрипом, словно нехотя, отворилась ровно настолько, чтобы в узком проёме возникла высокая фигура.
ВИКТОР МОРТ
Владелец поместья, потомок старинного рода, писатель под псевдонимом «Дикий». Холодный, замкнутый, одержимый прошлым и семейными проклятиями.

Это был не мужчина — скорее, тень, сотканная из мрака холла. Высокий, крепкий, в тёмном свитере, сливавшемся с полутьмой. Его лицо с резкими, аристократичными чертами и бледной кожей могло бы считаться красивым, если бы не глаза. Глаза цвета спокойной ночи, холодные и бездонные, обездвижили Алису. В них не читалось ни любопытства, ни приветствия — лишь всепоглощающая, леденящая душу скука.

— Вы кто? — его голос был низким, без единой нотки гостеприимства.

— Алиса, — она сглотнула комок в горле, заставляя себя говорить чётко. — Реставратор.

Медленно, не скрывая оценки, он окинул её взглядом с ног до головы. Его взгляд скользнул по намокшей куртке, потрёпанной сумке и намертво прилип к лицу. Алиса почувствовала себя картиной, которую подвергают беспощадной экспертизе и находят полной скрытых дефектов.

— Морт, — отрезал он, не предлагая войти. — Виктор Морт. Я ожидал… вас раньше.

Его тон был намеренно оскорбительным. И что-то внутри Алисы, долго зажатое и затравленное, вдруг дрогнуло и ответило. Не страхом, а знакомым, едким жжением на дне души.

— Ожидания не всегда совпадают с возможностью, — сказала она. — Как и манера встречать наёмного специалиста на пороге под дождём.

На его бесстрастном лице что-то мелькнуло. Не удивление. Скорее… проблеск интереса хищника, учуявшего, что добыча не так уж и беззащитна.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Полагаю, вам стоит войти, — он отступил вглубь холла, пропуская её в объятия сырого мрака. — Если, конечно, вы не боитесь теней. В этом доме их предостаточно.

Алиса переступила порог. Тяжёлая дверь захлопнулась за её спиной с глухим стуком. Воздух внутри был холодным, спёртым и пах старыми камнями и пылью.

Он повёл её дальше, и они оказались в просторном зале, который, казалось, был вырезан из самой ночи. Стены, обитые тёмным дубом, поглощали свет, а высокие колонны с резными капителями упирались в тёмные своды потолка. На их шпилях замерли в вечном молчании оскаленные морды диких зверей — безмолвные стражи этого места. Сквозь огромные, почти церковные окна струился едва заметный лунный свет, ложась на паркет призрачными бликами. В центре зала с потолка свисала массивная люстра-канделябр, и сначала Алисе почудилось, будто в ней горят настоящие свечи — их неровное, мерцающее пламя отбрасывало на стены трепетные, живые тени. Но, присмотревшись, она поняла: это были лишь стилизованные под свечи лампочки. Забавно, подумала она, цивилизация всё-таки добралась и до этого забытого поместья. Алиса уже почти было поверила, что провалилась в совсем уж далёкие времена.

Виктор Морт остановился возле высокого деревянного кресла, обитого потёртой багровой кожей. Он положил руку на его резной подголовник, и его длинные пальцы легли туда, где дерево заканчивалось острым шипом.

— Вам отведена комната на втором этаже. Галерея — в западном крыле. Завтра в семь утра я покажу вам, что предстоит сделать. Не опаздывайте. Я терпеть не могу небрежность, — сдержанно проговорил он, и Алиса невольно почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Все остальные тонкости вашего пребывания в «Чёрных Ключах»… мы обсудим завтра.

Не дав ей и секунды на ответ, он резко развернулся и бесшумным шагом растворился в тёмном пролёте арочной двери, оставив Алису одну наедине с тяжёлым молчанием дома. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь унять дрожь в теле. Это было ошибкой. Ужасной ошибкой. Это место, этот человек… они были пропитаны тем же ядом, от которого она бежала. Она чувствовала это. Только здесь яд был не горячим и взрывным, как у Эрика, а холодным, медленным и бездонным.

Инстинкт самосохранения кричал внутри, и она рванула с места. Не бег — слепое бегство по бесконечному коридору, где тени сплетались в узоры, цепляясь за подол брюк холодными пальцами. Гулко отдавались её шаги по старому паркету, словно эхо вскрывало тишину, а за спиной чудилось дыхание — ровное, неспешное, уже настигающее.

Рука нервно рванула массивную ручку входной двери — безуспешно. Еще рывок, отчаяннее — с характерным глухим щелчком щеколда замка поддалась.

Скрипнув, тяжелая дверь отворилась, вытолкнув ее обратно, в объятия промозглого вечера. Алиса быстрым шагом подошла к машине, вставила ключ в замок зажигания. Двигатель на мгновение ожил, хрипло рыкнув, будто предупреждая, и тут же испустил дух. Еще несколько попыток — таких же тщетных. Старый аккумулятор, предатель, решил умереть именно здесь и сейчас, в самый неподходящий момент.

Алиса опустила голову на прохладный руль, ощущая, как волны отчаяния накатывают на нее. Что же делать? Ответ был один, горький и неизбежный. Придется вернуться. Переночевать в этом проклятом поместье, а с первыми лучами солнца вызвать эвакуатор и уехать. Уехать подальше от этих «Черных Ключей» и от его хозяина, чье молчаливое присутствие уже ощущалось за спиной незримой угрозой.

Снова переступив порог, она услышала, как тяжёлая дверь с глухим стуком, полным окончательности, захлопнулась за её спиной. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь трепетным биением её собственного сердца. Алиса медленно вернулась в тот самый зал, где состоялся их разговор. И именно тогда она ощутила на себе взгляд. Не тот, холодный и оценивающий, что принадлежал Виктору Морту, а иной — вневременной и всевидящий. Медленно, почти против воли, её глаза поднялись вверх по широкой лестнице, тонувшей в бархатных сумерках второго этажа.

