Поместье "Чистая кровь"

Пролог

В последние недели Леда всё чаще чувствовала на себе чужой взгляд. Беспристрастный, алчный, так хищник смотрит на добычу, примериваясь, стоит ли она того, чтобы тратить на неё силы.

Опытный хищник, опасный для молодой лани.

Леда всегда чувствовала такие вещи. И многие другие, о которых говорить стыдно. Например, она пусть и не сразу, но поняла, что на неё смотрит мужчина. И не для того, чтобы под юбку залезть, тут дело иное, тёмное.

Как раз осень подкралась в их долине. А с наступлением осени просыпается Тьма, живущая в Замке на Горе.

Скоро настанет время Жатвы, но опять уведут тех, кто сильной магией владеют. Про Замок на Горе говорили всякое, но оттуда ни одна девица не вернулась к родителям. Однако жители посёлка смирялись с судьбой — пока стоит Замок на Горе, пока есть у него Хозяин, то долина и земли рядом очищены от болезней и ранних смертей по недогляду.

А то, что раз в семь лет девиц уводят, так на то воля Создателя.

— Как тебя зовут? — голос у говорившего был низкий, холодный.

Леда обернулась и чуть не выронила корзину, в которую ягоды в лесу собирала.

Появившийся на поляне мужчина был один. Он казался выше всех тех, кто жил в посёлке Леды. И сильнее. А ещё от него веяло той властью, чтобы учуять которую  необязательно заглядывать под капюшон, надвинутый на лицо.

— Леда Аполетт, господин.

— И сколько тебе лет? — спросил он с лёгким снисхождением в голосе. Усталостью.

Леда сразу подумала, что для него неважен ответю Молодая — самое главное.

— Девятнадцать, господин.

Леда робела, но виду старалась не показать. Так вот кто за ней наблюдал! Когда осень раскрывает тайны, то воздух вокруг становится прозрачнее.

Леда стояла, не смея поднять глаз на говорившего. Он явно нездешний, но и не совсем чужой. От него пахло дорогими духами и влажной прелой листвой, человеческим разочарованием и усталостью. А ещё кровью. Человеческой.

— Ты любишь красные ягоды?

Рука в перчатке, узкая, тонкая, коснулась её ладони. Леда и моргнуть не успела, как незнакомец оказался рядом.

Подавила желание отдёрнуть свою руку: хоть она и почти благородная, а у отца в доме все работали. А руки от работы портятся, пришлый же явно был из тех, кто на Горе живёт, красавиц писанных видит, так её мать рассказывала о житье в Замке, где никогда не бывала.

Но Леда чувствовала: знает её мать про то житьё. Угадывает правду о красавицах столичных с лицами бледными, глазами горящими. И о хозяине, кто вот точно, как пришлый, смотрящий на неё пристально, выглядит.

— Люблю, господин.

Разочаровывать незнакомца не хотелось. Казалось, что она отвечает урок строгому учителю, хотелось заслужить похвалу, а зачем, сама не ведала, но держала спину прямо, подбородок чуть вниз, глаза вдолу.

А потом девичье озорство, невесть откуда взявшееся, — хотелось понравиться —  взяло верх, решилась и посмотрела ему в лицо, по-прежнему скрытое капюшоном.

Темноволосый и статный незнакомец с «породистым» лицом.

Нет, раньше они не встречались.

Но трепет всё не отпускал. Это как чувство, что происходит знаковая встреча, и Леда стоит на пороге чего-то столь великого, что ей, мелкой, и не обозреть замысла.

— Что в тебе необычного? Только не скрывай, отвечай!

Леда задрожала. Земля уже остывает ночами, сквозь туфли ноги стынут.

Леда всегда была мерзлячкой. И «бледной молью», как за глаза парни дразнили.

Волосы светлые, ресницы и брови тоже, кожа бледная, и солнце её никогда не золотит.

— Я не знаю, господин.

— Врёшь.

Возражать расхотелось. Таким, как незнакомец, возражать опасно.

Но жуть как хотелось поднять глаза и рассмотреть его хорошенько. Говорившего.

— И знак у тебя есть на теле?

Леда чуть было не спросила, откуда незнакомцу известно о её родимом пятне?

Это дурной знак, повитуха матери сразу так и сказала. И отец велел скрывать: никто замуж не возьмёт. И повитухе тогда богатые дары заслали, да потом она и сама из их мест уехала.

— Знаю, что есть. Я нашёл тебя, Леда Аполетт. Ты достанешься моему дому.

И вздохнул так тяжко, будто и сам был не рад. А ей сделалось горько: почему огорчён, девушка она справная, статная, в мать пошла.

Леда лишь задрожала сильнее, но корзины не выронила. Отец накажет. И разговор с незнакомцем лучше оставить втайне.

А всё-таки отчего он расстроился? Леде стало по-детски обидно, как тогда, когда не удавалось заслужить одобрение отца. Почти никогда не удавалось, он её будто не замечал, сестре младшей отдавал любовь и внимание. Насколько мог.

Вдруг это всего лишь осенний лесной дух, неприкаянный, заблудившийся здесь много лет назад, когда деревья были толще, а ручей шире?

Задумалась она, а когда очнулась, то незнакомца уже и след простыл. Но запах его остался. Ниткой вился по поляне и терялся меж тех стройных сосенок, стоявших будто три сестры, сцепившие лапы-руки.

Сосны в их краях редкость, а тут сразу три!

Леда поспешила вернуться домой засветло.
И никому о встрече той не рассказала, словно на уста заговор молчания накинули. А спустя пару дней, уже и сама не была уверена, что встреча эта ей не приснилась.

Не выдумалась.

Все подруги в посёлке просватаны давно, а она одна осталась. Не обещанной. Хотя сердечная привязанность имелась, но сейчас ей показалось, что всё это так, пустяки. Баловство девичье.

А тут сразу обещание взять в дом. В дом невенчанных не берут.

Только кто верит обещаниям незнакомцев, встреченных в лесу? Слабоумные или ведьмы. Леда не была ни той ни другой, но отчего-то поняла, что скоро всё изменится.

Такие встречи не каждому по судьбе выпадают. Не каждому счастье приносят.

Осень, вообще, пора несчастливая. Трудная.

Порой одной осени хватит, чтобы целую жизнь поменять. Всего одной.

— Ты выходишь замуж после Жатвы!

Слова обрадовали Леду. Да что там говорить, привели в восторг!

Шутка ли, строгий отец вдруг подобрел настолько, что отдавал её за Арчи. И пусть тот всего лишь помощник кузнечных дел мастера, совсем скоро сможет и сам подменять строгого учителя!

А там и до кузни недалеко. В соседнем поселении им место найдётся. Или в этом, если мастер Грин позволит. А он позволит, куда денется: Арчи пусть и незаконнорождённый, но сын приказчика.

Вспомнилась всреча в лесу. Как лёгкое сожаление, как несбыточная мечта. Невыполненное обещание.

И забылось. Мало взрослые мужчины обещают девушке!

— Ты выходишь замуж, Леда, и не смей возражать! Кормить тебя далее не собираюсь, и так уже двадцатая весна пошла, от людей стыдно, так и оправдывайся, уж не порченная ли!

— Да, отец.

В семье спорить с отцом не моги: вмиг поколотит. Но не сильно, так, для порядку.

— И не хочешь узнать, кто просватал?

— Никто, батюшка, не засылал сватов, меня бы позвали, — Леда была несдержанна на язык, знала за собой грех, но не особо в нём каялась, просто потому что раз немного косоглаза, то всё прочее простится.

Родимое пятно на животе в виде полумесяца тоже не прибавляло ей цену в глазах потенциальных женихов, если бы они о нём прознали.

— Время нынче подходит неспокойное, сейчас Жатва пройдёт, там и сладим как у людей, — отец, дородный и широкобородый мужчина, такой мощный, что быка в молодости мог завалить одним ударом в лоб, тяжело опустился на табурет, но дочери сесть не предложил.

