Попаданка для дракона. Проклятье заброшенной пекарни

Лилиан

Тело болит, словно в него безжалостно вколотили по меньшей мере пару десятков ржавых гвоздей, а по моему лицу проехал самосвал, груженный кирпичами. 

Голова гудит, как пчелиный улей, разворошенный тем надоедливым соседским мальчишкой, который каждое утро орет под окнами, что не хочет идти в школу. Будто мне охота вставать в такую рань. Думает, один такой несчастный, но как бы не так! Лучше уж в школу, чем с радикулитом и больными коленями. Жаль, он еще этого не понимает.

С трудом открываю глаза, пытаясь прогнать туман перед глазами, и чувствую, как чья-то тяжелая тень нависает прямо надо мной.

— Да что ж ты так?! — раздражённый женский голос буквально впивается в уши своей писклявостью. — Сколько раз говорили, что метка может и после свадьбы появиться!

Метка? Свадьба?

— Ну же! Вставай скорее! Твой жених в ярости. Нашла из-за чего сознание терять. Подумаешь, метки нет! Будто ты о ней мечтала.

Закрываю глаза. Так. Надо сделать пару глубоких вдохов и все встанет на свои места.

Вдох-выдох.

Приоткрываю сначала один глаз. Затем второй, надеясь, что это какой-то кошмар, но нет. Надо мной все еще маячит раздраженное лицо неизвестной женщины с таким количеством румян, что ее щеки больше походят на спелые помидоры. Точь-в-точь, как у меня в теплице. Горячее сердце называет. Уж до чего я их люблю!

— Вставай уже! — женщина хватает меня за руку и с силой дёргает на себя. — Твой отец и так зол, что ты ещё не готова. Невежливо заставлять собственного жениха ждать! 

Резко приподнимаюсь от рывка и тут же начинаю об этом жалеть. Мир расплывается перед глазами, а в висках поселяется дятел и безостановочно начинает стучать.

Жених? Чей? Мой что ли?

Оглядываю себя, начиная с пальчиков ног и медленно поднимаясь вверх. На мне аккуратные туфельки белого цвета на небольшом каблучке, с изумительной красоты бантом по центру и…платье. Белое, пышное, с кружевами и шнуровкой в области спины. Это я выясняю, когда завожу руки за спину в попытках найти то, что мне так сильно мешает сделать вдох.  

— Подождите, — осторожно начинаю я, приподнимаясь на ноги. Надо же! Колени совсем не болят. Несколько раз приседаю, наслаждаясь легкостью во всем теле. — Какой ещё жених? — хриплю, недоверчиво поглядывая на женщину. 

— Не говори, что ударилась головой, — бормочет неизвестная женщина. Кто она вообще? Горничная? А может, моя маменька? Да ну нет! Поправляю складки на своем причудливом платье и мне бы удивиться, но я быстро понимаю, что оказалась в чужом мире. Ну, по-крайней мере я так думаю. — Твоя семья продала тебя в уплату долга. Твой жених - лорд Лукас. Он ждет тебя! — последнее она чуть ли не рычит, с ненавистью глядя на меня. 

Женщина с силой дергает меня на себя и резко усаживает на старый табурет. Чуть не валюсь с него, пока она принимается мазать мои щеки чем-то красным и ужасно вонючим.

— Чего? — вырывается у меня, против моей воли.

Отталкиваю ее от себя, поворачиваясь к зеркалу. На моих щеках красуются такие же ярко-красные пятна, как и у женщины. Нервно принимаюсь их стирать рукавом белого платья, игнорируя тот факт, что из зеркала на меня смотрит совсем молодая девчонка с изумительной красотой глубоких глаз. Это ж надо изуродовать такую красотень!

— Ты чего вдруг сама не своя? — хмурится она, но тут же машет рукой. — Ладно, некогда болтать.

Вскакиваю с табурета, испуганно глядя на женщину, и отшатываюсь. Комната начинает вращаться перед глазами, словно пьяная балерина. Хватаюсь за стену, пытаясь осознать происходящее.

— Это шутка, да? — шепчу, пытаясь сфокусироваться на женщине в странном наряде.

Но это не сильно похоже на шутку. Белоснежное платье на мне реальное. Да и свадьба, судя по строгому выражению лица неизвестной мне женщины, тоже.

А если так, то получается, что я…

НЕВЕСТА!

— Да чтоб тебя, Лилиан! Поторопись.

Меня буквально выталкивают в коридор, закрывая дверь за моей спиной и лишая любых попыток к возвращению в комнату.

Шагаю по длинному коридору. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот выскочит из груди и ускачет в неизвестном направлении.

Осматриваюсь. Каменные стены. Факелы, гобелены, канделябры… Не очень-то похоже на мой мир. И уж совсем не смахивает на мою жизнь. Останавливаюсь возле одной из десятка дверей. Меня к ней буквально тянет какими-то невидимыми силами.

Прислушиваюсь. 

Оттуда доносятся странные звуки. Словно кто-то шепчется. Смеется. А потом возня и противный такой скрип. Он режет слух настолько очевидно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыть уши руками. Будто ножки деревянного стола елозят по полу от того, что кто-то по нему скачет.

По столу? Да кто ж их манерам учил! Разве так можно?

Без раздумий толкаю дверь вперед и тут же выкрикиваю:

— А ну слезь со стола! — врываюсь в комнату и тут же замираю от представшей картины.

Вот уж не ожидала, что на столе действительно будут скакать, правда не так, как я думала. И уж тем более я и предположить не могла, что увижу на столе девушку с растрепанными темными кудрями и задранным до пупа пышным платьем.