И увидела.

На стене, в зыбком полусвете, висел портрет огромных размеров, будто сама тьма обрела в нём форму. На нём была изображена женщина ослепительной, почти неестественной красоты. Её кожа была белее погребального мрамора, а длинные волосы казались вобравшими в себя всю черноту вороньих крыльев. Но самое пронзительное — её глаза. Тёмные, бездонные, словно вобравшие в себя всю вековую тоску этих стен. Они смотрели прямо на Алису, и в их глубине таилось безмолвное, неотвратимое обещание.

Ночь в «Чёрных Ключах» не наступала — она спускалась, как тяжёлый бархатный саван, медленно погребая под собой последние отсветы заката. Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной, дышащей субстанцией. Комната была небольшой и почти полностью утопала во тьме. Призрачный лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь высокое окно, рассекая комнату полосами тусклого серебра. Он ложился на серый паркет призрачными прямоугольниками, выхватывая из мрака угол массивной кровати из тёмного, почти чёрного дерева. Её изголовье венчал высокий резной подголовник, который терялся в потолке, перетекая в огромное, узкое зеркало. Его потускневшая поверхность сужалась кверху, где деревянные узоры сплетались в подобие паутины, готовой поймать любое движение.

С одной стороны ложа притаилась деревянная тумбочка с бронзовым ночником, отбрасывавшим дрожащий ореол, с другой — массивный письменный стол. У кровати, на холодном полу, лежал серый ковёр, ворс которого поглощал шаги. Воздух был неподвижным и спёртым, тяжёлым от запаха пыли и увядающих роз, чей сладковатый, аромат смешивался с паром от остывающего ужина на столе.

Алиса замерла перед столом, её взгляд притягивала тарелка с гипнотическим, почти демоническим магнетизмом. Она видела в ней не еду, а клубок ядовитых змей, готовых в любой момент выпустить свой яд. С одной стороны, голод сводил желудок болезненными спазмами — она не ела с самого утра, и измученное тело требовало подкрепления. С другой — леденящий душу страх, холодный и безжалостный, нашептывал, что в этой еде может таиться нечто куда более страшное, чем просто калории.

Сжав зубы, она решительно, почти яростно отвернулась от стола, разрывая незримые нити искушения. Из рюкзака она достала свою бутылку с водой. Отпив несколько глотков, она подошла к окну, прижалась горячим лбом к ледяному стеклу и выглянула в ночь. Ветка старого вяза, гонимая порывами осеннего ветра, отчаянно царапалась по стеклу, словно пытаясь прорваться внутрь, к теплу и свету, или, наоборот, предупредить её об опасности, таящейся в этом каменном склепе.

И в этот миг одиночество накрыло Алису с такой сокрушительной силой, что перехватило дыхание. Оно было густым и тяжёлым, как смола, заполняя каждый уголок огромной комнаты, каждый закоулок её израненной души. А следом, неразрывно, пришёл страх — древний, животный, скребущийся под кожу ледяными пальцами. Тот самый страх, который ей, детдомовской девчонке, был знаком куда лучше, чем кому-либо.

Память, коварная и неумолимая, вытащила на свет обрывки прошлого: полуголодное детство рядом с нерадивой матерью, чье тело и душу пожирала наркотическая зависимость; казенные стены приюта, где не было места любви и теплу, а одиночество становилось твоим вечным спутником, преследуя каждое мгновение. Алиса всегда была нелюдимой — замкнутой, задумчивой девочкой, плохо сходившейся с людьми. Её считали странной, не такой, как все. И хоть её не обижали открыто, рядом не оказалось ни друга, ни хотя бы одного человека, готового понять её, принять её молчаливый, полный фантазий мир.

Единственным спасением стал карандаш в детских пальцах и лист бумаги. Еще в детском доме она поняла: только рисуя, она чувствует себя живой. Именно там она узнала о колледже, где готовили реставраторов и, когда ей исполнилось пятнадцать, поступила туда. Маленькая комната общежития стала её первой, пусть и убогой, крепостью.

После колледжа судьба на мгновение смягчилась: место в музее-заповеднике и крохотная квартирка, дарованная городом, стали ее первым настоящим пристанищем. Параллельно она поступила на заочное отделение реставрации станковой живописи, научившись совмещать размеренный труд с учебой. Казалось, жизнь понемногу обретает четкие контуры... пока в ней не появился Эрик. Его любовь оказалась ядовитым испарением, которое медленно отравляло ее хрупкий мир, пока не вынудило в отчаянии бежать из Владимира сюда, в гнетущее поместье «Черные Ключи».

С силой отмахнувшись от воспоминаний, будто сбрасывая с себя невидимые оковы, Алиса с глухим щелчком закрыла бутылку и медленно подошла к кровати. Раздевшись, она с головой укрылась одеялом, как будто эта тонкая тканевая прослойка могла защитить её от мрака, который медленно, но верно начинал снова поглощать её изнутри.

Сон бежал от неё, как испуганный зверёк, затравленный охотником. Едва сознание начинало уплывать, старый дом приходил в движение, будто пробуждаясь для неё одной. Сперва — приглушённый скрип за дверью, едва уловимый, будто кто-то, затаив дыхание, прислонился к дереву плечом, прислушиваясь к биению её сердца. Потом — отдалённые, размеренные шаги в коридоре. Твёрдые, мужские, отчётливые. Они приближались неспешно, с убийственной невозмутимостью, заставляя её сердце выбивать сумасшедшую дробь в груди, замирали у самой двери, и Алиса почти физически ощущала чужое присутствие по ту сторону дерева, слышала в воображении ровное, чуть слышное дыхание. А затем шаги так же медленно отдалялись, растворяясь в глубине дома, оставляя после себя звенящую, гнетущую тишину, куда более пугающую, чем любой звук.