Мать и младшая сестра с любопытством прислушивались к их разговору в соседней комнате, делая вид, что заняты шитьём, но Леда чувствовала их волнение.

Оно похлопывало её по спине, проводило холодными пальцами по шее, добираясь до светлых локонов, и ерошила их так, что голова чесалась. А потянуться к волосам не смей: плеть у отца толстая, следов не оставит, но больно станет. И унизительно.

— Я что сказать хотел, позабыл уже, — отец был взволнован, это знак не то чтобы недобрый, скорее непонятный. Нраву он был крутого, но отходчивого, разговоры долгие не любил, да и с бабами какой толк разговаривать?! — А, так вот оно что. Ты не серчай на меня, коли что не так было.

Он посмотрел на Леду глазами тёмными, как уголья, и у неё сердце в пятки ушло. Упало и укатилось под лавку.

— Я не сержусь, батюшка, мне на вас не за что сердиться.

— Верно говоришь, будет с тебя хорошая жена, я так Эшельду и сказал. А про пятно на брюхе пока не сказывай, замажь, мать подскажет средство…

Дальнейшего Леда не слышала. Осела как лист по осени и приложилась головой. В нос ударил запах влажных досок и крови.

Вспомнилось обещание, данное незнакомцем из лесу. И запах его припомнился.

С этого запаха всё и началось. А как закончится, она не ведала. Ведать — занятие тёмное, у Леды своих неугодных Богу дарований хватало.
***

— Ничего, дочка! Сладится, как-нибудь.

Очнулась она уже в кровати. Собственной, запах которой помнила с малолетства.

Свежее бельё с оттенком лаванды и полевых цветов — мама умела навести иллюзию на всё, к чему прикладывала душу.

— Я не хочу как-нибудь, — и упрямо поджала губы.

Знала, что маме её упрямство не нравится, изводит беднягу, наполняет слезами выцветшие до срока глаза, но ничего с собой поделать не могла. Порченная, одним словом.

— Эшельд глуп и стар. И у него бородавка на верхней губе.

— Ему чуть за сорок, это не старость, — голос у мамы, некогда бывшей красавицей с осанкой благородной, походкой плавной, шеей длинной и изящной, тоже выцвел.

Леда и не заметила, когда произошли эти перемены. Помнила её красавицей, перед гордым взглядом которой и отец робел, а потом что-то случилось, что-то обыденное, и всё поменялось.

Наверное, Леда просто выросла настолько, чтобы понимать порядок вещей. Женщина никто в этом мире без заступника.

Без мужа, который будет достаточно умён, чтобы ценить спутницу, и достаточно глуп, чтобы не видеть, как она тоскует по другому.

Которому не нужна более.

— Он зажиточен, отец не хочет, чтобы ты нуждалась.

— И я его не полюблю.

— Сладится, — кивнула мама, и к ней вернулась надменная холодность, которую Леда так любила в ней.

В такие моменты она казалась ей пусть не принцессой, но тайной леди, сбежавшей от постылого жениха.

Или она где-то это слышала. Или видела в уголках грустных глаз матери, в её морщинках-лучиках таился какой-то печальный секрет. Но мама молчала и крепче поджимала губы, когда Леда спрашивала о её девичестве.

Может, и правда, был неудачный побег? А это мысль!

— И когда мне предстоит лечь в могилу живой?

— Замолчи, беду накличешь!

Леде надо было оценить, сколько у неё осталось времени. Время может быть союзником, но так легко превращается во врага!

— После Жатвы. Не верится даже, что почти семь лет прошло…

Мама замолчала, и Леда, привставшая было на локтях, снова опустилась на подушки.

Пусть подумают, что ей плохо, но причина была не только в этом: память услужливо подбрасывала дровишек в костёр совести. Семь лет назад, она ещё девчонкой была, забрали в Замок на Горе родного дядю. Брата матери.

Молодого. Он свистульки делал да детворе раздавал, умишком был слабый, лет двадцать с небольшим, а как подросток в камешки на берегу речки играл, прыгал да бегал с утра до ночи.

Лошадь в детстве чуть не пришибла, вот умишком и не вышел, да красотой взял. Девки на него заглядывались, но он не по этой части был. Ребёнком и остался.

— Да, быстро пролетело время.

Леда не хотела вспоминать его крики, когда понял безумный, что его выбрали и забирают навсегда. А за что выбрали, никому не ведомо.

Но мать вспоминать о Патрике любила, приходилось погружаться в её воспоминания, пахнущие тиной и болотными ягодами. Неизбытой, невысказанной любовью и щемящей тоской.

Не только по долгу слушала Леда, но и по выгоде: мама становилась податливой, словно глина. Можно было выпросить сладость или что получше: если сильно захочет, мама покажет картинки из альбома. Того, что в приданое привезла.

Под её рукой картинки оживали. Корабли плыли, солдаты чеканили шаг и дружно распевали песню на незнакомом языке, а кусты за кладбищенской оградой шелестели и шептались: «Ничто не вечно».

— Сегодня не вставай, я отца уговорю, — прошептала она, поцеловав затихшую Леду в лоб.

И вышла, шелестя нижними юбками, на которые никогда не жалела ткани. Отец ворчал, что это затратно, неразумно, кому втемяшится в голову блажь — на нижние юбки тратить монет больше, чем на верхнюю. Но позволял.

Он маме многое позволял, Леда не знала, почто так, но чувствовала тайну, в которую носа совать не следует.

Жизнь состоит из подобных тайн, со своими бы сладить! К примеру, Леда иногда видела мир ржаво-чёрным, и людей в нём такими же, пульсирующими, как скоро сгоревшие свечи.

— Я к вечеру поднимусь, — промолвила она и повернулась на другой бок, слушая удаляющиеся шаги в коридоре. В доме так заведено: делай полезное для всех, коли хочешь, чтобы кто-то сделал приятное тебе.

Это правильно. Труд облагораживает. И спасает. Сегодня в ночь Леда попросится провести ночь в курятнике. Ночь нынче такая, что заклич на несушек делать можно, на охрану всего курятника, чтобы лисы за версту обходили.

У Леды простые вещи получались лучше, чем шитьё или взбивание перин. Вне дома её магия обретала смысл и цель, а сегодня ночью цель будет несколько иной: увидеться с Арчи.

Главное — чтобы пришёл. О скором браке косоглазой Апполет с дома на окраине, в котором слуги не задерживаются несмотря на приличное жалование, с Эшельдом — аптекарских дел мастером, уже вся округа растрепала!

«Никогда не женился, а теперь бирюк решился».

Да Арчи не из пугливых. Для неё луну с неба достанет.

Придёт, а она пока план обдумает. Как бы хорошо ни было здесь, а пришла пора покидать родительский дом! И лучше это сделать об руку с тем, кто нравится, а не кто постыл.

Сладится, мама права. Но так сладится, как Леда решит.

Судьбу решают отважные. И безрассудные.

Снова некстати вспомнился незнакомец из лесу, но Леда отогнала видение — взгляд из-под капюшона пробирал до мурашек. Делал Леду податливой, покорной. Хрупкой.

А хрупкой она быть не желала. Хрупкие бьются об лёд чужого решения. И равнодушия.

Она будет принадлежать тому, кого выберет. А не тому, кто выбрал её.

Роджер Хеллс

Он давно выбрал её, свою женщину, да выбрал не на год, а на долгие десятилетия.

Их последнюю встречу Роджер помнил хорошо. У кровососов, как презрительно называли его племя маги, память цепкая.

Особенно на женщин, потому что от них зависит продолжение рода.

А в роду древних рыцарей крови и так осталось мало мужей.

— И на этом основании я должна ответить согласием на твоё предложение руки и сердца, Роджер? — смеялась Мелинда, и в её фиалковых глазах зажигались кровавые сполохи.

Чистокровным девам дозволено выбирать.

— Тебе пора сделать выбор, — мягко напомнил он.

Разговор происходил в родовом замке семейства Конаки в их огромной гостиной, украшенной кроваво-красными тонами, как то предписывал Кодекс. Столичные князья, они всегда считали себя элитой даже среди чистокровных.