Лилиан

Учащенно моргаю, но картина все еще стоит в моих глазах. Мужчина в смокинге нависает над девушкой с задранным платьем. Его штаны спущены до колен, и он…

Отворачиваюсь, сгорая со стыда. Как же неловко вышло.

Фух ты ж, мерзость какая!

Хотя…стоп…погодите-ка.

Мне хватает пары секунд, чтобы понять, что тут к чему. 

Это так мой жених меня ждет?

Медленно разворачиваюсь обратно. Девушка неспешно сползает со стола, поправляя свое платье. На ее щеках не грамма смущения или стыда. Мужчина вальяжно натягивает брюки, поглядывая в мою сторону с какой-то брезгливостью.

Взглядом улавливаю детали. Его идеально уложенные волосы. Смокинг. Отполированные до блеска кожаные туфли. Он жених? В смысле это и есть МОЙ жених?

— Это что? — вырывается у меня.

Получается, что он мне изменяет прямо на свадьбе?! На нашей свадьбе?

Мой жених лениво разворачивается, даже не думая смущаться от того, что я застукала их вместе.

— Ты же не будешь истерить? — спрашивает он, как ни в чем не бывало.

— Не буду, — отвечаю я, и голос звучит странно спокойно. — Я тебя знать не знаю.

Он хмурится. А чего он ожидал? Думал, в слезы кинусь? Не тут-то было! Еще я из-за такой грязи слезы не лила, но вот в груди что-то щелкает. Приятно так теплится, словно ищет выход.

— Лилиан, ты в своем уме? Что ты несешь? Наверное ты удивлена и поэтому говоришь подобные вещи. Успокойся. Подыши, — спокойно говорит он, делая шаг в мою сторону. Отступаю назад, боясь испачкать столь красивое платье в этой грязи. 

Тепло в груди начинает закипать. Оно рвется наружу. Горячее, яростное. Злость? Это точно принадлежит не мне. Хотя если подумать, то я бы тоже была вне себя от ярости, узнай, что мой жених, да прямо на свадьбе… Да еще и с такой расфуфыренный девкой… фу!

Поворачиваюсь в сторону, примечая прекрасную вазу на тумбе возле стола, и она тут же взрывается.

Взгляд на занавески и они рвутся сами собой.

Свечи вспыхивают ярче. Свет мерцает.

Жених отскакивает в сторону. Его глаза расширяются от страха, а мои от удивления.

— Ого! — выкрикиваю я от неожиданности. — Какие интересные фокусы. Это я что ли все вытворяю?

И прежде чем он успевает что-то сказать, я машу рукой — и всё, что не прибито, летит прямиком в него.

— Ты психопатка?! — орет он, как резаный, закрывая лицо руками, уворачиваясь от кучи книг, летящих в его сторону, пока девушка пытается на четвереньках проползти мимо меня. 

— Нет, — отвечаю я, разворачиваясь к двери. — Поделом тебе будет, а замуж я за тебя не пойду!

Поглядываю на метлу в углу и не понимаю, что она здесь делает, но это и не важно, главное, она мне очень поможет избавиться от мусора.

— А ну, брысь! — выкрикиваю, и метла тут же обрушивается на девушку, выметающими движениями отправляя ее за порог. Та с визгом хватается за голову, унося ноги. То-то же!

Выскакиваю из комнаты. В груди ни капли жалости. Меня, а точнее девчонку, в чье тело я попала, продали за долги. Наверное поэтому она не страдает в глубине души от увиденного. Да и было бы за что бороться. Женишок-то у нее так себе. В трезвом уме и здравой памяти я и сама за такого бы не пошла, но вот гнев той, в чье тело я попала, чувствую кожей.

Выбегаю на улицу и замираю на месте.

О боги! 

Толпа гостей в идеальных фраках и роскошных платьях. Цветы. Много цветов. Настолько, что в носу начинает свербить от переплетения этих дурманящих, сладких запахов. И шатёр, украшенный так вычурно, что у меня рябит в глазах. 

— Нет-нет-нет! — хватаюсь за голову. — На такую свадьбу я точно не соглашалась. Еще и за этого…этого…, — оглядываюсь на высоченные окна замка.

— Твой отец уже всё решил, — раздается сбоку от меня голос той женщины из комнаты. — А ну, подтянись! — она хватается за нити на корсете моего платья и с силой тянет на виду у всех. Да так туго, что из меня вырывается звук, похожий на лопнувший мех волынки. — Ты же знаешь, что у твоей семьи долги, — ее крепкая хватка не позволяет мне пошевелиться. 

Ах, вот оно что! Прям прекрасное оправдание моему жениху.

Память медленно возвращается, как моряк после гулянки. 

Отец. Долги. И этот...  

— Он же старый! — вырывается у меня. Она обходит меня стороной и, покачивая головой, говорит:

— Богатый. 

— У него нос крючком и пивное пузо до колен! — фыркаю я, глядя на нее. 

— У него замок и земли. 

— Он мне изменяет! — выдаю я. Спорить с этой женщиной довольно любопытное занятие. Интересно, а почему мой муженек меня не ищет?  

Служанка на секунду задумывается, а затем пожимает плечами: 

— Ну... Он же лорд. Что в этом такого? 

Вот значит как? Если лорд, то и вести себя можно как попало?

— Знаешь что? — смотрю на нее в упор, чувствуя, как по моим пальцам пробегают колючие мурашки. — Передай лорду, что его невеста…, — оглядываюсь по сторонам в поисках путей отступления. — Только что сбежала! 

— Ч-что? — недоумевая, спрашивает она, явно не в силах понять, что я придумала.