Алиса вжималась в подушки, зажмуривалась, пытаясь убедить себя, что это лишь игра воображения, отголосок пережитого стресса. Она куталась в одеяло, но холод пробирался изнутри — это был страх, острый и живой, и леденящее душу одиночество в каменном чреве поместья, которое, казалось, дышало в такт её панике. Каждый скрип балки, каждый шорох за стеной заставлял её вздрагивать, а воображение рисовало жуткие картины, от которых стыла кровь.

Уснула она лишь на рассвете, когда серые, безутешные полосы начали размывать кромешную тьму за окном. Сон был беспокойным, тяжёлым, населённым тенями с бледными, неразличимыми лицами и парой холодных, всевидящих глаз, которые преследовали её в лабиринтах собственного подсознания.

Её вырвало из забытья ощущение стремительного падения в бездну. Алиса вздрогнула, метнулась на кровати, сердце колотилось как птица, бьющаяся о стекло. Солнечный свет, тусклый и водянистый, печально пробивался сквозь пыльные стёкла, не в силах рассеять мрак в углах. Взгляд упал на массивные часы на стене, которые вчера она не заметила — и сердце на мгновение замерло, а потом упало в пропасть. Без четверти восемь.

«Не опаздывайте. Я терпеть не могу небрежность».

Слова Морта прозвучали в ушах с идеальной, мучительной чёткостью, обжигая сознание, как пощёчина. Ужас, холодный и липкий, подкатил к горлу, сжимая его стальным обручем. Она проспала.

Сорвавшись с кровати, Алиса наскоро натянула одежду, даже не взглянув на себя в зеркало — ей чудилось, что в его глубине может отразиться не её испуганное лицо, а чьё-то другое. Пальцы дрожали, плохо слушались, сплетая растрёпанные волосы в неуклюжий, небрежный пучок. Выскочив в коридор, она замерла в нерешительности, охваченная новой волной паники. Бесконечная анфилада одинаковых тёмных дверей и мрачных ответвлений казалась лабиринтом Минотавра, созданным, чтобы сбить её с толку и навсегда запереть в своих объятиях.

Она побежала наугад, поддавшись слепому, животному порыву. Глухие шаги эхом отдавались в гулкой, безжалостной тишине, предательски выдавая её спешку. Портреты предков Морта, строгие и неодобрительные, провожали её с высоты своих позолоченных рам. Казалось, их нарисованные глаза, тёмные и пронзительные, с немым укором следят за каждым её неверным движением, осуждая её суету. «Беги, Алиса, беги», — нашептывал внутренний голос, намеренно похожий на низкий, насмешливый баритон Виктора, и этот шёпот звучал громче, чем её собственные мысли.

«Западное крыло», — лихорадочно вспоминала она, чувствуя, как паника сдавливает виски. Но где здесь запад? В этом доме стороны света потеряли всякий смысл, подчиняясь лишь своей, извращённой логике. Свернув за очередной угол, она уперлась в глухую стену с ещё одним мрачным гобеленом, изображавшим сцену охоты — окровавленного оленя, терзаемого собаками. Развернулась, побежала обратно, сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание.

Она уже почти начала задыхаться, чувствуя, как силы покидают её, когда впереди, в конце очередного безымянного коридора, показалась высокая, знакомая фигура. Она стояла неподвижно, словно ждала её всё это время. Тень в тёмном свитере, и его взгляд, холодный и бездонный, уже был устремлён на неё, впитывая её отчаянную, беспомощную суету.

Виктор Морт.

Он стоял, прислонившись к резному косяку двери, заложив руки в карманы брюк, и наблюдал за ее паническими метаниями с тем же выражением ледяной, всепоглощающей скуки.

Алиса, запыхавшаяся, с пылающими щеками и блестящими от напряжения глазами, заставила себя остановиться и выпрямиться.

— Я… я проспала. Прошу прощения, — выдохнула она, ненавидя предательскую дрожь в собственном голосе.

Взгляд Виктора Морта медленно, с унизительной неспешностью, скользнул по её растрёпанному виду, задержался на непослушной пряди волос, выбившейся из пучка, на мятом свитере.

— Проспали, — повторил он без интонации. Его голос был гладким, как обточенный лёд. — Я, конечно, не ожидал от вас армейской дисциплины. Но пунктуальность — базовое требование даже для прислуги. А вы, как я начинаю понимать, едва ли тянете и на этот уровень.

Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг к ней. Алиса инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на холодную стену.

— Беготня по моему дому в попытках найти работу, за которую вам уже заплатили аванс, — это не демонстрация профессионализма, Алиса. Это жалкое зрелище.

Он остановился так близко, что она почувствовала исходящий от него холодный аромат кожи и осеннего воздуха. Его красота вблизи была пугающей, как у идеально высеченной изо льда статуи.

— Галерея там, — он кивнул на массивную дубовую дверь за его спиной, даже не удостоив её взглядом. — Вам повезло, что я решил пройтись этим путём. Или не повезло. — он сделал почти незаметную паузу. — Пойдемте. Внутри вас ждёт тридцать семь картин, которые десятилетиями копили забвение. И ваша задача — вернуть им жизнь. Если, конечно, у вас хватит на это таланта. Сомнения уже закрадываются.

Он толкнул тяжелую дверь, и они вошли в галерею. Алиса замерла на пороге, пораженная. Это был огромный зал-святилище, чьи высокие своды терялись в полумраке. Стены от пола до потолка были сплошь увешаны картинами в золоченых рамах, но главным чудом были окна — бесчисленные арочные окна, занимавшие почти все пространство внешних стен. Через них лился рассеянный серебристый свет, словно сама атмосфера здесь была соткана из тумана и воспоминаний.

И повсюду — глаза. С десятков холстов на нее смотрели потомки Виктора Морта: суровые мужчины с тронутыми сединой висками, женщины с ледяной, скульптурной красотой, мальчики и девочки с не по-детски серьезными лицами. У всех были его глаза — темные, бездонные, полные немого укора. Казалось, сама галерея дышала, а эти взгляды прожигали ее насквозь, видя всю ее неуместность, всю ее малость.