Но время разрушительно даже для вампиров. Живое, пусть и такое, рождено однажды, чтобы умереть, а смерть женщины начинается задолго до того, как навсегда закроются её глаза.

Мелинда была ослепительно красива, величественная, высокомерна, окружена поклонниками, но Роджер никогда не был тем, кого можно безнаказанно заставлять ждать простого ответа.

— Отец не торопит меня.

Затаилась, сейчас начнёт оправдываться, а в уголках глаз притаился страх. Мольба пощадить.

— Сколько тебе исполнилось? Пятьдесят два?

Удар нанесён. Она вся вспыхнула, приосанилась, села в кресле, как королева.

— Для нас это не возраст! И даже если мне исполнится сто лет, я не стану торопиться стать хозяйкой твоего Поместья в глуши мира!

Верно, но с оговоркой. Пятьдесят два для вампирши как двадцать семь для обычной девы. Может, двадцать пять, но не восемнадцать же!

— Когда тебе исполнится сто лет, Мелинда, я тебя уже об этом не попрошу.

Встал, наклонился к её руке и поцеловал на прощание.

Мелинда улыбалась.

— А как твои родители, Роджер?

— Путешествуют. Я о них знаю мало.

— Значит, Поместье опять осталось без хозяйки. Какая жалость!

— Не осталось, я бы не был здесь. Но ты права, скоро дева отправится к вашим.

Мелинда самолично отправилась проводить его. Вышла в просторный холл, сложила руки на груди, откинула тёмные роскошные волосы, которые вопреки традиции носила распущенными, и спросила с ядовитой улыбкой:

— И где ты собираешься брать новую хозяйку для своего дома? Только не говори, что у тебя полно кандидаток!

— Не полно, Мелинда, придётся поискать, но полукровка всегда найдётся. А ты пока подумай, Мелинда, над моим предложением.

— Подумаю.

Их руки соприкоснулись. Она подала ему трость и шляпу, а он схватил её в объятия, не стесняясь дворецкого. И легонько поцеловал в губы.

— Я буду писать тебе, — обещалась она.

Мелинда будет. Не только потому, что вампиры всегда выполняют обещания, но и потому, что любила дразнить. И не давать забыть о себе.

— Когда решишься ответить «да», приезжай сама!

— Когда решусь — приеду, Роджер! Не раньше. А ты сам приезжай, может, уговоришь меня, — она высвободилась из его объятий и продолжила улыбаться.

В глазах чистокровных особая магия крови. Они могут завораживать даже себе подобных, но Роджер умел владеть собой. И вовремя отпускать насланный морок.

— Я устрою в твою честь настоящий бал.

— И твоя временная хозяйка будет на нём?

Далась ей эта временная! Сама знает ответ, дразнит! Хочет услышать, что она важнее всех временных. Важнее, потому что это она. Его трофей, за которым Роджер охотился уже лет пять-семь.

И даже добился определённых успехов. Взял штурмом её спальню. Впрочем, Мелинда сама выбирала любовников. Никогда не знаешь, сколько их у неё было. Одновременно.

— Будет, Мелинда. Я люблю свежую кровь.

Побледнела и закусила губу.

— И запах куриного помёта, — фыркнула напоследок. — Ваши полукровки только и годны, что за скотиной и курами ходить!

Роджер не ответил. Всё так, у них в долине не столица, но полукровки крепкие,  выносливые. А Поместье силы тянет со своей хозяйки.

Если та не чистокровная и не полукровка в первом поколении. Но таких Роджер у себя давно не встречал. Заезжие вампиры в их краях редкость, приходилось довольствоваться тем наследием, что осталось после Третьего набега, случившегося лет пятьдесят назад, когда он был ещё ребёнком.

Кодекс время от времени разрешал визиты чистокровных в отдалённые уголки королевства, чтобы прорастить новое семя. И всё же полукровок с каждым десятилетием оставалось слишком мало.

Времена нынче иные. Тут и полукровками с руками, пахнущими куриным помётом, брезговать не будешь. Тем более ему просто нужна временная хозяйка Поместье, чтобы можно было отлучиться по делам. Любовным или иным.

Пока Мелинда не даст согласие стать его женой. Тогда всё изменится.

Навсегда.

И больше никаких куриц! Дались эти курицы!

Перед глазами ещё долго было хохочущее дерзкое лицо Мелинды Конаки. А потом стало забываться.

Приходилось смотреть на портрет, что он хранил в столе.

Поместье не терпело на своих стенах портретов людей или вампиров, не имевших к нему отношения. Пока не имевших.

Но скоро всё изменится.

Надо только найти новую временную хозяйку. Даже пахнущую курами!

С курицами Леда обычно справлялась без проблем. А они с нею не ладили совсем.

Увидев, как она входит в курятник, принимались квохтать на разные лады, пользуясь тем, что звериного языка эта долговязая девица не понимала.

Сестра — другое дело, да в семье было заведено, что каждый должен был делать всё сам, без помощников.

Но в этот раз всё случилось с точностью наоборот.

Куры притихли по жёрдочкам и насестам, только зыркали и переглядывались, как товарки на базаре, завидевшие чужачку. Петух, до того важно выхаживающий туда-сюда, вытягивающий ноги, чтобы шпоры показать, и тот метнулся в угол и испуганно затих. Не шелохнулся.

— Лисом пахнет, вот и не воображайте, — голос Леды получился тихим. Она прокашлялась и произнесла громче: — Я ему сейчас задам, как на капкан мой натолкнётся, так и завоет вам на радость. И другим накажет, чтобы не шастали.

С курицами надо разговаривать на смеси детского лепета с местным наречием, о котором только старожилы, вросшие в скамейки вместе со своими клюками, помнили. И Леда.

Она вообще гордилась своей способностью всё подмечать, к каждому подход найти. С курами, правда, часто осечки выходили.

На то они и куры, потому что дуры!

— Что притихли? Все ли на месте?

Куры молчали. Одна самая старая в углу квохнула скорее растеряно, чем сердито, и тоже замолчала.

Вот там за перегородкой было уже утиное царство, ныне занимаемое парой гусаков и пятью гусынями. И там было тихо, как в склепе. Леда уже испугалась, что опоздала, и лисы всех перетаскали, но прошла кругом, носком туфли взъерошила солому, обычно это вызывало у птиц недовольство, но не сейчас.

Куры, конечно, заворчали, даже взвизгнули, когда Леда у них перо из брюха выдирала для заклича, но всё не так громко, как в прошлый раз. Там такой визг поднялся, что лисы сами сбежали в леса!

— А и ладно вам, — Леда снизошла даже до того, чтобы лично проверить пару куриц.

Легонько сжала одну с боков, приподняла, та печально посмотрела, склонив голову, и вдохнула по-человечьи. И к привычному запаху птичника добавился кисловатый такой, как у неспелой ягоды.

Яйца были в порядке, и то ладно! Беды, стало быть, не случилось, если не считать того, что Леда наступила в помёт. А мать так и скажет: «Нечего в туфлях в птичнике красоваться!» И права окажется, но Леде не хотелось предстать перед тайным суженым в облике служанки.

Мама учила дочерей не забывать, какой они крови. Особенно она, Леда! Материнский род стариный, но проклятый, почти в каждом поколении есть тот, чей разум затуманен несчастьем.

Леда понимала, что её магия могла бы быть сильнее в несколько раз, но после того случая, в детстве, когда мир вдруг впервые стал ржаво-красным, и она услышала дыхание и биение сердец людей, почувствовала их страха, поняла, что может управлять ими, зареклась. И мать всё поняла. Сводила к бабке-травнице, та умыла девочку десяти лет, да и научила, как силцу прятать.

— Будешь неуклюжа, не больно красива, не слишком удачлива да жива. Тёмные силы, дитя, прятать надо, чтобы самому считать, что их нет. И не было, поняла? Никогда не было!

Леда сегодня чаще, чем за последние годы, думала об этом, когда, присев на корточки в каждом углу птичника, мазала стены берёзовым дёгтем, смешанным с мёдом и перьями. У самого пола.