— Всего хорошего! Мне пора делать ноги. Ищите другую дуру, чтобы выдать замуж за такого, как он! — выкрикиваю, срываясь со всех ног в сторону распахнутых настежь ворот.

— Леди Лилиан! — раздается чей-то рёв за моей спиной. — Ты не посмеешь сбежать! Он найдет тебя!

Оглядываюсь назад, не думая останавливаться, хоть ноги и путаются в длинном подоле платья а в груди все трепещет от волнения.

— После сегодняшнего утра я готова прыгнуть даже в объятия демона! 

Ох, если б в тот момент я знала, как мне аукнутся эти слова.

Лилиан

Я бегу, не разбирая дороги. 

Платье мешает, шлейф цепляется за каждую неровность, за каждый камешек, трещину в земле, но я не останавливаюсь. За спиной все отчетливей раздаются чьи-то крики, переходящие в яростный рык. Тяжелые шаги приближаются, но я успеваю выскочить за огромные кованые ворота, прежде чем они начинают закрываться с душераздирающим скрипом.

Куда дальше? 

Гости на каретах все прибывают и прибывают. Топот копыт разносится по округе.

— Леди Лилиан, немедленно остановись! — оглушающий рык где-то позади меня и я тут же сворачиваю в лес. 

Лилиан. 

Значит, это все же моё имя. Бегу еще быстрее, не разбирая дороги. Ноги гудят от напряжения, путаются в подоле, который словно живой враг пытается меня остановить. Несусь вперед. Спотыкаюсь о собственные ноги. Ветки хлещут меня по лицу. Платье цепляется за кусты, как самый верный, но до жути надоедливый пес. 

— Блин, как в этом вообще можно быстро передвигаться?! — ворчу, приподнимая платье, но оно такое тяжелое, что руки устают достаточно быстро. Ткань скользит между пальцами, словно живая, и я вынуждена её отпустить, чтобы не упасть.

Останавливаться нельзя. Холодный ветер бьёт в лицо, растрепав прическу, вырывая шпильки и заставляя локоны разлетаться в разные стороны. Но это лучше, чем душный зал с этими… С этими… лицемерами и лжецами, которые улыбаются в лицо, а за спиной строят козни. В которых нет ни чести, ни достоинства.

Тебя продали за долги!

Эти слова выжигают меня изнутри. 

Почему я так реагирую?

Но тело будто помнит то, чего не помню я. Я в отчаянии. Обида душит изнутри. Меня продали!  

— Лилиан!

Голос за спиной заставляет меня обернуться. Ко мне бежит тот самый мужчина, которого я застала с другой. Мой жених! И он явно не намерен отпускать меня так легко. Его идеальный смокинг теперь в пятнах, волосы растрепаны, а в глазах… 

В них я ожидала увидеть безграничную злость. Но вижу что-то другое. 

Интерес? Презрение? Боязнь потерять игрушку, за которую он заплатил?

— Отстань! — кричу я, немного замедляясь и переводя дыхание. 

— Ты не понимаешь, что делаешь! — он резко останавливается. Тяжело дышит, опираясь руками о колени, склонив голову вниз.  — Если ты не вернёшься… 

— Что? Отец рассердится? Я не стану женой тому, кто считает себя пупом Земли? — фыркаю, пытаясь отдышаться. — Или, может, твоя подружка расстроится? 

Он морщит лоб. Глубокие морщины портят и без того неприятное лицо. Почесывая живот, он внезапно спрашивает:

— О чём ты? 

— Я видела! Собственными глазами вас видела! Не пытайся оправдаться, — эта передышка от погони, позволяет мне немного отдохнуть.

Лорд продолжает стоять на месте, и я безумно этому рада. Мне нужен небольшой перерыв. Бежать в этом платье жутко неудобно.

— А ты об этом? — безразлично бросает он. 

Мои пальцы сжимаются в кулаки, и где-то глубоко внутри снова вспыхивает этот странный жар. Ветер усиливается. 

— Ты обязана вернуться! — выплевывает он, словно уверен, что я подчинюсь. — Не заставляй меня за тобой бегать.

— А я и не просила!

— Твой отец продал тебя, как мешок муки. Ты здесь только чтобы молчать и подчиняться!

В груди все сжимается до крохотной точки. Обида раздирает меня изнутри. Эй, девчонка, все же так хорошо начиналось, чего вдруг решила сдаться? 

— Ты всего лишь расплата по долгам, — его голос обжигает, как раскалённый клинок. Он продолжает давить на меня, не задумываясь о моих чувствах. — Твоё место — у моих ног, — в довесок летит от него.  

А вот это уже обидно!

Здесь, в лесу. Посреди небольшой лужайки и в нескольких шагах от этого ничтожества, я чувствую в себе уверенность. Она возникает неожиданно. Поднимается откуда-то из глубины моей души и заполняет собой каждую клеточку тела. 

— Мое место у ног того, кто из-за своего живота не может наклониться? У ног того, кто даже в лесу пахнет дешевым одеколоном? — выплевываю я, гордо задрав подбородок вверх. 

Платье предательски цепляется за чертополох, то и дело отвлекая от созерцания жениха. Лорд хмуриться. Его сапоги неуклюже вязнут в траве. Он делает рывок в мою сторону, но его нога цепляется за выступающий корень многолетнего дерева. Ему удается удержать равновесие и встать прямо.

Эх, жаль, что судьба к нему так добра. Я бы с радостью поглядела, как он с позором валится на сырую землю.

— Ты обязана подчиняться мне!

— Я не обязана. Мой отец тебе должен, пусть он и расплачивается. А я живой человек и не позволю так со мной поступать!

Ветер усиливается. В груди зарождается уже известное мне тепло.

