Помидорка для темного короля

Телефон завибрировал на подоконнике, едва не свалившись в ящик с петуньями. Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, стянула перчатку и глянула на экран. Маринка. Кто ж ещё.

— Привет, — ответила я, зажимая телефон плечом и одновременно пытаясь придержать сползающий халат. — Ты чего не на обеде?

— А я на обеде, — жизнерадостно сообщила подруга. В трубке слышался звон вилок и гул столовой. — Сижу, ем котлету и смотрю, как наши мучаются. Петрович опять устроил разнос, требует отчёт за прошлый квартал, а у Светки из бухгалтерии цифры не сходятся. Она рыдает в туалете. Как думаешь, идти её утешать или сделать вид, что я ничего не знаю?

— Иди утешай, — вздохнула я, оглядывая поле боя. — Во-первых, ты добрая. Во-вторых, она потом с тобой печеньками поделится. У неё всегда есть печеньки.

— Логично, — согласилась Маринка и тут же сменила тему. — Ты чего там пыхтишь? Опять на своём балконе колдуешь?

— Не колдую, а созидаю, — поправила я, надевая перчатку обратно. — Рассаду пересаживаю. Помидоры «Бычье сердце» уже совсем вымахали, тесно им в старых стаканчиках.

— Тань, тебе двадцать семь лет, — с укоризной протянула подруга. — У тебя высшее экономическое, ты работаешь в приличной фирме, у тебя отличная фигура и глаза, от которых мужики балдеют. А ты проводишь выходные с помидорами. Ты как старая бабка!

— А вот бабки мои, между прочим, до девяноста лет дожили и ни разу к психологу не ходили, — парировала я. — Потому что у них был огород. Земля лечит, поняла? И потом, это не просто помидоры. Это искусство.

Маринка хмыкнула. Она работала в том же офисе, только в отделе маркетинга, и считала, что лучший отдых — это пятница вечером в баре. Я считала иначе. После недели с цифрами, отчётами и вечно недовольными клиентами мне хотелось тишины, чтобы пахло землёй, и чтобы никто не дёргал.

— Ладно, искусствовед, — сдалась подруга. — А свидание, когда в последний раз было? Месяц назад? Два?

— У меня был роман с сельдереем, — мечтательно сказала я. — Он такой рослый, зелёный, стойкий. Но мы расстались: я его съела.

Маринка закашлялась, давясь, видимо, котлетой.

— Таня, ты безнадёжна.

— Я хозяйственная, — поправила я. — Это сейчас модно, осознанное потребление и всё такое. И вообще, отстань от меня со своими свиданиями. Вот смотри: когда вырастут помидоры, я тебе банку закатаю. Вспомнишь меня добрым словом зимой, когда будешь макать макароны в кетчуп из магазина с сахаром и пальмовым маслом.

— Уболтала, — Маринка вздохнула. — Ладно, пошла я Светку спасать. А ты там с балкона не упади, ладно? И соседку свою не доводи до инфаркта.

— Тётя Клава бессмертна, — заверила я. — Давай.

Я сбросила вызов и улыбнулась. С Маринкой мы дружили с института, и, хотя наши жизненные пути разошлись (она замуж собиралась, я — за помидоры), она была тем человеком, который всегда примет мою сторону. Даже если я окончательно решу переехать жить в теплицу.

Я окинула взглядом свои владения. Балкон у меня был стандартный, три метра на метр, но я выжала из него максимум. Вдоль стен тянулись ящики с зеленью: петрушка, укроп, базилик трёх сортов. На специальных подставках — горшки с перцем (острый «Халапеньо» и сладкий «Ласточка»). В углу притулилась пятилитровая бутыль с рассадой огурцов, которые я планировала высадить в открытый грунт, как только потеплеет. Но главное моё сокровище стояло на отдельном столике у самого окна, чтобы ловило максимум солнца. Керамический горшок ручной работы, купленный за бешеные деньги на ярмарке мастеров, а в нём — луковицы тюльпанов. Голландских, элитных, сорт «Рембрандт».