И соломой притирала, размазывая нанесённые знаки так, чтобы впечатать их навсегда в стены.

Навсегда не выходило, хватало месяцев на пять, да и то победа!

Работать в тишине, прерываемой дыханием, не то собственным, не то птичьим, или того, кто всегда незримо стоит за плечом каждого человека, дело сложное. Слова заклича путаются в голове, будто в неё стучится другая мысль, более важная.

— Леда! — голос Арчи был почти мелодичен, да и сам он считался не от мира сего, даром что кузнеца подмастерье, Леде всегда казалось, что его стезя в ином.

Например, ковать не мечи и топоры, обод колеса или детали карет, а тончайшее кружево рисунка ворот, лить статуи для фонтанов, хотя Леда и не представляла, что надо для такой работы, кроме желания и глыбы металла.

— Арчи!

Работа была закончена, красно-рыжий лис представлен во всей красе, равно как и его бурые собратья, а Леда всё сидела на корточках.

— Ты слышал?

— Слышал.

Он присел рядом на солому и погладил Леду по волосам. Эта ласка вдруг показалась ей чужой, сворованной у другой.

Но пока ещё нет этой другой. Непонятно, будет ли скоро, от её Арчи, мужчины мощного, но с лицом ребёнка, не потерявшего способности удивляться чудесам, пахло кислым молоком и лунными мечтами.

— Молчишь?

— Жду, что скажешь.

Он всегда был таким… вдумчивым. Скупым на слова и ласки.

— Надо бежать!

Леда поджала губы, будто ожидала выслушать отповедь, что всё это чистое безумие. Да так и было, но что с того!

—  Я не хочу быть женой другого. Жить с другим, видеть тебя и делать вид, что между нами ничего не было. И знать, что уже ничего не будет. Смотреть на тебя и представлять, какие  могли у нас родиться дети, как ты бы пил со мной чай на веранде по вечерам.

Леда говорила, изводя себя ещё больше, и уже готова была заплакать. Арчи был рядом, от него пахло приятным родным запахом, она была готова вдыхать его, вбирать в себя, а мир тем временем становился ещё ярче. И спокойнее, чище, как внутри хрустального шара гадалки.

Её возлюбленный пах кровью, потом и мечтами, ради которых был готов проливать первое и второе.

Арчи обнял её и погладил по спине.

— Тише ты, — одёрнула она его, почувствовав, что поглаживания переходят в ласки другого свойства. — Надо бежать, ты слышишь?

— Слушаю, говори, я тебя готов слушать всю ночь напролёт.

— Ночь напролёт нельзя, — вздохнула она с лёгким сожалением и вынырнула рыбкой. — Через неделю Жатва, а потом будет праздник в честь отборщиков Замка на Горе, тогда и ускользнём. Отец напьётся, мать будет плакать и вздыхать, а сестра мне не помеха.

— И куда побежим?

— Не знаю, сам решай. Ты мужчина, ты и решай, — Леда улыбнулась, склонив голову набок, знала, что против такой улыбки Арчи не устоит. Неплохо бы и напомнить ему, что он должен думать о таком. Она предложила, а уж Арчи пусть о мелочах тревожится.

Леду так и подмывало, самой всё распланировать, да только она никому не нянька. Обидно даже будет, если и дальше на себе мужа потащит. Нет, такого не надо!

— Хорошо, потолкую кое с кем, — протянул Арчи, почёсывая затылок. И снова обнял её, грозя завалить на грязный пол.

Леда вдруг увидела себя со стороны: вот она вся разодетая, лежит в одной рубашке винного цвета, чьи рукава расшиты золотыми нитями, лежит на спине и прислушивается, не идёт ли мужчина. Придёт, он обещал, значит, придёт…

Вздохнула и провела рукой перед глазами, отклоняя морок. Созрела для замужества, так говорят слуги.

— Ну и славно, мне пора. И тебе, — Леда проворно вскочила на ноги.

Близость возлюбленного будила фантазии, о которых лучше до поры до времени позабыть. Полная Луна так действует, не иначе.

Только Арчи хотел снова поймать её в объятия, как Леда увернулась и со смехом убежала в дом. Если спросят, почему весела, скажет, что попробовала черешневой наливки в подвале. Поругают и забудут.

Леда юркнула в свою комнату наверху и перевела дух. Сделалось как-то грустно, тоскливо. Вот она сейчас смотрит по сторонам и видит стол у окна, за которым нарисовала свои первые рисунки лунных фей, кровать, на которой когда-то боялась спать одна, даже няню просила посидеть, пока не заснёт, а мама ругала, говоря, что дочь должна быть с малолетства сильной. И всего этого скоро не станет.

Будет ли она вспоминать? Жалеть? Наверное, нет. Они с Арчи обвенчаются в ближайшей церкви в день побега, так надо условиться, а потом сбегут. Потому как отец её и брюхатую замуж за старого Эшельда выдаст. Взял же сам её мать в положении, не поморщился.

Не побрезговал чужой кровью, зревшей во чреве невесты.

Есть вещи на свете почище чести девицы. Например, деньги. И страсть напополам с жаждой власти.

Мать хотя бы узнала любовь до замужества, потому что в браке любви у неё было мало. Леда была в этом уверена.

И повторить её судьбу не хотела.

— Леда, ты не капли не волнуешься? А вдруг тебя изберут сегодня? То-то старый жених в могилу и сойдёт!

— Не выберут.

Сестра вертелась перед зеркалом, мешая старшей посмотреть на себя и накрасить губы светло-розовым воском, чтобы казались ярче и полнее. Леда была худой, даже костлявой от природы, вся в мать, да ещё и светловолосой, так что без румян и воска для губ, казалась белым листом.

Мама часто утешала — зато ты теперь, как все. Не отличишь. А без сильной магии жить легче. Среди людей.

Мама целовала Леду, гладила по голове и щедро делилась косметикой, привозимой аптекарем по специальному заказу из окружного города.

А там, говорят, такие дамские штучки с самой столицы возят. Леда хотела бы побывать в столице, но мечталось об этом нечасто, да и не мечты это вовсе, в грёзы, которым вряд ли суждено сбыться.

Селенье у них зажиточное, крепкое, большое, за день обойти бы, но всё же не город. До столицы им как до моря, никогда не добраться. И незачем.

Особенно ей, Леде. Она запечатала в себе тёмные силы, но всегда знала, что они внутри. Ждут своего часа.

Не дождуться!

— Почему ты так уверена? А вдруг?

Сестра не унималась.

Смотрела иногда на Леду как-то странно, с прищуром. Видела что? Вряд ли.

А всё же Леда порой чувствовала змею на груди. Особенно когда нервничала, вот как сейчас, он так и нашёптывал: «Отпусти меня на волю. Я помогу».

Шипела дьявольская змея. Точь-в-точь как та, что первородную женщину соблазнила, помогла из райских кущь изгнать.

Нет, тут Леда себе поблажки не даст.

— Они выбирают тех, кто помоложе. Лет шестнадцати. Это из девиц, мужчин, тех всяких берут. Я для них старовата, да и обычная я.

Как ни говорю, что обычная, а всё не верится. 1Лжёшь, ва глаза свои посмотри», —шептала змея.

— И никто не вернулся, странно, да? Куда они деваются из замка? Неужели из всех девиц кровь выпускают, а хозяин в ней купается, чтобы молодость сохранить?

— Глупости всё! — оборвала её Леда.

Сказки. Не каждой верить можно.

И как ни старалась развеселить Веру, та Леду не слушала.

Сестра сделалась понурой. Она вдруг подумала, что в следующий раз могут избрать и её.

Леде был знаком этот страх, с ним жили все в округе,  а сейчас он ушёл, потому что замужняя дама для Жатвы не подходит. Раз Создатель решил, что быть ей женой Арчи, ничего не случится.

Но сестру подбодрить не грех.

— Говорят, письма первое время приходят. А потом, им просто неинтересно писать родне, с которой больше не свидятся.