Во мне просыпается магия, и я ее чувствую. Она буквально заполняет меня изнутри, даруя свободу.

— Стража! Схватить ее! — кричит он, и из ниоткуда появляются два здоровяка, гремящие своими доспехами, словно кастрюлями.

Ну, уж нет! Вам меня не поймать. Хватаю подол, поднимая его чуть выше, и бегу. Бегу туда, где я точно могу спрятаться ото всех, но успеваю сделать всего шаг, прежде чем проваливаюсь в неизвестность. Крепкие руки стражи хватают меня в попытках вытащить из засасывающей трясины, но она лишь сильнее затягивает меня в неизвестность. 

Задерживаю дыхание, готовясь к худшему. Хотя куда уж еще хуже? Умереть в день собственной свадьбы во время побега. Узнать о измене жениха и о том, что родной отец продал меня ему за долги. Ну, я прям счастливица! Позавидовать Лилиан не успеваю. Руки стражников соскальзывают и я проваливаюсь в пустоту. 

Лилиан

Вокруг темнота. Над моей головой нет ни единого лучика света, зато под ногами что-то твердое. Постукиваю каблуком, проверяя плотность того, на чем я стою. По звуку похоже на камень.

Неплохо. Да и за мной больше никто не гонится. Прислушиваюсь к звукам вокруг. Тишина.

Вот только неприятный запах сырости немного смущает и звук откуда-то капающей воды. А еще холод. Такой, что руки покрываются мурашками.

Ощупывая руками пространство вокруг, пытаюсь найти выход. Каждый шаг дается мне с трудом. Платье цепляется за неровности, то и дело задерживая меня. Раз за разом подол приходится с силой тянуть на себя и отрывать от неизвестно чего. 

Идти в полной темноте, да еще и неизвестно где, сомнительное удовольствие. Зато есть время на размышления.

Единственное, что я помню из своей прошлой жизни, так это как вчера поругалась с соседкой Зойкой и легла спать, а уже сегодня оказалась здесь. В теле молодой девушки, которую насильно хотят выдать замуж.

Хорошо, что хоть я еще вовремя подоспела. А то кто знает, чем бы все это закончилось? Да и еще и муженек.

— Тьфу! — выругиваюсь, вспоминая это обрюзгшее нечто со спущенными штанами.

Ну ничего. Раз я здесь, значит, нужна была. А раз так, то помогу. Зря что ли я столько лет волонтерила?

Спотыкаясь о разные неровности, уверенно бреду вперед. Уже даже и внимания не обращаю на холод и сырость. В голове только одна мысль: как бы выбраться отсюда, да поскорее, а то так и простуду схватить недолго.

Нога вязнет в чем-то липком. Тяну ее со всей силой, но она не поддается.

— Да чтоб тебя! — ворчу, снимая туфли, и дальше следую без них по сырому камню. Под ногами что-то хлюпает. Запах плесени усиливается, но вместе с ним появляется небольшой лучик света. Он освещает бескрайние каменные стены.

Веду рукой по той стене, что справа от меня, и в груди начинает теплеть. Магия? Но ведь я не злюсь. Или она работает не только от злости?

Прислушиваюсь к своим ощущениям. Тепло с каждым шагом становится все сильнее. Подушечки пальцев начинают гореть. Останавливаю руку на том камне, от которого больше остальных исходит жар, и замираю.

— И что мне делать дальше? — спрашиваю, но мой вопрос рассеивается в пустоте этого места. Слегка нажимаю, и каменная стена приходит в движение. Пыль осыпается на меня со всех сторон, пачкая и без того изуродованное моим побегом платье.

Эх, а оно так мне нравилось!

Вжимаюсь в противоположную стену, ощущая лопатками неровность камней и холод, исходящий от них, но к подвижной стене подходить не тороплюсь. Хотя здесь особо и не разгуляться.

Стена все больше трясется. Камни один за другим начинают осыпаться. Прикрываю голову руками, словно надеясь, что это убережет меня от травм. Резкий грохот оглушает. Закрываю уши руками и зажмуриваюсь. Пыль попадает в легкие, вызывая приступ кашля. Дышать становится сложнее. Открываю глаза в поисках выхода, но здесь так пыльно, что я не вижу собственных рук, не говоря уже о выходе.

Стоять больше нельзя, иначе я останусь под этими завалами, а я не для этого жизнь свою спасала!

Вытягиваю руку вперед, чтобы коснуться стены, к которой я прижималась, но она проваливается в никуда, и я с грохотом валюсь на холодную землю.

Колени саднит. Кисти рук ломит. А я только начала радоваться, что в этом теле все как новенькое!

— И где это я?

Пыль постепенно рассеивается. Я оказываюсь на улице. Посреди узкой улочки, на которой практически ничего нет. Под ногами каменная тропинка. Вокруг ни души, а вдалеке виднеется огромный замок небывалой красоты. Если б я очутилась в таком, то, может быть, и не сбежала, — проносится в голове прежде чем мои мысли обрывает мужской взволнованный голос.

— Она где-то здесь!

— Ей не уйти! Все равно найдем!

Прячусь за крепким стволом дерева, боясь пошевелиться. Два крепких стражника, бренча доспехами, проносятся мимо.

— Как им удалось меня найти? — шепчу, осторожно выглядывая из своего укрытия.

Сердце ускоряет свой темп, когда один из них останавливается в паре метров от меня. Подбираю остатки от своего пышного пода и сильнее вжимаюсь в дерево.

Лишь бы не нашел. Лишь бы не нашел! — повторяю про себя, а у самой руки трясутся от страха.

Несколько секунд всепоглощающего ужаса, и шаги отдаляются. Облегченно выдыхаю.