— Род Мортов всегда был немногословен, — раздался рядом голос Виктора, заставив ее вздрогнуть. Он стоял, глядя на один из портретов — сурового мужчину в черном камзоле. — Мы предпочитаем, чтобы за нас говорили наши дела. И наши долги. — Он медленно повел рукой, указывая на все полотна. — Каждый из них оставил свой след в истории этого дома. Теперь их молчание — ваша забота. Приступайте к работе.

Он повернулся, чтобы уйти, но будто вспомнив что-то, остановился и снова обратился к Алисе.

— С этого дня завтрак, обед и ужин вам будут приносить в галерею. Помощница по хозяйству — женщина опытная, но не отвлекайте её от работы своими пустыми вопросами. Она немая и ничего вам не скажет. В доме, кроме меня, вас и помощницы по хозяйству, больше никого нет. Есть ещё несколько человек, но они приходящие работники. Я не приемлю чужих людей в поместье.

Виктор Морт, сказав это, снова отвернулся от Алисы и решительным шагом пошел в сторону выхода из галереи.

— Подождите! — крикнула ему вслед Алиса, и ее голос гулко отозвался под сводами.

Морт замер в дверном проёме, но не обернулся. Тень, готовая поглотить его, затаила дыхание.

— Я... передумала... я не хочу здесь работать. Я хочу уехать, — прошептала она, и слова повисли в воздухе хрупкой надеждой.

Морт медленно повернулся. Его глаза, казалось, впитали весь свет из комнаты, став глубже и темнее.

— Это невозможно, — произнёс он.

— Что значит «невозможно»? Я не хочу здесь работать! Аванс я верну...

— И это тоже невозможно, — отрезал он так резко, что Алиса инстинктивно отпрянула, ощутив холодок страха на коже. — Вы помните, какие бумаги подписывали?

Память услужливо подкинула смутный образ: роскошный кабинет, бормочущий молодой юрист, бесконечные страницы, мелькавшие перед глазами. Она подписывала их торопливо, почти не вникая, всё ещё оглядываясь через плечо в страхе увидеть Эрика, ошеломлённая и подавленная щедростью предложения. Теперь же её пронзила ледяная догадка: а что, если в тех документах было нечто большее?

— Согласно условиям контракта, — его слова падали, как тяжёлые капли, отмеряющие её свободу, — вы не имеете права покидать поместье ровно один год. В противном случае вас ждут судебные тяжбы и выплата огромной неустойки. Я бы вам не советовал...

И прежде, чем она смогла найти слова, он снова повернулся к выходу, бросив на прощание через плечо:

— И приведите себя в порядок. Вид у вас, будто вас ночью гоняли призраки. Хотя, кто знает... — его губы тронула та ускользающая, опасная улыбка, — в «Чёрных Ключах» всё возможно.

Дни Алисы в «Чёрных Ключах» превратились в извращенный танец, где каждый жест был выверенным уколом, а каждое слово — отточенным клинком. Виктор Морт, холодный и невыносимо прекрасный, видел в ней не реставратора, а новую игрушку для своей изощренной скуки.

«Ваша кисть дрожит, Алиса, — бросал он, проходя так близко, что воздух вздымался шелком его рубашки. — Страх испортить наследие моего рода? Или просто недостаток... таланта?»

Его дыхание касалось ее шеи, и Алиса, чья душа еще не затянула синяки, оставленные извращенной любовью Эрика, чувствовала, как по спине бегут мурашки. «Дрожь — признак жизни, мистер Морт. В отличие от вечной ледяной стабильности», — парировала она, обнаруживая в себе забытую способность сопротивляться.

Его это забавляло, ее это бесило, разжигая внутри незнакомый огонь. Он являлся в галерею ежедневно, ведомый странным влечением, и подолгу стоял за ее спиной, наблюдая, как ее пальцы скользят по холсту.

— Интересно, — его голос обволакивал, словно бархатный дым, наполняя пространство между ними напряженной интимностью. Он сделал шаг ближе. — Способны ли ваши руки, такие неуверенные в жизни, на нечто по-настоящему прекрасное?

Алиса почувствовала, как по ее спине пробежала волна жара. Его слова висели в воздухе, словно вызов, и она подняла подбородок, встречая его пронзительный взгляд.

— Мои руки способны на многое, если им не мешать, — ее голос прозвучал тише, но тверже, чем она ожидала. Пальцы, испачканные краской, непроизвольно сжались.

Виктор Морт медленно, почти гипнотически, проследил взглядом за этим движением, его глаза, темные и бездонные, задерживались на каждой линии ее ладони, на каждом суставе.

— Заманчиво, — прошептал он, и в его голосе зазвучала новая, опасная нота. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. — Очень заманчиво. Я всегда ценил... скрытый потенциал. Особенно когда он прячется за такой хрупкой оболочкой. Надеюсь, однажды вы решитесь его продемонстрировать.

Алиса замерла, ощущая, как его слова повисли в воздухе ядовитыми испарениями. Она не знала, как их понять — как насмешку, угрозу или нечто более опасное, замаскированное под двусмысленный комплимент. Ее пальцы инстинктивно сжали край фартука, и она почувствовала, как краска горячей волной приливает к щекам. Виктор Морт, казалось, с наслаждением впитывал ее замешательство; в его глазах вспыхнула искра холодного торжества, прежде чем он, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из галереи. Словно тень, он растворился в полумраке коридора.

Но если дни в «Чёрных Ключах» были пыткой отточенными фразами и тяжелыми взглядами, то ночи превращались в настоящий ад. Тихие, крадущиеся шаги за дверью, от которых сжималось сердце; шепот, пробирающийся сквозь щели в стенах — бестелесный и леденящий душу. А однажды ночью ее разбудило нечто новое — жалобное, протяжное пение. Голос девушки, чистый и пронзительный, словно нож, резал толщу ночной тишины, наполняя ее неземной тоской.