— Ты, действительно, считаешь, что они живут где-то себе?

Вера подняла голову и посмотрела ей в лицо. Леда улыбнулась и заверила, что именно так и считает.

Чувствует.

О Замке на Горе говорили много, да всё неправда. Мол, живут там сильные маги, лет двести как живут, не стареют, не болеют, не умирают, берут себе слуг из людей, потому как оберегают эту землю от несчастий и мора. И то верно, когда лёгочная кровохлёбка свирепствовала в округе, в близлежащих селеньях никто не заразился.

А больные к ним захаживали. Умирали на улицах, покрываясь струпьями, но староста быстро распорядился убрать тела, а куда, никто не интересовался.

— Добро бы ещё красивых брали, а то всяких, — сестра в свои четырнадцать была эгоистично-любопытна. Знала, что ей не придётся стоять в шеренге тех, кто предназначен на отбор.  Через семь лет ей стукнет двадцать один, она будет давно замужем. Да и возраст для Жатвы не подходящий.

— Отец за тебя старосте заплатил, — Вера сжала руку Леды и отошла прочь к дверям. — Поставят в конец, заслонят, когда Отборщик идти будет. Не выберут, и идти тебе вскоре за старого Эшельда!

Залилась смехом и, показав Леде язык, бросилась прочь из гостиной. Что ж, Леде тоже будет её не хватать. Знала бы сестра, что уже сегодня они видятся в последний раз, бросилась бы в объятия со слезами!

Но так и лучше, Леда сантименты не жаловала. Мать приучила быть сдержанной, лишнего внимания к себе не привлекать, только отчего-то её наука сестре в прок не пошла. Ну да у каждого свой путь!

Иногда хорошо, что не знаешь, чем закончится та дорога, которую выбираешь.

И которая выбирает тебя.

«Ты достанешься моему дому», — услышала она как наяву шёпот мужчины из леса и оглянулась. Почудилось, что это он сам встал за спиной, до шее рукой в бархатной чёрной перчатки дотронулся.

«Достанешься, Леда Аполетт».

И змея в груди подняла голову, потянулась за лаской, раздвоенный язычок высунула.

Леда перекрестилась и от греха подальше ещё раз прочитала заклинание, которое знала наизусть. Теперь точно в ней ничего необычного не осталось.

Ничего. А обычные замку на горе неинтересны.

— Всемилостивый Создатель, убереги от неведомой смерти и невыбранного нами пути! — шептала рядом с Ледой соседка по улице, Сюсанна Прис.

Невысокого росточка, смуглая, темноглазая, с родинкой на щеке и следом от ожога на подбородке.

Леда до сих пор удивлялась, как соседка дожила до семнадцати лет: хворала в детстве так часто, падучей страдала, даже однажды на себя кипяток вылила, да местная лекарка выходила. И что-то говорила насчёт предназначения.

Леда предназначениям не верила, и всё тут.

Но пахнуть после болезни Сюсанна стала иначе: болотными травами и туманом. А ещё неуверенностью, страхом.

Такой появляется у людей, мимо которых смерть прошла, задела полой чёрного балахона, да и ушла до сроку.

Но вернётся в любой момент.

«Не бойся, не выберут нас!», — так и подмывало ущипнуть её за локоть, но привлекать к себе внимания ни к чему.

Сюсанна добрая, верит знакам, каждому встречному верит, сама вскоре убедится, что беда миновала.

Леда не смела оглянуться, потому что церемония началась. Она проходила в храме, выстроенных в ряд девиц показывали Отборщику под самый конец Жатвы.

В храме было тихо и пахло свечами, ладаном, молитвами, осевшими на восковых огарках и окладах икон.

И птицами.

Воронами, должно быть, они часто селятся под куполом, их никто не гонит, даже когда гадят на головы прихожан. Святой мученик терпел и не такое, а птицы — создания божьи, они его воле подчиняются.

Как знахарка не старалась, а вытравить из Леды способность чуять запахи и слышать странности раньше, чем это поймут остальные, обычные, не получилось.

— Ты и ты, — Отборщик в этот раз был неказистым высоким мужчиной с неприметной серой внешностью и одеждой.

Он уже раза три быстро прошёл туда и обратно вдоль ряда девиц, опустивших глаза и трепещущих при звуках его шагов, а всё не делал выбора.

Поигрывал кнутом, сжатым в руке, будто не живые души отбирал, а кобыл. Забрать могли троих, это самая малость, или семерых, это уже много, значит, в следующий раз Жатва не коснётся девушек.

В прошлый раз увели четверых. Красивых и статных.

Леда опустила голову ещё ниже и сгорбилась. Отец приказал стоять смирно, смотреть в пол, как прочие, остальное он сам устроит. Но предосторожность не повредит. Особенно с тем, от кого не пахло ничем, кроме лошадиного пота.

Каждая вещь или событие имели для Леды особый запах, а нынешний Отборщик — нет. Прошлый раз ей не дали подойти близко, но от рыжебородого урода несло мочой и пивом. И ещё гнилыми зубами.

А тут  запаха почти не было. Вернее, он был: незнакомый, тягучий, каково у обычных людей не встретишь. И у зверей тоже.

Словом, странно всё сегодня. А странно — значит, опасно.

— И ты! Что смотришь?! Давай руку!

Сюсанна вскрикнула, подалась назад, наступила Леде на ногу, и чуть было не свалилась в обморок. Леда её и ущипнула. Пребольно, чтобы в чувство привести.

Отменить Жатву нельзя, Леда не видела от Сусанны, с которой почти не общалась ввиду бесконечной болезни последней, обиды, поэтому хотела оказать ей услугу.

Нельзя выказывать слабость в храме, Жатвы проводились с незапамятных времён, они угодны земле и Богу, так к чему противиться неизбежному?

Интересно, она рассуждала бы так смело, коли её коснулся Отборщик?

— Я жду! — мужчина скользнул взглядом по остальным, Леда почувствовала это, даже не шевелясь.

Сюсанна вздохнула и протянула левую руку, её накрыла большая ладонь Отборщика с узловатыми, подёрнутыми артритом пальцами. Сюсанна дрожала всем телом, но не издала ни звука, когда на её ладони расцвёл узор — знак чертополоха.

Теперь она принадлежит Замку на Горе.

— Три, — прошептала Леда, чувствуя, что самое страшное позади.

Не заметили.

— И четвёртая, — Отборщик схватил Леду за подбородок и резко повернул щекой к свету.

— Пустите, — прошипела Леда и попыталась освободиться, чтобы нырнуть в спасительную тень. — Я не та, кто вам нужна.

Спорить было бесполезно.

Отборщик руководствуется одним ему ведомым признаком для избрания дев или мужчин, он наделён властью князя — хозяина замка, который владел этой землёй и всеми, кто на ней селился.

Номинально владел, но это древнее право завоёвано однажды кровью единственного сына и одной из дочерей его предка, жертвами Богу, который только тогда внял молитвам погибающих от нашествия врагов и болезней. Ради пролитой на землю крови.

Это было давно. Или не было вовсе, но Жатва оберегала восточную часть королевства от бед, никто с обычаем не спорил. Даже его величество, так все говорили, что он в курсе о подобных Замках по всей стране.

Для ритуала, в чём бы он ни заключался, нужны были особые мужчины и женщины. Со способностями. Так тоже говорили за глаза, точно никто не знал.

— Я не та, видите? У меня глаза косят.

«Мама, спаси!»

Леде вдруг вспомнился незнакомец, встреченный в лесу, встал тенью за плечом Отборщика, усмехнулся.  Потянулся рукой, чтобы откинуть капюшон, явить лицо, и тут же растаял.

— Вижу, та самая. Бледная моль, норовистая кобылка, не знавшая плётки, кровь от крови рода твоего, — голос Отборщика был груб и громок, как набатный колокол.

И из его пасти несло кислой капустой.

— Жатва окончена. Ваше селенье защищено от неё на целых двадцать восемь лет. Празднуйте, миряне!