— Ушли? — еще раз выглядываю. Никого нет. Оставляю свое укрытие, позволяя себе сделать глубокий вдох. — Пронесло! Еще бы чуть-чуть и я…

— Попалась!

Лилиан

Затаив дыхание на негнущихся ногах, оглядываюсь назад. Неужели стража нашла меня и заставит вернуться обратно, но здесь никого. 

— Попалась! — повторяется пронзительным писком, разрывая тишину заброшенного переулка. 

Прижимаюсь спиной к покосившейся стене. Сердце бешено колотится в груди. Оглядываюсь по сторонам. Взглядом нахожу перед собой лишь крохотного мышонка, устроившегося на булыжнике.

Маленький, серый, с умными глазками-бусинками, которые оценивающе меня разглядывают. Он сидит, поджав к себе передние лапки, учащенно моргая своими выпученными глазками и постукивая одной лапкой по камню.

— Мышь! — выкрикиваю, осознавая происходящее.

— Человек! — в ответ пищит он с насмешкой, своим тоненьким голоском, наигранно округляя и без того круглые глаза. Вскакивает на задние лапки и устало поглядывает на меня. 

— Говорящая мышь! — выдыхаю, не веря собственным ушам.

Хватаю первое, что попадает под руку. Это оказывается небольшая метла из зверобоя. Замахиваюсь, чтобы прибить говорящую мышь. Метла со звоном ударяется о булыжник. Это где вообще видано, чтобы мыши разговаривали?! 

— Ну и нравы у беглянок! Приперлась и сразу убивать! Сумасшедшая! — пищит она, юркая под булыжник. — Брось метлу! Совсем с ума сошла! — осторожно высовывается она, шевеля своими длинными усами.

— А ну иди сюда, паршивец! Я тебя, да этой метлой! — рявкаю, размахивая метлой из стороны в сторону, но никак не могу попасть по этому шустрому мышонку.

Он ловко уворачивается от ударов. Прыгает, бегает, выкручивает такие пируэты, что глаза отказываются верить в реальность происходящего.

— Да брось ты уже эту штуковину! — пищит он, взмывая вверх по стволу дерева, за которым я недавно пряталась. — Нет, ну точно сумасшедшая, — опрокидываясь на спину, выдает он, и мне даже отсюда видно, как вздымается его живот.

— Паршивец! Я тебе покажу, как людей пугать средь бела дня! А ну слезай!

— Да разбежался, — выдает он, ловко переворачиваясь и усаживаясь на тонкой ветке, свесив лапки вниз.

— И ее ты хотел позвать в пекарню? — из ниоткуда рядом с ним появляется второй мышонок.

— В пекарню? — обессиленно опускаюсь на каменную тропинку, задрав голову вверх. — Да, здесь и близко нет ничего похожего. Одна вон захудалая витрина, которая держится на честном слове. Да туда и заходить-то страшно. Гнилушка, да и только.

— Да-да, гнилушка. Теперь можно сказать, что гнилушка-то твоя, — продолжает пищать он, глядя на меня сверху вниз.

— Я б его не слушал, — выползает откуда-то третий мышонок. Нет, с целой сворой мышей мне точно не справиться своими силами, а если учесть, насколько они юркие, то и подавно.

Отбрасываю от себя метлу. Пыль столбом взмывает к небу, начинаю чихать, а они то и дело хихикают, сидя на ветке.

— М-да, вот не повезло нам, — пищит второй. — Какая-то сумасшедшая.

— Она смешная, — выдает первый. — Смотри, как лихо метлой размахивала. Ее бы рвение, да в нужное русло.

— Может, все-таки прихлопнет? — сомневается третий. — Нет. Точно прихлопнет.

Поглядываю на них с недоверием, все еще не понимая, как мыши умудряются разговаривать. Может, я схожу с ума?

— О какой пекарне вы говорите? — спрашиваю, заставляя мышей замолчать и стать немного похожими на обычных земных грызунов.

— Напротив которой ты развалилась. Не видишь, что ли? Мы хранители этой пекарни.

— И чего храните? Руины?

— Вообще-то здесь раньше пекли самый лучший хлеб во всем королевстве! — с обидой выдает второй мышонок, скрещивая лапки на груди.

— Не очень-то на это похоже, — признаюсь, поглядывая на покосившиеся створки некогда, наверное, красивых окон.

— Она точно нас прихлопнет, — вновь повторяет тот, что пухлее всех.

— Не прихлопну. Уж больно вы разговорчивые. Но мне потребуется немного времени, чтобы привыкнуть к вашей болтовне. Расскажите лучше про пекарню, — поднимаюсь на ноги, отряхивая свое некогда белоснежное платье, и понимая, что оно безвозвратно испорчено.

— Правда?

— Правда, — мои грязные босые ноги начинают мерзнуть. Все же стоило попробовать вырвать свои туфли из той липкой субстанции.

Троица переглядывается, затем синхронно спрыгивает со своей ветки и скрывается в небольшой трещине в двери пекарни.

Солнце клонится к закату, окрашивая стены пекарни в кроваво-красные тона. Тишина становится пугающей. Тяжело вздыхаю и, подобрав с земли метлу, делаю шаг в сторону пекарни, где скрылись эти трое паршивцев. 

Толкаю дверь вперед и она с легкостью поддается. Честно признаться я такого не ожидала, учитывая ее состояние. 

— Это безумие. Не надо было звать ее к нам, — тихо доносится до меня, когда я переступаю порог разрушенной пекарни. Скрип половиц заставляет мое сердце биться чаще. Каждый шаг эхом отдается в ушах. Предчувствие бьет тревогу, но я продолжаю идти на тихие голоса мышат.