Я подошла к ним потрогала стебли едва касаясь, чтобы ничего не повредить. Бутоны уже налились, стали упругими, сквозь зелёные створки пробивался цвет — тёплый пурпур с белыми прожилками. Ещё пара дней, может, неделя, и они раскроются. Я ждала этого момента с февраля, с того самого дня, как посадила луковицы в горшок и убрала в холодильник на стратификацию. Маринка ржала, когда узнала, что у меня тюльпаны лежат рядом с замороженными овощами. Но она не понимала. Это же не просто цветы. Это победа над реальностью. Когда за окном серость и слякоть, а у тебя на подоконнике — живое чудо.

— Ну, красавицы, — прошептала я, поглаживая бутоны кончиками пальцев. — Потерпите ещё чуть-чуть. Как только распуститесь, я устрою фотосессию. Все ленты в социальных сетях завалю, соседка обзавидуется.

Соседка снизу, тётя Клава, была отдельной статьёй моих балконных радостей. Она вела непримиримую войну с моими растениями, потому что с них якобы капало на её бельё. Я пыталась объяснить, что вода, стекающая с поддонов, — это не ядовитые отходы, а живительная влага, но тётя Клава была непреклонна.

— Тань! — будто по заказу, раздалось снизу.

Я вздохнула и подошла к краю балкона. Тётя Клава, как всегда в бигуди и халате (мой хотя бы был ярким, а её — коричневый, мешковатый), стояла у себя на балконе и яростно тыкала пальцем вверх.

— Опять вода капает! У меня простыни на верёвке! Ты что там, поливаешь свои кактусы?

— Тёть Клав, во-первых, это не кактусы, а тюльпаны, — терпеливо начала я. — Во-вторых, если ваши простыни получат немного влаги, они станут мягче. Это же не кислота, вода!

— А если они в пятнах будут? — не унималась она. — Ты стирать мне их будешь?

— Буду, — пообещала я. — Если они будут в пятнах, я лично приду и отстираю. Но они не будут в пятнах, потому что я поливаю аккуратно. Это просто конденсат.

— Конденсат у неё! — фыркнула тётя Клава, но голос сбавила. — Я твоему начальнику позвоню, скажу, что ты с балкона мусор кидаешь!

— Звоните, — разрешила я. — Он, кстати, тоже любит помидоры. Я ему в прошлом году банку закатала, так он до сих пор добавки просит. Можете ему заодно передать, что я на больничном, а то отпроситься забыла.

Тётя Клава только рукой махнула и скрылась в недрах своей квартиры. Я усмехнулась. Война продолжалась, но я держала оборону.

Я вернулась к рассаде. Сегодня был ответственный день: два десятка помидорных кустиков нужно было пересадить из общего контейнера в индивидуальные стаканчики. Корням нужно пространство, это вам любой садовод скажет. Я устроилась на табуретке, включила плеер с аудиокнигой (в этот раз переслушивала «Гордость и предубеждение», в сотый раз, но как можно устать от мистера Дарси?), и приступила.

Процесс был почти медитативным. Я брала кустик, аккуратно распутывала корешки, делала ямку в стаканчике с влажным грунтом, опускала растение, прижимала землю, чуть-чуть поливала. И приговаривала. Да, я разговариваю с растениями. И что? Доказано же, что от звука голоса они лучше растут. А мой голос, между прочим, приятный, низкий, никто не жаловался.

— Ну вот, малыш, — бормотала я, пересаживая особенно хилый на вид кустик. — Тебе здесь будет хорошо. Ты расти, сил набирайся. Осенью мы из твоих подов салат сделаем. Самый вкусный, с базиликом и оливковым маслом. Представляешь?

Кустик, кажется, согласно колыхнул листиком. Или это просто ветер.

Ветер и правда начал подниматься. Я подняла голову и нахмурилась. Небо было чистым, солнечным, только что птички пели, и вдруг — порыв холодного воздуха, как из открывшейся морозилки. Я поёжилась, запахнула халат плотнее.