Сердце Алисы замерло, а затем забилось с такой силой, что отдалось болью в висках. Она вскочила с кровати, холодный пот покрыл ее кожу. Легкая шелковая сорочка, единственное прикрытие, беспомощно скользила по обнаженным плечам и бедрам, цепляясь за изгибы тела. Звук, зловещий и манящий, казалось, доносился прямо из коридора. Дрожащей, почти не слушающейся рукой она повернула ключ в замке и приоткрыла дверь.

Коридор тонул в гробовом полумраке, слабо освещенный бледными лучами луны, пробивавшимися сквозь пыльное окно в конце зала. Повинуясь необъяснимому импульсу, Алиса вышла из комнаты и медленно побрела на звук, ее босые ноги медленно переступали по холодному паркету. Полутемные коридоры сменяли друг друга, приводя ее к знакомой массивной лестнице. И тут ее взгляд упал на него — на тот самый портрет, который она впервые увидела в ночь своего прибытия.

Он пугал ее больше всего в этом поместье, даже больше, чем его хозяин. Женщина с портрета, с кожей белее мрамора и волосами цвета воронова крыла, смотрела на Алису своими бездонными глазами. И в этот раз ее взгляд казался еще более живым, более осмысленным. Алисе почудилось, что сжатые губы красавицы вот-вот разомкнутся, а в самих глазах, полных немой скорби, читается отчаянное предупреждение: «Не ходи... не ходи...».

Но ноги будто сами несли ее вперед, подчиняясь некой гипнотической силе. Ступенька за ступенькой, ледяной холод мраморных плит обжигал голые ступни, заставляя ее содрогаться. Она спускалась все ниже, а пение становилось все громче, все пронзительнее, наполняясь невыразимой мукой.

И вдруг... оно оборвалось. Резко, на самой высокой ноте, словно кому-то перекрыли горло. Тишина, наступившая вслед, была оглушительной. И тут же ее сменил шепот. Неясный, ползучий, будто полный песка и ржавчины. «Шшшшш... шшшшшш...» — раздавалось отовсюду сразу, из каждой щели, из-за каждой двери, с потолка и из-под ног. Волосы на руках Алисы встали дыбом. И сквозь этот шепот прорвался новый звук — тяжелый, металлический лязг цепей, волочащихся по каменному полу. И снова этот душераздирающий, леденящий кровь шепот: «Шшшшшш... шшшшш...»

Паника, острая, всепоглощающая и слепая, сдавила ее горло стальным обручем. Из груди вырвался сдавленный крик. Алиса развернулась и бросилась бежать, не разбирая пути, не думая ни о чем, кроме животного желания спастись. Кружевной подол сорочки развевался вокруг ее бедер. Она снова потерялась в лабиринте темных коридоров и лестниц, ее собственное прерывистое, хриплое дыхание оглушало ее, смешиваясь с бешеным стуком сердца, готового выпрыгнуть из груди. Тени сплетались в причудливые фигуры, тянулись к ней цепкими руками, а шепот и лязг, казалось, преследовали ее по пятам, настигая с каждым шагом.

И вдруг — в том самом месте, где тени сгущались до непроглядной черноты, из мрака возникли твердые, цепкие руки. Они схватили ее за плечи с такой силой, что у Алисы перехватило дыхание. Ее инерция бега сменилась полной неподвижностью, и она оказалась в опасной близости от Виктора Морта. Его тело, горячее и неумолимое, прижалось к ней, и сквозь тонкую шелковую ткань сорочки она ощутила исходящее от него тепло, которое странным образом сочеталось с ледяной прохладой его кожи.

Он смотрел на нее без тени стеснения, его темные глаза медленно рассматривали ее фигуру, будто оценивая каждую деталь. Его взгляд скользнул с округлых, обнаженных плеч на вздымающуюся в быстром дыхании грудь, едва прикрытую шелком, затем опустился к бедрам, очертания которых угадывались под тканью, и наконец — к босым ногам.

Не говоря ни слова, он притянул ее еще ближе, и Алиса с болезненной остротой почувствовала, как ее грудь прижимается к его обнаженной коже. Его рубашка была расстегнута настежь, и в лунном свете, пробивавшемся из высокого окна, обнажался мощный торс с рельефом напряженных мышц. На бледной коже его груди, прямо над сердцем, темнел старинный серебряный медальон с изображением черного ворона с распростертыми крыльями. Тот самый зловещий символ, точная копия которого была вырезана на массивной ручке дубовой входной двери.

— Решили поиграть в призрака в столь... откровенном наряде? — его голос прозвучал прямо у ее уха, низкий, с бархатистой хрипотцой, полный насмешки. Его пальцы все сильнее впивались в ее плечи, оставляя на коже следы. — Или это новая тактика отвлечь меня от оценки вашей работы? Должен признать, куда более креативная, чем ваши попытки реставрации.

— Вы все не так поняли!

— А мне, кажется, все именно так, — усмехнулся он, и в его глазах заплясали опасные искорки.

— Я слышала пение...

— Интересно. Продолжайте, — мягко произнес он, его губы почти касались ее щеки.

— Я вышла и пошла на звук, и... пение прекратилось. Потом это шипение, будто змея ползет по полу, и лязг цепей.

— У вас удивительная фантазия, Алиса. Змеи, цепи... — он покачал головой, делая вид, что разочарован. — Настоящая готическая сказка.

— Я говорю правду! — в ее голосе зазвучали слезы отчаяния и ярости.

— И я бы поверил, не окажись вы в таком виде рядом с моей комнатой. Не правда ли удобно?

— На что вы намекаете?

— На то, что, если молодая женщина бродит ночью в полупрозрачном шелке у комнаты мужчины... это кое-что означает, — его голос стал тише, но от этого еще более пронзительным.