— А я говорю, что она особенная!

— Да о чем вы вообще говорите? Она точно нас прихлопнет.

— История гласит, что она та самая. Чувствуете? Пекарня ее приняла. 

Крадусь, все ближе подходя к мышатам, которые устроились на разрушенной печке, покрытой толстым слоем пыли. 

— У нее метла! — оглушающе пищит пухляш. Прикрываю уши руками.

— Да что ж ты такой громкий?! — выкрикиваю, рефлекторно запуская в него метлу.

— Она слишком импульсивно себя ведет! Она все разрушит!

— У нее есть характер, — продолжают спорить они.

Устало опускаюсь на деревянный пол. Идти мне все равно больше некуда, а эти мыши хоть и странные, но говорят что-то похожее на правду. Да и пухляш стал говорить немного тише. 

— Она может все испортить!

— Эй, может, хватит уже обсуждений? — говорю, поглядывая в их сторону. Они шевелят ушками, выпучив глазки.

— Вообще-то мы решаем, оставлять тебя здесь или нет, — важно проговаривает тот, с кем я встретилась первым.

— И как же вы собираетесь это решить?

— Проведем мышиный суд! — гордо выдает второй.

— А может, мы лучше заключим перемирие? — сдаюсь я. — Идти мне больше некуда. Ваша пекарня разваливается. Вы говорите о том, что я та самая. Так может и помочь с проклятьем смогу?

— Если нас не прихлопнешь, и тебе удастся здесь выжить, — с сомнением отвечает пухляш и по телу проскальзывает пугающий холодок.

Что значит, если удастся здесь выжить?

Лилиан

Тьма в этом злосчастном месте сгущается намного быстрее, чем я успеваю об этом подумать. Единственным светом в пекарне остаются бледные блики луны, едва просачивающиеся сквозь заляпанные чем-то белым полуразрушенные окна со скрипучей деревянной рамой покачивающейся на ветру.

Все вокруг выглядит пугающе и… довольно странно. Даже воздух здесь какой-то другой. Густой, сладковатый, но с гнильцой, как у закисшего теста. Стены, выложенные когда-то плиткой, покрылись паутиной трещин. Все вокруг выглядит так, словно здесь остановилось время. Одни только коричневые разводы на полу, то здесь, то там говорят о том, что когда-то здесь кипела жизнь.

— Ну, и местечко мне выпало для того, чтобы спрятаться от преследования, — бормочу себе под нос. — Между свадьбой с предателем и проклятой пекарней, выбрала второе. Молодец. Ничего не скажешь!

Прижимаюсь спиной к печи, чувствуя, как от нее исходит остаточное тепло, прожигая тонкую ткань некогда свадебного платья, а сейчас больше похожее на лохмотья.

— Эй, дурнушка! — пищит мышонок, осторожно дергая меня за край платья. 

Опускаю взгляд вниз. Он стоит на задних лапках и внимательно за мной наблюдает.

— Чего тебе?

— Тебе бы переодеться, — стоит ему это произнести, как один из шкафов с грохотом распахивается, обнажая…

— Это платье? — не верю собственным глазам. На плечиках висит чудесное платье. Приталенное, со шнуровкой спереди. Оно выглядит так, что в груди все расцветает, несмотря на то, что меня окружает. 

— Нет, ночнушка! — с сарказмом бросает он. — Платье, конечно! На что же еще, по-твоему, это похоже?

— Если это такой способ сказать, что выгляжу я довольно погано, то, пожалуй, я соглашусь.

Платье слетает с полки, аккуратно опускаясь на мои руки. Встряхиваю его, не удивляясь тому, что оно умеет летать. После говорящих мышей меня уже сложно удивить. Хотя, кто знает, что еще ждет меня впереди? Пока же я рассматриваю аккуратное платье в своих руках с небольшой надписью в области правой ключицы.

“Готовлю для вас со всей любовью… или с ненавистью. Зависит от клиента”.

— Судя по всему, прежняя хозяйка была не очень-то и добра, — нервно говорю я.

— А мне нравится твой новый стиль! — смеется мышонок.

— Давайте-ка дружненько глазки закрываем. Я ужасно хочу снять с себя эти лохмотья.

Мышонок послушно выполняет то, что я говорю, и отворачивается. Переодеваюсь в новое платье, подмечая, что оно словно создано специально для меня. Фасон, размер, все сшито идеально по моей фигуре.

— Мне нравится, — кручусь вокруг своей оси. Платье разлетается в стороны, позволяя мне почувствовать себя свободной. Старенькие, но вполне аккуратные туфельки нахожу возле порога. Не мудрено, что и они идеально подошли мне по ноге.

— Ну как? — спрашиваю, разворачиваясь к пекарне, словно она живая.

Стены странно заурчали. Слегка вздрагиваю и замираю. Нет, мне точно показалось. Или…

— Долго ж мы тебя ждали, — закряхтела старая буханка хлеба, покрывшаяся плесенью на одной из полок, и подмигнула мне.

— Не могу сказать того же, — с опаской поглядываю в ее сторону.

— Лилиан, ты голодна! — кряхтит она. — Откуси от меня кусочек.

— Спасибо, но я, пожалуй, откажусь, — липкие лапы ужаса медленно опоясывают все мое тело. Что-то мне все меньше нравится то, что со мной разговаривает буханка хлеба. Говорящих мышей мне что ли мало было?

— Ох, как же ты голодна! — повторяет она с нажимом.

Вооружившись висящим на стене ржавым ножом, отступаю немного назад.

— Хи-хи, — раздается за спиной. Оглядываюсь, встречаясь с пухлым мышонком взглядами. — Ну, что? Кто кого теперь прихлопнет?