Халат, надо сказать, был моей отдельной гордостью. Когда-то пурпурный, с яркими цветными пятнами, он давно превратился в нечто среднее между рабочей униформой и произведением абстрактного искусства. Земля въелась в ткань так, что отстирать было невозможно, на карманах — тёмные разводы от удобрений, на рукаве — пятно от пролитого настоя крапивы. Но зато какой удобный! Карманы огромные, туда помещается и секатор, и моток верёвки, и пачка семян, и даже небольшой совок. Резиновые перчатки я обычно сую туда же, чтобы не терялись. А на ногах — любимые сланцы. Когда-то они были синими, но теперь приобрели благородный серо-зелёный оттенок почвы. Один сланец слегка протёрся на носке, но я заклеила его скотчем, и он держался уже второй сезон.

Хозяйственная, да. Маринка смеётся, а я считаю, что выбрасывать можно только то, что уже совсем не подлежит ремонту. Экология, осознанное потребление, экономия бюджета. В конце концов, я бухгалтер, я привыкла считать деньги.

— Ладно, — сказала я сама себе, заканчивая с последним кустиком. — Перекур.

Я потянулась, хрустнув спиной. Сидеть на табуретке часами — то ещё удовольствие. Надо было купить нормальный садовый стульчик, но всё руки не доходили.

Я как раз разогнулась, собираясь пойти налить себе чаю, когда небо... изменилось.

Сначала я подумала, что это туча. Но тучи так не выглядят. Небо не потемнело целиком — оно словно свернулось в одну точку, прямо над моим балконом. Чёрная, густая, как дёготь, воронка начала закручиваться, втягивая в себя облака, солнечный свет, даже птиц, которые не успели улететь. Одна глупая ворона заорала и исчезла в этой дыре, даже перьев не осталось.

Я застыла, не в силах пошевелиться. В руке у меня был очередной стаканчик с помидором, который я так и не успела поставить в ящик. Кустик жалобно поник, но я его даже не заметила.

Ветер ударил мгновенно, словно до этого только разминался. Столик с рассадой подпрыгнул и опрокинулся. Стаканчики покатились по полу балкона, земля посыпалась. Я заорала, но мой голос утонул в рёве ветра.

— Мои помидоры! — закричала я, бросаясь спасать рассаду.

Идиотка. Надо было бежать в комнату, закрывать дверь, прятаться. Но я бухгалтер и садовод, у меня инстинкты работают иначе: сначала спасти живое, потом себя.

Я схватила столик, пытаясь его удержать, и тут же пожалела. Воздух стал плотным, как вода. Меня приподняло над полом. Сланец слетел с ноги и улетел в воронку. Я вцепилась в столик мёртвой хваткой, но его вырвало из рук и разнесло в щепки.

— Да что ж ты делаешь, гад! — заорала я в небо, потому что в воронке теперь кружились остатки моей рассады, моей зелени, моей жизни.

А потом я увидела тюльпаны. Горшок качнулся, накренился, начал падать.

— НЕТ!

Я оттолкнулась от пола, прыгнула. Пальцы сомкнулись на керамике. Горшок был тяжёлым, скользким, но я держала. И тут же поняла, что лечу. Вместе с горшком, вместе с ветром, вместе с помидорным кустиком, который каким-то чудом всё ещё был зажат в другой руке.

— Только не убейся, только не убейся, — шептала я, глядя, как балкон становится маленьким, как мелькает тёти Клавино окно, как таращится она сама, выскочившая на балкон с тазом. — И тюльпаны держи...

Воронка всосала меня, как пылесос соринку. Стало темно, холодно и бесконечно страшно. Но в обеих руках я сжимала своё сокровище: помидорный росток и горшок с будущими цветами.

А потом темнота стала просто темнотой, и я перестала чувствовать руки и ноги.

Очнулась я от того, что в лицо тыкалось что-то холодное и острое.

— А-а-а! — заорала я, распахнув глаза, и тут же закашлялась. В горле пересохло так, будто я наелась песка.

Прямо перед моим носом покачивался наконечник копья. Настоящего, железного, с какими-то жуткими зазубринами. За копьём маячило лицо. Суровое, небритое, со шрамом через всю щёку и глазами, в которых читалось: «Сейчас я тебя прикончу и даже не поморщусь».