— Это ничего не означает! Отпустите меня! — Алиса начала вырываться.

Он разжал пальцы, но его взгляд продолжал держать ее в плену, тяжелый и пронизывающий.

— Идите, Алиса, — произнес он. — И запомните — в подобном виде не стоит гулять по коридорам. Особенно ночью... В «Черных Ключах» тени иногда оживают, и не все из них безобидны.

После той ночи Алиса больше не решалась выходить в коридор после заката. Массивная дубовая дверь её комнаты всегда была заперта на ключ, который она прятала под подушку, словно этот кусок металла мог защитить от призраков, бродящих по поместью. Дни превратились в монотонный ритуал: подъем на рассвете, дорога через лабиринт коридоров в галерею и долгие часы кропотливой работы.

Один портрет — пожилого мужчины с бакенбардами — был полностью закончен. Теперь Алиса стояла перед новым вызовом: портретом мальчика лет десяти с бледным лицом и слишком взрослыми глазами. Она внимательно изучала холст, пытаясь понять структуру повреждений, когда ощутила присутствие за спиной.

Его тень упала на холст прежде, чем она услышала шаги. Алиса не обернулась, продолжая водить пальцем в сантиметре от потрескавшегося лака, будто ощупывая невидимую рану.

— Каждая картина здесь — это не история. Это призрак, — его голос был тихим, но в гробовой тишине галереи звучал оглушительно. — А искусство, как и смерть, не терпит суеты.

Холодок пробежал по её спине. Виктор Морт стоял так близко, что его дыхание касалось её затылка. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и сладким, как испорченный мёд.

— Вы будете реставрировать этот портрет, — произнёс он, и в его голосе звучала не просто команда, а нечто более глубокое.

Сердце Алисы пропустило удар. Она медленно подняла глаза и последовала за его взглядом. Там, в самом сердце галереи, висел тот самый портрет — женщины, что встречала её с холста у лестницы в первый день. Но здесь она была иной: застывшей в пол-оборота, будто застигнутой в момент опасного признания. Алые розы вплетались в её волосы цвета воронова крыла, а взгляд был холоден и таил в себе тайну, которую невозможно было разгадать.

— Кто это? — тихо спросила Алиса.

— Элис Морт, моя прабабка, — его голос приобрёл странную, почти интимную ноту.

Алиса сделала шаг ближе, внимательно разглядывая девушку. Её красота была не от мира сего — хрупкая осиная талия, готовая переломиться, волосы, впитывавшие весь свет, и глаза... Глаза, в которых читалась бездонная, опасная глубина. Они словно тянули на дно, суля сладкую погибель.

— Элис Морт, — повторил он и его голос понизился до сокровенного, исповедального шепота, в котором смешались фамильная гордость и нечто глубоко темное, унаследованное от предков. — Ее история — это причудливая смесь яркой страсти и черной, всепоглощающей одержимости. Мой прадед, Эдгар Морт, впервые увидел ее, когда судьба занесла его в Россию. Его всегда манила эта загадочная, противоречивая страна, о чем я узнал из его дневников. Он решил обзавестись здесь поместьем, отрезанным от всего мира. Так и появились «Черные Ключи».

Он сделал паузу, давая Алисе возможность впитать эту информацию. Его взгляд был прикован к лицу на портрете.

— Однажды он отправился в Петербург на торжественную церемонию — спуск на воду нового крейсера с тем самым звучным и древним именем «Аврора». И именно там, в суматохе празднества, его взгляд упал на нее. Элис Фокс. Юная англичанка, приехавшая в Россию с семьей. Ей было восемнадцать. Всего восемнадцать, а она уже сияла, как первый снег, не тронутый грязью мира, холодной и недоступной красотой. Ее благородное происхождение и эта ледяная, хрупкая прелесть вскружили Эдгару голову. Он влюбился до безумия. С первого взгляда, с первого вздоха.

Виктор замолчал, его взгляд задержался на алых, почти кровавых розах, вплетенных в волосы Элис.

— Но ее семья... Они были из тех, кого называют «новыми деньгами», буржуа, презирающие старую аристократию. Они считали род Мортов вырождающимся, отмеченным печатью проклятия. Ему отказали. Прямо заявили, что их дочь никогда не выйдет замуж за «проклятую кровь». Но Эдгар Морт не был мужчиной, который привык принимать отказы, — продолжал Виктор, и в его голосе звучал мрачное удовлетворение. — Он не стал унижаться и добиваться разрешения. Он просто... взял то, что хотел. Однажды ночью он проник через окно в ее спальню, пока все спали, и с помощью верных наемников, молчаливых и беспринципных, увез ее, словно драгоценность. Скрыл здесь, в «Черных Ключах». Через три дня они тайно обвенчались в нашей фамильной часовне. В своем дневнике Эдгард писал, что ее семья искала ее. Но Россия велика, а «Черные Ключи» были надежно спрятаны от посторонних глаз. Она же... она и сама не могла отсюда выбраться. Незнание языка, чужие обычаи, непреодолимые просторы незнакомой страны... Эдгард укрыл ее от всего мира, оставив себе одну лишь радость осознания, что она принадлежит только ему.

Его губы искривились в подобии улыбки, совершенно лишенной тепла.

— Он держал ее здесь, в этом поместье, как самую ценную и хрупкую жемчужину в своей коллекции. Боялся, что она ускользнет, как редкая бабочка, если ослабит хватку. Первые годы она практически не выходила из своих покоев. Ее окна выходили на аллею, где росли старые вязы, но Эдгар приказал поставить на них витые кованые решетки... на случай, если ей в голову придут романтические и безрассудные мысли о свободе. Эти розы... — он кивает на портрет, — их приносили ей из оранжереи каждый день. Это была ее единственная, тщательно дозированная связь с внешним миром. Ее личная, роскошная тюрьма, сотканная из красоты, тишины и одиночества.