— Вообще, я думала, что мы договорились, — отвечаю, не сводя глаз с буханки на полке.

— А вот и нет!

Оставшиеся ножи взмывают вверх и зависают в воздухе напротив меня. Отпрыгиваю к столу, наблюдая за тем, как медленно они разворачиваются, направляясь в мою сторону. Сердце бешено колотится в груди. Вооружаюсь кувшином с водой, и вода в нем тут же чернеет.

— Да что ж за проклятье-то такое! — выругиваюсь, отбрасывая кувшин от себя, и вместо него хватаю кочергу. — А, ну не подходи! — выкрикиваю, воинственно выставив руку с кочергой вперед. — Прекращай свой цирк! Я не боюсь твоих страшилок. Меня вон родной отец продал, а ты думаешь, что я смерти испугаюсь? Как бы не так! Да, жизнь под одной крышей с тем обрюзгшим телом в сто раз страшнее, чем твои ржавые палки!

Но вместо ответа я получаю громкий, оглушающий, пробирающий до костей пчих. Облако муки взмывает к потолку, вырываясь из старинной печи а моей спиной, и медленно оседает на мою голову.

— Чудненько! Теперь я еще и похожа на привидение, — фыркаю, стряхивая со своего новенького платья муку. — Если ты таким образом хотела меня напугать, то поздравляю. У тебя получилось. Правда, мои коленки трясутся не от твоих ужасных завываний, а от того, как я сейчас выгляжу. Эх, недолго мне пришлось радоваться своему внешнему виду.

Устало озираюсь по сторонам. Мышата притихли в дальнем углу. Ножи зависли в воздухе в каком-то недоумении.

— Нет, она точно сумасшедшая и прихлопнет нас, — доносится до меня тихий мышиный писк, и тут же на столе появляется тарелка с чем-то безумно ароматным.

— Это мне? Отрава? — с любопытством поглядываю на мышей, и те как-то странно поглядывают в мою сторону. — Нет? Ну, вот! Другое дело, а то черствый хлеб не по мне.

Подхожу ближе, разглядывая горяченький суп. Выглядит аппетитно. Первым делом беру в руки, проверяя, не почернеет ли как вода. Вроде нормальный. Осторожно подношу ложку ко рту, с опаской посматривая по сторонам.

Надеюсь, что если бы пекарня хотела меня укокошить, то сделала бы это сразу. Пробую суп и глаза сами закатываются от его неповторимого вкуса.

— Ух ты! — выкрикиваю на пару с урчащим животом. Оказывается я была зверски голодна. — Пекарня, а салатики ты тоже умеешь делать? — спрашиваю, уплетая суп за обе щеки. 

В ответ послышался протяжный вздох, а на стеклах проступила надпись:

“Воскреси пекарню и останешься в живых”.

— Ладно-ладно. Попробуем что-то сообразить, но я за вкус не ручаюсь. Уж больно у вас тут все диковинное. Хотя в своем мире, у меня выходило более, чем съедобно. Не зря ж я на пекаря училась. А потом еще и курсы кондитера проходила. Последние деньги на них спустила и видимо не прогадала! 

“У тебя неделя, чтобы продать тысячу булок хлеба, иначе…”

Надпись обрывается на середине окна.

— Иначе? У тебя мука, что ль, закончилась? — спрашиваю в глухой тишине, и надпись продолжается.

“Смерть!”

Тяжело сглатываю, глядя на это предупреждение, и честно говоря не знаю, за что хвататься. Продать тысячу булок хлеба в пекарне, в которой нет ничего целого? Задачка, конечно, не из легких, но на что не пойдешь, чтобы выжить в этом мире? А значит, пора засучить рукава.

И в этот момент у меня в груди что-то щелкает. Словно кто-то нажал тумблерок. Переключил меня на новый лад, и я внезапно осознаю, что нашла то, что искала. И пусть это проклятая пекарня с чувством юмора и желанием меня укокошить, зато я чувствую себя здесь на своем месте!

Лилиан

Я просыпаюсь не от того, что выспалась, а от того, что в щеку тыкается что-то твердое и холодное. Сначала я подумала, что мне показалось, но когда по второй щеке пришелся еще один удар, все сомнения отпали.

— Отстань! — ворчу, отмахиваясь, но тычок повторяется, и теперь уже приходится в нос. 

Устало открываю глаза, все еще прижимая к себе кочергу, словно она самое ценное в моей жизни.

— Что за черт?! — вскакиваю на ноги, выставляя свое оружие вперед и готовясь обороняться.

Обычная деревянная ложка зависла ввоздухе посреди пекарни, явно намереваясь еще раз ткнуть меня в лицо.

— А ты еще что за волшебная утварь? — осторожно беру ее в руку, чувствуя исходящее от нее тепло. — Ты живая что ли? — ложка дергается в моей руке, намереваясь выскочить, но я сильнее сжимаю ее в кулаке.

— Отпусти ее немедленно! — ворчит пухлый мышонок, с вздыбившейся шерстью на голове.

— Ладно-ладно, не ворчи, — отпускаю столовый прибор, который ловко оказывается на столе и заныривает в дырявый таз.

Первое, что я понимаю, окончательно придя в себя, это то, что кочерга стала моей неотъемлемой частью. Второе — я проспала всю ночь до самого рассвета в компании мешков с мукой, которые вчера не заметила. А третье - то, что я вся в муке и из дальнего угла до меня доносится тихое хихиканье.

— Не говорите, что это ваших рук дело? — с укоризной поглядываю на мышей.

— У тебя платье заляпано.

— И волосы торчат в разные стороны, — продолжаю они. 