Священник, облачённый в белое, выступил из-за алтаря, спеша благословить избранных и скорее отвернуться от них, как от порченных.

По его знаку запели хоровые, псалом о далёкой дороге, полной слёз и благодати, как награды за терпение.

Песня должна была воодушевить, но отбирала последнюю надежду.

Отборщик, выпустивший Леду только за тем, чтобы в следующий миг схватить её за запястье, не смотрел на неё более. От него будто тянулась невидимая нить, заканчивающаяся на шее девушки.

Странное ощущение: идёшь, а словно ведут во сне. Леда видела других девушек, все они плакали, но шли покорно, а мужчин не видела, только их спины.

Сутулые, сгорбленные, все разом постарели. И в воздухе разлился густой запах еловых веток.

В окрестных лесах плохо приживались сосны и ели, но Леда была уверенна, что так пахнет ель. Что хочется перестать глубоко вдыхать или вовсе зажать нос.

Но ещё не поздно.

Надо сосредоточиться и постараться ускользнуть. Ничего толком в голову не лезло, какая-то тупая покорность охватила Леду, а ещё сама некогда она удивлялась, почему овцы — у господина Якельсона было несколько штук — обречённо идут на постриг и на смерть.

Почему не мечутся в ужасе, как свиньи, а ответ вон он, на поверхности — они не чувствуют, что их ждёт за поворотом.

И родные не провожают избранных. Никто не пытается отбить их у Бога, смотревшего с парадной стены храма.

Леда оглянулась и не увидела лиц провожающих. И связи с ними больше не ощущала.

Не было смысла смотреть назад, эта мысль вяло шевельнулась в чердаке памяти и упала на дно старой коробки, хранящей вещи, которым больше нигде нет места. А выбросить жалко.

«Мама», — это слово не забыть так просто, как лицо. Леда очнулась уже в повозке, она сидела на скамье рядом с другими девушками, а мужчины шли рядом, глядя прямо перед собой и вряд ли разбирая дорогу, не делая попыток сбежать или спросить, куда направляются.

— Сюсанна! — позвала тихо девицу рядом, но Прис молилась. Леда даже провела рукой перед глазами девушек — никакой реакции. Совсем.

Во сне. Всё это дурной сон, а когда она проснётся, то спуститься по лестнице на праздник после отбора обречённых и встретит Арчи.

И они убегут, взявшись за руки, как было условлено, к его вдовой тётке. Полуослепшей до срока всегда требуется помощница, вот Леда ею и станет, семье надо помогать, а  Арчи и она теперь семья.

Обручённые скоро обменяются кольцами у алтаря, простенькими, серебряными, выкованными женихом, и заживут долго и счастливо.

— Скоро будем на месте, — Отборщик не поворачивался, правил лошадьми, но обращался именно к ней.

— Вы это мне?

— А кому ещё? Только такая как ты могла очнуться от пут Жатвы, говорил же, бледная немочь сродни самому сильному магу, да почти ему и ровня.

— Я?

— Ты глупая или плохо слышишь? Мне велено было тебя найти.

— Кем велено? — зашептала Леда онемевшими губами.

И Дар внутри забился о стенки клетки, в которую был закован много лет. Ещё чуть-чуть — вырвется наружу. И уже никто её не примет.

Из прошлой жизни.

— Тем, кем надо. Хозяином. Слышишь-то?!

Грубый окрик привёл в чувство быстрее пощёчины или подзатыльника. Отец почти не бил дочерей, но мог припечатать словом так, что немногочисленные слуги прятались по углам. А дочери не смели скрываться. Так заведено, так правильно.

— Слышу.

— Что видишь?

— Широкую пыльную дорогу и лес, подступившей к ней. Не помню его таким.

— Всё-таки глупая ещё, — усмехнулся Отборщик и схватил шершавой рукой её за запястье.

Леда погрузилась в молчание. Вынужденное, тягостное и тупое. И так промолчала до самого въезда в Замок без названия.

Он вдруг возник на дороге со всей величественностью башен и стен, изломанный, некрасивый, неправильный, совсем не такой, каким казался издали, а близко никто не подходил до срока.

Срок настал. Для каждого он свой.

Леда вдруг лениво подумала, что, наверное, она умерла, а Отборщик — это провожатый на Ту сторону.

И стало чуть легче: если умер, бороться смысла нет, и отступить совсем не стыдно. А плакать необязательно, напротив, надобно сохранять торжественность момента.

А змея в груди ожила, наполнила Леду предчувствием заслуженной радости.

Когда долго трудился, а теперь стоишь на пороге трудного счастья. Когда можно явить миру истинные желания, вернуться туда, откуда изгнали. И всё станет лучше, краше прежнего.

Не верилось. За долгие годы подавления магии Леда привыкла не слушать Тёмный Дар. Считать его дьявольским пятном. Как то, что у неё на животе.

Надо смотреть в оба и примечать, нет ли возможности вернуться. Нет, конечно, она это и так знала. Отсюда не возвращаются.

Сейчас они въедут через первые ворота, потом минуют вторые и третьи. И она встретится лицом к лицу со Смертью.

И ничего удивительного, что Смерть — мужчина. Мужчины безжалостны, не ведают сострадания, приходят и берут то, что само плывёт в руки, равно как и то, что плывёт в другом направлении. Жизнь и Смерть притягивают друг друга.

Их взгляды встретились.

Леда подметила, что мужчина вошёл в ту пору зрелости, когда полон сил и красив той особой красотой, на которую смотреть приятно. И страшно. Потому как мужественность в хозяине сочеталась с опасной прозорливостью. Казалось, он видел её насквозь.

Оценил желание бежать и усмехнулся. Думай, мол, птичка, но ты не ускользнёшь.

Леда не видела лица незнакомца в лесу, но сразу его угадала. По запаху горьких дорогих духов и разочарования в людях. Разочарование лёгкое, когда уже ничего от них не ждёшь. От своих марионеток.

Это был он.

— Отпустите меня, господин. Я вам без надобности. За меня богатые дары даст батюшка.

Леда посмотрела на мужчину снизу вверх, присела, как учили, улыбнулась робко.

— Эту в кабинет, — кивнул Смерть в обличье высокого знатного господина, такого худого и бледного, с впалыми глазами и огромными белоснежными клыками.

Но клыков тех никто не видел. Кроме неё. Леды. Да и то, этот мир вдруг сделался ржаво-красным, вот и привиделось.

Моргнула — и всё пропало.

 — Остальных — как обычно.

Мужчина снова повернулся к ней и посмотрел как старый знакомый. Кивнул и скрылся в замке.

А Леде показалось, что она уже где-то его раньше видела. До той встречи в лесу,  года за два как.  Тогда он ей что-то говорил, что-то важное и велел забыть. Коснулся

Возможно, это случилось во сне, но от этого легче на душе не становилось.

Вот если бы вспомнить момент их настоящей первой встречи, многое бы прояснилось. Да оно само вспомнится, когда срок придёт.

У каждого события — свой срок.

Роджер Хелс

Девушка была необычна. На самом деле, красивого в ней были только светлые волосы да белизна гладкой кожи без единого несовершенства. И молодость, слишком явная, чтобы в глаза не бросаться, не слепить его, Роджера.

Не подчёркивать пропасть между ним и ей.

Впрочем, девица, должно быть, глуповата. И росту, слишком высокого для мирянок, стати, слишком заметной для купчих, косит немного.

И не очень уклюжая, судя по всему. Но это нечего, что на статуэтку непохожа. Статуй у него хватает, а вот такой девицы, стройной и себе на уме, судя по хмурому взгляду, ещё не было.

Полукровки да ещё с нераскрытым Даром.

Можно сказать, повезло.

Роджер Хелс — глава замка вот уже лет тридцать, а таких давно не видывал, впрочем, знал, однажды она появится. Но вот справится ли с возложенной задачей?

Другие не справлялись, а кровь рода несли в себе, разбавленную в сто крат, но несли.

Впрочем, девица хоть и выглядела слегка растерянной, не рыдала и не плакала. И не будет, когда действие пут Жатвы пройдёт, и все снова станут самими собой.