— О, — сказала я. — Здрасьте.

Мужик с копьём не ответил. Он продолжал буравить меня взглядом.

Я попыталась сесть и застонала. Голова раскалывалась, всё тело ломило, будто я сутки мешки таскала. Я огляделась.

И пожалела об этом.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустыня. Чёрная, выжженная земля, потрескавшаяся на квадратики. Ни травинки, ни кустика, ни насекомого. Только серое, тяжёлое, как свинец, небо и холодный, пронизывающий ветер, от которого мой халат (о, чудо, он был на мне!) вздувался пузырём.

Я посмотрела на себя. Халат на месте. Весь в земле, но на месте. Резиновые перчатки торчат из кармана. На ногах... один сланец. Второй, видимо, остался в портале. А в руках...

В левой руке я сжимала помидорный кустик. Он жалобно поник, листья повисли тряпочками, но стаканчик был цел, и земля не просыпалась. Я машинально прижала его к груди и только тогда заметила, что вторая рука пуста. Сжата в кулак, но пуста.

Тюльпанов не было.

Я замерла, не веря, а потом лихорадочно огляделась вокруг. Чёрная земля, серое небо, суровые мужики с копьями — и нигде, НИГДЕ не видно моего керамического горшка. Того самого, ручной работы, с моими красавицами, которые должны были зацвести со дня на день.

— Нет, — выдохнула я. — Нет-нет-нет-нет-нет...

Я шарила взглядом по земле, готовая броситься и обыскать каждый сантиметр, но мужики держали крепко. Горшка нигде не было. Ни осколка, ни комочка земли, ни одного лепестка.

Остались там.

Мои тюльпаны остались на балконе. Один на один с расколотым горшком, с высыпавшейся землёй, с этим чудовищным вихрем, который утащил меня, а их — нет.

Я смотрела на помидорный кустик в своей руке и чувствовала, как к горлу подкатывает ком.

Тюльпаны. Я вырастила их из луковиц. Я провожала их в холодильник на стратификацию, я проверяла их каждый день, я разговаривала с ними, я ждала этого цветения всю весну. А теперь они там, одни. Засохнут без полива. Погибнут.

Если я вообще смогу вернуться.

— Повезло, — прошептала я осипшим голосом, глядя на помидор. Но это было неправдой. Не повезло мне совсем!

Мужик с копьём, видимо, решил, что я разговариваю с ним.

— Ты кто? — рявкнул он так, что я подпрыгнула.

— Я? — переспросила я тупо. — Таня. То есть Татьяна. А вы?

— Отвечай, чужеземка! — рявкнул другой голос.

Я повернула голову и чуть не выронила горшок. Рядом стоял всадник на огромном вороном коне. Высокий, широкоплечий, в тёмном плаще с капюшоном, надвинутом на лицо. Но даже в тени я разглядела жёсткие скулы, тонкие губы и глаза... глаза были серые, холодные, как это небо, и смотрели на меня так, будто я была заклятым врагом, которого он мечтал прикончить лично.

— Где я? — спросила я, пытаясь встать. Ноги не слушались.

— На землях короля Рейнара, — ответил всадник. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и от него почему-то мурашки побежали по спине. — И ты ответишь за своё появление перед ним.

— Перед кем? — не поняла я.

— Перед королём, глупая, — фыркнул мужик с копьём. — Перед нашим королём. Который перед тобой.

Я уставилась на всадника. Он медленно стянул капюшон.

И я пропала.

Не в смысле влюбилась (хотя лицо у него было — закачаешься: породистое, с лёгкой небритостью, тёмные волосы), а в смысле осознала, что всё очень плохо. Потому что под капюшоном оказалась корона. Не абы какая, а самая настоящая, серебряная, с тёмными камнями.

— Король, — повторила я тупо. — Угу. А где это? Страна какая? Европа? Азия? Может, это розыгрыш? Скрытая камера?

— Она безумна, — констатировал мужик с копьём.

— Она чужеземка, — поправил король. И добавил, глядя на меня в упор: — И, возможно, шпионка Морны.