Виктор повернулся к Алисе, и его глаза горели странным, почти одержимым огнем.

— И теперь вы, Алиса, будете возвращать к жизни ее образ. Кисть за кистью. Слой за слоем. Вы вдохнете в нее дыхание, которого ее лишили.

— И все же я не понимаю... Почему именно этот портрет? Почему сейчас? — голос Алисы дрогнул, выдавая смятение.

Виктор склонил голову, его губы тронула холодная, высокомерная усмешка.

— Потому что я так хочу. Или вы уже позволяете себе оспаривать мои распоряжения?

— Я позволяю себе понимать логику реставрации, — парировала она, пытаясь сохранить профессиональную дистанцию. — Этот портрет — один из самых сложных во всей коллекции. Состояние лака, микротрещины... Мои навыки еще...

— Ваши навыки, — резко перебил он, медленно обводя ее фигуру уничижительным взглядом, который заставил кожу гореть от стыда и чего-то еще, тревожного и запретного, — это то, что я купил. А ваша неуверенность... — он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже, в самое нутро, — лишь подтверждает, что вы боитесь ее. Так же, как боитесь темноты в коридорах... и собственного любопытства, что заставляет вас прислушиваться к ночным шёпотам, будто надеясь услышать в них ответ.

— О чём вы?.. — её голос дрогнул, сбитый с толку этим странным поворотом. — Я не понимаю вас.

— Ничего, Элис, — прошептал он, и это имя прозвучало как ласковый, но ядовитый укол. — Скоро поймёте.

— Я... Алиса, — поправила она его, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Конечно, Алиса, — его губы тронула та самая холодная, всеведущая улыбка, полная скрытого смысла и намёка на какую-то ужасную истину, известную лишь ему одному. — Как же иначе.

И, развернувшись, он бесшумно вышел из галереи, оставив её одну в компании безмолвных портретов.

Кошмар начался с едва уловимого шороха.

Алисе снилось, будто сквозь сон она слышит тихие, крадущиеся шаги у самой кровати. Кто-то невидимый бродил по комнате, его дыхание смешивалось с шелестом ткани. Во сне она пыталась крикнуть, но голос застревал в горле, а тело отказывалось повиноваться. Сквозь вуаль сна ей почудилось пение — тонкое, словно звон хрусталя, и от этого еще более жуткое. А потом знакомое: "шшшшшшшшш шшшшшшшшшш"...

Она проснулась с внезапным, болезненным вздохом, сердце колотилось как птица в клетке. Первые лучи утра едва пробивались сквозь тяжелые шторы, окрашивая комнату в серые, призрачные тона. И тогда она их увидела.

На сером полу четко выделялась цепочка грязных следов — маленьких, словно оставленных босыми ногами подростка. Они вели от самой двери к ее кровати, замирали у самого изголовья, а затем так же таинственно возвращались обратно.

Ледяной ужас сковал ее. Без мысли, без крика, Алиса сорвалась с постели и подбежала к двери. Она дернула ее — та оказалась заперта. Тогда она подбежала к своей подушке, где лежал ключ, и, дрожащими руками открыла дверь. Не помня себя, Алиса выбежала в коридор. Она бежала в сторону комнаты Виктора Морта, забыв о том, что практически раздета, что на дворе ранний час. Повернув за угол, она врезалась прямо в объятия твердой, неожиданной преграды.

Виктор Морт стоял в полумраке коридора, словно поджидал ее — темная, могущественная сила, пронизывающая саму ткань раннего утра. Его руки, сильные и уверенные, крепко обхватили ее плечи, не давая упасть, но в этом жесте читалось нечто большее, чем просто поддержка — это было заявление, притязание. На нем были лишь домашние штаны, и свет от первых лучей осеннего солнца, пробивавшийся из высокого окна, выхватывал из полумрака каждый рельеф его голого торса, каждый изгиб напряженных мышц.

Его взгляд, тяжелый, томный и безраздельно оценивающий, медленно, с мучительной неспешностью скользнул по ее растрепанным темным волосам, спустился к пухлым губам,  к тонкой шелковой сорочке, которая отчаянно мало скрывала, предательски облегая каждый изгиб. Он задержался на округлостях груди, где сквозь ткань проступали твердые очертания сосков, на тонкой талии, на соблазнительном изгибе бедер, и лишь затем, наконец, встретился с ее перепуганными, широко раскрытыми глазами. В его взгляде плясали черные демоны — голод, обладание и опасная усмешка.

— Вы обманули меня... — выдохнула она, и голос ее дрожал, смесь ярости и страха рождала в горле горький ком.

— Обманул? — он сделал стремительный шаг вперед, впечатывая ее в себя так, что тонкий шелк ее сорочки оказался ничем перед жаром его голой кожи. От этого внезапного, властного прикосновения у нее перехватило дыхание. Его ладони, горячие и шершавые, скользнули с ее плеч вниз, к ее талии, прижимая еще ближе, заставляя ее почувствовать каждый мускул его живота, каждую линию его тела, вдавливающиеся в ее мягкость. Его пальцы впились в ее бока, и она ощутила исходящий от него жар, дикий и животный, который опалял ее кожу сквозь ткань и заставлял кровь бежать быстрее, вопреки страху. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее виска, а дыхание, горячее и влажное, обожгло ее кожу, когда он прошептал: «В чем же?».

— Вы сказали, что в поместье кроме вас, меня и помощницы по хозяйству никого нет. Но сегодня ночью... ко мне в комнату кто-то приходил.

Виктор тихо рассмеялся, и этот низкий, бархатный звук, казалось, вибрировал в самом воздухе, заставляя её кожу покрыться мурашками. Его грудь, прижатая к ней, передавала эту легкую вибрацию, смутную и тревожащую.

— Забавно, — прошептал он, и его губы оказались так близко к её уху, что горячее дыхание спутало её мысли. — Может, это призрак моей прабабки наведался? Вполне в её духе — являться по ночам к прекрасным незнакомкам.