Женские слёзы только хлопот и сырости добавляют. И раздражают, потому как чистокровные никогда не плачут. Злятся, но не плачут.

Роджер затаился в тёмном углу, куда не добирался неверный свет свечей, поставленных на столе и на подоконнике.

Если бы не Жатва, Роджер бы ни за что не зажигал их, потому как неудобно и хлопотно.

И запах такой, что остаётся лишь оглядываться, не загорелась ли портьера или бархатная обивка дорогого дивана, купленного им совсем недавно на аукционе в столице. В приложении к лоту была пометка: «Стояло в замке графа С., получено им в наследство от Кровавой графини».

Вот Роджер и купил, проверить решил легенду. Сейчас и проверит.

— Кто здесь? — подала она голос, переминаясь с ноги на ногу и оправляя пышную юбку светлого платья, которое так не шло ей. Девица безвкусна? Это минус.

В их первую встречу в лесу, ему она показалась интересной. Испуганной птичкой, которую хотелось посадить в золотую клетку, потому как такие на воле не выживают. Оберегать от несчастий захотелось.

От внимания людей, не понимающих, какая между ними райская пава ходит. Они серые воробьи, а она горлица!

 Должно быть, это просто слабость. Обрадовался, что нашёл очередную хозяйку замка, вот и не присмотрелся к ней, как следует.

Девица как девица. Пусть и полукровка. Бывали и лучше!

— Простите, если кто есть, но я сяду, ноги не держат.

Оглянувшись по сторонам, присела на самый край знаменитого дивана, на котором Кровавая графиня принимала любовников, а граф С. растлевал невинных дев, поступавших к нему в услужение.

Выбрала диван. Не стул, не кресло, но присела так, чтобы в любой момент вскочить на ноги.

И оглядывалась по сторонам украдкой, напевала себе под нос незатейливую песенку. Голосок у девы был приятный.

— Значит, легенда врёт, — выступил Роджер из тени, предвкушая крик ужаса, который сейчас раздастся. В глазах селянки он будет выглядеть существом, возникшим из воздуха.

Глаза у девицы расширились, из светлых превратившись в почти чёрные, тонкие губы приоткрылись, но кричать она не стала. На ноги, правда, вскочила, вцепившись рукой в юбку, будто в доску при  кораблекрушении.

— Простите, я не хотела вас обидеть, господин.

Держалась ровно, опустила глаза, волнение выдавало лишь подрагивающие губы и голос. И говорит, как урок отвечает. Робеет.

— Не обидела. Я говорю, легенда врёт. Этот диван должен пахнуть кровью тех, кто на нём страдал, а ты села так, будто ничего не почувствовала. Ведь, ничего?

Мотнула головой.

— Не почувствовала, господин, — кивнула уже более уверенно, и голос окреп. Значит, верно всё, нюх острый имеет. — От него пахнет пылью и очистительной пыльцой.

— Так и думал, новодел. Меня зовут Роджер Хелс, я князь Поместья «Чистая кровь». Места крайне неуютного и тоскливого, но с твоим появлением, надеюсь, всё изменится.

Роджер привык говорить быстро, не повторяя по нескольку раз и уж тем более не отвечая на вопросы, не проявляя терпение. Вот и сейчас оно было почти на исходе.

Девица разжала пальцы правой руки, выпустила юбку, чтобы в следующий момент, присесть в некоем подобии реверанса. Пытается быть вежливой, стало быть.

Знать своё место — это хорошо. Правильно. С нею хлопот не будет.

Хозяйки в его замке долго не заживались, но эту Роджеру стало немного жаль. Хотелось узнать её поближе, что-то было в ней такое, еле уловимое, что притягивало его взгляд.

Как листок бумаги. кажется, чистым, а стоит поднести к огню, проявятся невидимые чернила.

— Господин Хелс, — начала она.

— Называй меня «ваша светлость».

Оторопела, с мысли сбилась, губы поджала, пыталась собраться, а Роджеру хотелось смеяться, глядя на её потуги, впервые смеяться за много лет. Он ещё не проверил девицу, но отчего-то был уверен: это то, что ему нужно.

Наконец-то!

— Ваша светлость, отпустите меня!

Рано радовался. Девица бухнулась на колени и сделала это неуклюже, не привыкла, должно быть, жить на полусогнутых.

— Меня привезли по ошибке. Отобрали вместе с другой девушкой, потому что мы стояли рядом. Я обычная, господин… ваша светлость. Вам не пригожусь, только мешаться стану. Ничего не умею по хозяйству, неуклюжа. Магия во мне слаба, в стенах и вовсе гаснет, и вообще.

Тут она покраснела до кончиков ушей. Вероятно, вообразила, что именно может заключаться для девушки в слове «вообще»  применительно к мужчине.

— Пригодишься, я уже нашёл тебе применение. Помнишь, мы с тобой виделись? Я обещал, что ты станешь принадлежать моему дому. Как тебя зовут, напомни. Надеюсь, благозвучно, не стыдно произносить в приличном доме?

Девица побледнела, и черты лица сделались ещё острее, Роджер даже залюбовался. Если приодеть, научить манерам, а это у неё в крови, то выйдет то, что надобно.

Замок будет доволен.И он, Роджер, тоже.

— Меня и сейчас зовут. Леда Аполетт.

— Замечательно! Леда Аполетт — он протянул слова, будто прикидывал, ложиться ли на музыку. Понравилось. А в первый раз показалось грубым. — Так и запомним. Читать - писать обучена?

— Разумеется, — девица даже начинала нравиться Роджеру, насколько ему могли быть по душе практичные безделушки. Как картина, закрывающее пятно на стене.

С каким достоинством она произнесла последнее слово. Умеет оскорбляться, это к лучшему для того дела, к которому Роджер её предназначил. Сама судьба предназначила, не иначе.

Он уже отчаялся и почти перестал читать древние тексты в свитках. И бесцеремонно бросил их в угол, время от времени попинывая носком туфли, когда взгляд падал на драгоценные манускрипты. Надо будет отыскать тот, где описывается внешность дамы, должной управлять Поместьем.

— Вот, читай, быстро!

Схватил тонкую книжонку со стола и, раскрыв наугад, сунул в руки опешившей девушки.

— Читай или скормлю псам!

Псов у него было, кроме старого Араса, жившего в будке во внутреннем дворике и даже не казавшего носа, пока не охладится воздух после полуденного зноя, но девица об этом пока не ведала.

Подобралась, дрожать перестала и уставилась в книгу с таким видом, будто ей песка в глаза насыпали. Роджер собирался было отпустить по этому поводу остроту и забрать книгу, как Леда тихонько произнесла:

— Как запомнить расположение комнат в замке. Надо записать на маленьком блокнотике и незаметно сверяться с ним, пока само не  запомнится.

И снова подняла глаза, в которых сразу заплясали забавные отблески, и тихо спросила. Тоже с ехидцей:

— Ваша светлость, я не понимаю, зачем мне эта книга?

— Комнаты запоминать, да ты не бойся, тут и ты справишься,— довольно кивнул Роджер и отошёл на шаг, любуясь выгодным приобретением. — Хозяйкой будешь. Вот зачем.

— Хозяйкой? Вы надо мной смеётесь, ваша светлость!

Роджер отметил, что, по счастью, девица побледнела ещё больше, а глаза приобрели неестественный блеск.

Другая бы упала в обморок. Или зарделась как майская роза, что выдало бы в ней другую кровь, вполне себе плебейскую, но нет, если бы он не знал, что Леда Аполетт — полукровка, то и не догадался бы.

Вполне могла за чистокровную сойти. Ещё незрелую, вчерашнюю девочку, вдруг оформившуюся в девицу на выданье. Роджер ощутил, что просто обязан о ней позаботится.

Что эта хозяйка отличается от тех, кто был здесь до неё.

— Приодеть, конечно, придётся, но это потом, сначала поступишь в распоряжение мистрисс Деметрии. Посмотрим, на что ты годна.