— Кого? — я искренне удивилась. — Слушайте, ваше величество, я вообще-то с балкона упала. Точнее, меня засосало. Я помидоры пересаживала, понимаете? Поми-до-ры. Красные такие, круглые. Из них салат делают. А у меня там тюльпаны остались! — голос мой дрогнул. — Голландские, элитные, сорт «Рембрандт». Они вот-вот должны были зацвести. Если я не вернусь домой, они засохнут. Понимаете? ЗА-СОХ-НУТ.

Я говорила и говорила, потому что если замолчу, то разревусь. А перед этими суровыми мужиками реветь нельзя. Они тогда точно решат, что я сумасшедшая или шпионка, которая притворяется сумасшедшей.

Воины переглянулись. Король нахмурился.

— Что такое тюльпаны? — спросил он медленно. — Оружие? Яд?

— Цве-ты, — по слогам сказала я, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага. — Красивые. Цветут весной. Пахнут. Радуют глаз. У меня на балконе остались. В керамическом горшке, ручной работы. Я их с февраля растила, из луковиц. Они без полива засохнут.

Повисла тишина. Король смотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное. Или просто невероятное.

— Здесь ничего не цветёт уже пятьдесят лет, — тихо сказал он. — С тех пор как пало проклятие.

Я шмыгнула носом и инстинктивно прижала к груди помидорный кустик. Единственное, что у меня осталось. Хоть он со мной. Хоть что-то живое.

— Ведите её, — коротко приказал король, отворачиваясь. — К лошади привяжите.

— Да подождите вы вязать! — заорала я, когда мужики подскочили и схватили меня под руки. — Я честная женщина, бухгалтер! У меня отчётность! У меня помидоры!

Они даже не замедлились. Потащили к лошади — маленькой, лохматой, не чета вороному красавцу короля. Я перебирала ногами, спотыкалась, но помидорный кустик прижимала к груди мёртвой хваткой.

У лошади один из воинов ловко накинул верёвку мне на пояс, второй конец примотал к седлу.

— Чтобы не свалилась, — буркнул он. — Ехать далеко.

— Какая забота, — прошипела я.

Меня закинули на лошадь. Я кое-как устроилась, сунула помидорный кустик в карман халата — он туда поместился почти целиком, только макушка торчала, — и вцепилась в гриву.

— Это какое-то недоразумение, — бормотала я, глядя на бескрайнюю чёрную пустыню. — Я просто хотела посадить помидоры. Я просто хотела, чтобы тюльпаны зацвели. Я не хотела в другой мир.

Тюльпаны. Мысль о них резанула под дых. Они там, на балконе. Одни. Без меня. Горшок разбился или нет? Луковицы уцелели? Если я не вернусь, они засохнут. Просто засохнут в своей земле, так и не распустившись.

Я сглотнула подступивший ком.

Вороной конь короля поравнялся с моей лошадёнкой. Рейнар (я уже мысленно называла его так, потому что «ваше величество» выговаривать было лень) покосился на меня.

— Молчи, — сказал он. — В замке поговорим.

— А чаю дадите? — жалобно спросила я. — У меня во рту пустыня Сахара.

Он не ответил. Только дёрнул поводья и поскакал вперёд.

Я вздохнула, проверила рукой карман — помидорный кустик был на месте, торчал зелёным пёрышком, — и тронула лошадь следом.

— Ну что, помидорка, — прошептала я, глядя на поникшие листья. — Держись. Ты теперь моё всё. Мы ещё поборемся.

Ветер завывал над чёрной мёртвой землёй. Впереди маячила спина мрачного короля. А я всё никак не могла поверить, что ещё час назад сидела на балконе и спорила с тётей Клавой о капающей воде.

Маринка мне не поверит, когда я вернусь. Если я вернусь.

— Только бы ты выжил, — шепнула я помидору. — Только бы тюльпаны дождались.

Лошадь всхрапнула и ускорилась. Пустыня вокруг была безжизненной, холодной и чужой. Но в кармане у меня было что-то живое. И я не собиралась это отдавать.