— Призраки не оставляют следы на полу, — выдохнула она, чувствуя, как учащается пульс и предательское тепло разливается по низу живота. Его руки лежали на её талии, большие пальцы медленно проводили по ткани сорочки, едва касаясь кожи. — Маленькие... грязные следы...

— Интересно, — его голос стал томным, игривым. Он отклонился назад, всего на сантиметр, чтобы встретиться с её взглядом, и его глаза были темными безднами, полными обещаний и опасности. Одна его рука скользнула с её талии вниз, ладонь легла на её бедро, тёплая и тяжёлая, заявляя права. — Мне бы хотелось взглянуть на эти следы. Но сначала... — его пальцы слегка сжали её плоть сквозь шелк, — ...кажется, нам нужно разобраться с другими следами. С теми, что ты оставляешь на мне.

— Отпустите меня! — попыталась Алиса оттолкнуть Виктора, но её ладони, упёршиеся в его обнажённую грудь, скорее напоминали трепетное прикосновение, чем отпор.

Он нехотя отступил на шаг, его руки медленно соскользнули с её бедер, будто не желая отпускать пойманную добычу.

— Ну что ж, — его голос прозвучал томно, с лёгкой насмешкой, — раз вы сегодня такая серьёзная... Пойдёмте, покажите мне эти загадочные следы. — Он сделал изящный жест рукой, приглашая её пройти вперёд, но его взгляд по-прежнему пожирал её, скользя по изгибам тела, подчёркнутым тонкой тканью сорочки. — Надеюсь, это зрелище окажется столь же... захватывающим, как ваш ночной наряд.

Когда они подошли к комнате Алисы, из нее выскользнула помощница по хозяйству. Алиса так и не узнала ее имени. Безмолвная женщина средних лет, которая как призрак двигалась по поместью. Она редко попадалась на глаза, но вот результаты ее работы всегда были видны — чистым бельем, вкусными обедами и, как сейчас, вымытыми начисто полами. Пол сиял идеальной чистотой, натертый до зеркального блеска. Никаких следов.

— Они были здесь! — вскрикнула Алиса, с отчаянием указывая на пространство у кровати. — Прямо здесь! Я не выдумываю!

— Охотно верю, что вы что-то видели, — его голос стал опасным и тихим, словно шипение змеи. — Но меня начинают терзать сомнения...

— Какие сомнения? — Алиса почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— А были ли следы вообще?.. — Он сделал шаг вперед, заставляя ее инстинктивно отступить. — Может, это лишь плод вашего воображения? Или, что еще интереснее... может, вы просто решили заманить меня в свою комнату, Алиса? Создать повод для... приватной беседы на рассвете?

Он сделал еще один решительный шаг вперед, и теперь они оказались так близко, что она могла разглядеть каждую ресницу в его темных глазах. Алиса дернулась инстинктивно назад, пока ее ноги не споткнулись об край кровати, и она не упала на простыни. Сорочка задралась, открыв взору кружевное белье и голый живот. Алиса видела, как его темные глаза снова заволокла та беспробудная чернота желания.

Он кинулся на нее, придавив своим весом. Алиса почувствовала, как у нее между ног впился его налившийся член, даже сквозь слои ткани его твердость была огненной и неумолимой. Ее собственное тело отозвалось на эту близость предательским трепетом, влажным пульсированием в самых сокровенных местах, противостоя ужасу.

— Отпустите, — вырвалось у нее, но звучало это слабо и неубедительно. В его глазах уже полыхал тот самый огонь, который одновременно пугал и притягивал, а на губах появилась та самая самодовольная, все знающая ухмылка.

Она почувствовала, как он потерся об ее промежность, и между ног стало влажно и горячо. Алиса попыталась отодвинуться, но Виктор не дал, его бедра прижали ее к матрасу.

— Отпустите, — пискнула Алиса.

— Разве не этого ты хочешь? — его голос был низким, хриплым от страсти. — Ты ведь чувствуешь меня, чувствуешь, что я хочу тебя. Отвечай.

Он вдавился в нее сильнее, и Алиса не сдержала стона.

— Чувствую...

— Хочешь меня? — он напирал, его дыхание обжигало ее ключицу.

— Отпустите... отпустите...

Алиса затрепетала, словно бабочка в паутине, ее тело выгибалось, бедра непроизвольно двигались навстречу его толчкам. Влажность между ее ног становилась все более явной, а низ живота сковывало жгучее желание.

— На этот раз... отпущу, — прошептал он, и его дыхание обожгло ее кожу. Его пальцы разжались, и он соскочил с кровати на пол, продолжая держать ее в плену своего взгляда. — Но запомни... Я не люблю, когда со мной играют. А теперь — за работу, Алиса. У тебя есть портрет, который ждет твоего прикосновения. И, пожалуйста, оденься как следует. Твой нынешний вид... отвлекает. Сильно отвлекает.

Его взгляд скользнул вниз, к явному, неприличному бугру, искажавшему ткань его штанов. Натянутый материал лишь подчеркивал размер и напряженность его члена, яростно пульсирующего в тесных штанах. Алиса, повинуясь какому-то гипнотическому притяжению, проследила за его взглядом. Волна жгучего стыда и чего-то острого, щекочущего, залила ее лицо алым румянцем.

Виктор усмехнулся — низко, глубоко, с торжествующим пониманием. Эта ухмылка говорила громче любых слов: он видел ее замешательство, видел вспыхнувший в ней отклик и знал, какая власть у него над ней в этот миг.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь. Алиса закрыла глаза. Все ее тело пылало. Между ног невыносимо пекло, и низ живота сковывала тугая, ноющая пустота, требующая наполнения. С ужасом, перемешанным со странным, запретным волнением, она осознала, что их опасный, двусмысленный танец только начинается. И следующая встреча, чувствовала она, закончится не отступлением, а поглощением.