И аккуратно забрал из рук девушки книжечку — пособие для экономки, управляющей горничными.

Поместье у Роджера хоть и не такое большое, как у кузена, проживающего на западе королевства возле Ледовых медопадов, но всё же залов, галереей и подсобных помещений имелось достаточно, чтобы не считать тюрьму таковой.

А он считал именно так, потому как разве свободный человек привязан к одному месту, как собака на цепи к будке?

— Согласна?

— А моё согласие требуется?

Умница, быстро соображает.

— Для виду требуется.

Нахмурилась и сделалась строже, Роджеру даже это понравилось. Ни слёз, ни рыданий, ни просьб отпустить. Бесполезных и нудных. И сообразительна, будет торговаться. Плебейская кровь играет.

Но Замок своё дело сделает: постепенно она всё больше станет похожей на чистую.

Здесь Сила, гуляющая в стенах и завывающая с ветром в пустынных галереях, взрастит её Дар.

— А если я соглашусь, потом отпустите меня, ваша светлость?

Вот, снова здорово! Девице своего роду племени лгать нехорошо, не по Кодексу, да она пока не знает его, так что немножко можно.

— Посмотрим, как справишься. Обучение займёт пару дней, потом я должен буду уехать, а ты остаться вместо меня.

Прищурилась, значит, не верит. Ну, хотя бы не дура, хотя пока и «спящая»!

— Почему я?

Роджер обошёл стол и сел в кресло, чуть не задев рукавом канделябр. Не успел выругаться, как задел другой, и вот он уже рухнул на ковёр, как подстреленный. Раз-два-три. Сколько ей понадобится, чтобы среагировать, или не сможет?

Девица метнулась к падающему канделябру так быстро, что Роджер почувствовал поток воздуха в лицо, принёсший запах её плоти, крови и шипрового аромата, идущего от платья и волос.

Ранее непритязательный, даже бедный, теперь он показался ему запахом трав, растущих в низине подальше от чужих глаз и рук.

Захотелось спуститься ниже, наклониться и вдохнуть всей грудью, чтобы понять ноту сердца.

Роджер только теперь понял, как соскучился по свободе и незнакомым запахам. По собственной воле, когда можешь выбирать то, что хочешь, а не то, что привезли в обозе на лошадях.

— Поймала! — Леда запыхалась, но с торжествующим видом держала в руках канделябр с пятью целыми свечами.

— Но свечи успели накапать на ковёр, а это дорогой ворс из Теракотовых долин.

Его проверку пока никто не прошёл, да Рождер и в этот раз не надеялся на чудо. Девицы или мужчины не одной с ним крови не могли управлять этим местом, оно просто их не принимало, а значит, и Роджер не смел покидать пост ни на день.

И вот это случилось. Почти свободен.

Но всё же он сомневался. Как только удача принесла Леду Аполетт в его Замок, сразу родился червячок сомнения.

Примет ли её Поместье надолго? Роджеру требовалось время добраться до столицы, потом побыть в гнезде князей Конаки. Уговорить Мелинду приехать, дать ответ, а потом снова убраться восвояси. Это начинало надоедать.

Роджер внезапно для себя решил, что это будет последний раз.

— Ваша светлость, — торжество на лице девице сменилось выражением растерянности, за которым проступал гнев. Это далёкий раскат грома, за которым не всегда следует молния.  — Прошу прощения, я неуклюжа, чудом поймала.

Пыталась говорить с достоинством и уважением, не дерзила, чуть опускала голову, видимо, хорошо обучена матерью. Тем проще.

И всё же внутренний голос шептал ему: «Слишком сырая, не готова».

Хозяйка Поместья должна быть невозмутимой и холодной, если хочет внушать страх. Липкий ужас, охватывающий простых смертных, когда они заслышат шум её шагов, тоже подойдёт.

Кто будет бояться неумехи?

— Раз неуклюжа, так поставь на стол, пока не уронила, — продолжил Роджер, решившись на второй этап.

Он должен быть уверен, хотя, если девица не пройдёт испытание, он попробует с ней снова. Через время.

Леда подчинилась, а рука, державшая подсвечник, дрожала. Роджер встал, отодвинув кресло.

Девица отвлеклась на звук, производимый ножками по паркету, а он успел задеть второй канделябр. Чуть-чуть, чтобы не скинуть, она не поймает дважды, а лишь придав ему направление движения к краю. Свечи качнулись, и в воздухе кабинета запахло лавандой.

Усыпляюще действует на простых смертных.

— Стойте, ваша светлость!

Успела-таки. Наступила на подол платья, послышался треск рвущейся ткани, но рука девушки, тонкая, с длинными пальцами, похожими на лепестки-иголки зимней хризантемы, легла на основание медного подсвечника.

Он накрыл её своей, ещё более холодной, и девица вздрогнула, но отдёрнуть руку не попыталась. Посмотрела на него доверчиво, как пичуга на сачок, поймавший её.

И Ролджеру захотелось сказать ей что-то одобряющее. В конце концов, жестоко судить первые шаги ребёнка наравне со взрослыми.

— Ваша светлость, всё в порядке.

— Да, теперь точно в порядке, — Роджер улыбнулся и убрал руку, напоследок проведя указательным пальцем по тылу её кисти.

Холодная гладкая кожа, под которой пульсировала живая кровь. Роджер с сожалением потянулся за колокольчиком.

Сейчас он вынужден позвать мистрис Деметрию, чтобы начался его путь к свободе, но после он с Ледой Аполетт познакомится поближе.

Начнёт с простого разговора, а там, как пойдёт.

Кодекс регламентирует основные моменты, но не все.

Может, эта и справится достаточно долго, чтобы он, Роджер Хелс, встретился со своей зазнобой. Пожил в столице.

Закралась противная мысль: а надо ли ему ехать туда, где его особо не ждут? Или ждут лишь затем, чтобы ответить очередным отказом.

— Ваша светлость, простите мою дерзость, но я не понимаю, где я и что должна делать, — девица снова вырвала его из мечтаний, непозволительных для такого случая.

— Что скажут. И делать это старайся хорошо.

Она хотела что-то спросить, но Роджер так сердито звякнул колокольчиком, держа его за длинную серебряную ручку, что желание расспрашивать у девицы пропало.

Леда всё стояла перед столом, сцепя пальцы в замок, а он смотрел на неё во все глаза, подмечая знаки. Знаки должны быть, у полукровок они всегда есть.

А у этой не видно, значит, этот знак находится под одеждой. Интересно, где?

— Ваша светлость, вы меня звали?

Деметра аккуратно и с поклоном приоткрыла дверь, просунув в проём свою курчавую голову.

— Обучи всему вот эту. На всё про всё не более недели. Поняла?

Деметра была экономкой в поместье столько лет, сколько Роджер сам себя помнил. И всегда выглядела так, будто её только что привезли из Южных земель: низкоросла, широкобёдра, с кожей тёплой и чёрной, как дерево наобийской породы. Гладкое, прочное, такое не прокусить с одного раза.

Да и кровь той породы горьковатая, вязкая, на любителя, как и её обладатели, но служат они преданно. А для прочих удовольствий имеются другие.

— Поняла, господин. Всё сделаю, вы будете довольны старой Демитой.

И церемониально поклонилась, приложив мощную руку с короткими пальцами к худой впалой груди.

— Идём, сказано же!

И зыркнула на девицу так, что та, таращившаяся ранее на вошедшую, забыв о приличиях и даже отступив на пару шагов, закрыла рот и чуть не упала в обморок.

Но при повторном окрике экономки, оглаживающей белоснежный передник поверх серого платья, вздрогнула, взглянула на Роджера с растерянностью ребёнка, которого ни с того ни с сего лишили обещанной игрушки. И пошла. Не оглянулась.

Роджер заметил упрямый завиток волос на шее и подумал, что в этот раз тоже всё пойдёт не так гладко, как он надеется. Подумал и отмахнулся от мысли, как от гнуса.

Он должен попытаться снова. Чего бы это ни стоило тем, на кого он рассчитывает!