— Прекрасно, что вы столь внимательны, но может мне кто-то объяснит, откуда здесь мука и почему ложка на меня покушалась?

— Она не покушалась, а помогала. Пекарня тебя приняла. Тебе бы радоваться в пору, что ты пережила эту ночь, а ты опять бубнишь.

— Сумасшедшая, что с нее взять? — вторит пухляш.

— Так! Я не сумасшедшая. Если вы считаете, что пекарня меня приняла только потому, что я еще жива и похожа на снеговика посреди площадки, то я с вами, пожалуй, не соглашусь.

Мыши осторожно переглядываются, делая какие-то известные только им выводы.

— Ладно, я поняла. Будем считать, что вы правы. Где я могу привести себя в порядок и смыть муку со своего лица?

Тишина затягивается. Они стоят как вкопанные только и делая, что моргая. 

— Вы же не хотите сказать, что здесь нет воды? — спрашиваю с опаской.

— Ну, не то чтобы ее совсем нет. Чисто теоретически ее можно достать у ручья, — робко выдает ушастый мышонок.

— А ручей у нас где?

— Недалеко! — приободряется первый. — Всего две мили вверх по улице!

— Чудно, а еще какие есть варианты? 

Покидать стены своего укрытия мне пока совершенно не хочется. Мало ли отец с женишком затеяли на меня охоту. А тут аж две мили. Да еще и в подобном виде. Все внимание уж точно будет приковано ко мне. 

— Ты можешь замесить тесто. Оно липкое и им можно собрать остатки муки с лица.

Прикрываю глаза, делая глубокий вдох.

— Вы точно уверены, что я здесь выжила не чудом?

— Не совсем, но если тебе очень грустно, то мы можем предложить тебе кофе. Разве может быть что-то лучше ароматных зерен ранним утром? — бодро выдает мышонок.

— Интересно, где вы возьмете кофе, если у вас нет…

— Вон! — перебивает меня он, ловко прыгая по старым кастрюлям, пока не оказывается на печи. — Вот! — указывает он на обугленную горсть зерен, и есть у меня некоторые сомнения по поводу того, что когда-то это могло быть кофе.

— Это больше смахивает на угли.

— Чисто технически, это все еще кофейные зерна.

— Чисто технически мы все еще в пекарне, — передразниваю его. — Ладно, проехали, а пекарня может мне организовать завтрак точно так же, как вчера помогла с ужином?

— Пекарня еще спит, но у тебя же есть хлеб.

— Если ты про тот что на полке и разговаривает, то я лучше придержусь безглютеновой диеты.

— Кого? — переспрашивает он.

— Не важно. Так что у нас сегодня по плану?

— Испечь хлеб!

— Раздобыть воду!

— Надеяться, что не прихлопнет! — болтают они наперебой.

— Нет, вы точно сведете меня с ума. Здесь явно должна быть хоть какая-то вода. Вы же не можете существовать без нее в конце-концов! — выкрикиваю, отряхивая муку с волос, чтобы хоть немного перестать смахивать на привидение.

— Ну, у нас есть дождевая бочка во дворе. Она немного прохудилась и рядом с ней всегда есть небольшая лужица. Оттуда мы и пьем. 

— Отлично, мне подходит. 

— Лужа? 

— Бочка. Если из нее что-то вытекает, то в ней определенно что-то есть, а раз вы еще живы, то пить эту воду можно без опасений. 

Как минимум я смогу умыться, а там, может, и на завтрак себе что-то соображу.  

— Но…

— Но? — останавливаюсь на полпути.  

— В ней живёт водяной. Он кусается. Если ты засунешь туда свою руку, то он обязательно схватит тебя!

Закатываю глаза от их слов. Вот водяного только мне и не хватало. Хватаю со стола кувшин, в котором вчера почернела вода, и обнаруживаю, что он полностью пустой и пахнет… ванилью?

— Магия? — спрашиваю без капли удивления.

— Нет, я вчера ночью уронил туда печенье, пока ты спала, — честно признается пухляш. 

— И на том спасибо. Хоть что-то здесь не пытается меня убить.

Выхожу на улицу и взглядом нахожу нужную бочку. Заглядываю внутрь. Ничего, кроме небольшого количества воды, не видно. Набираю полный кувшин, умываюсь и возвращаюсь обратно.

Дверцы шкафов начинают открываться, создавая настоящую какофонию звуков. Угли, точнее остатки зерен на печи потрескивают, наполняя пекарню бодрящим ароматом. Все же, видимо, это и вправду кофе.

Не обращаю на это никакого внимания. Вчера хватило этих ужасов, знаете ли. Сегодня я была готова к подобному.

Нож срывается с крючка на стене и медленно поворачивается в мою сторону.

— Эй, дружище, — указываю на него пальцем. — Одно неловкое движение, и ты отправишься на дно дождевой бочки дожидаться, когда коррозия окончательно тебя сожрет. 

Нож замирает и в следующее мгновение со звоном металла падает на стол. 

— Вот и хорошо. Где у вас тут хоть одна целая посудина? Я хочу отведать ваш кофе.

Мыши быстро находят нужную мне посудину. Наливаю туда небольшое количество воды и ставлю на печь. Пока ищу спичку, чтобы ее разжечь, вода уже начинает кипеть, и я не могу не отметить их сервис. Глядишь, мне тут настолько понравится, что я останусь здесь на подольше.

Мой завтрак выдался на редкость... своеобразным. 

Кофе все же на вкус вышел отвратительным. 

По правде говоря, это была темная жидкость, в которой плавали цельные зерна и порошок от тех зерен, что удалось мне перемолоть с помощью скрипучей кофемолки, которая то и дело норовила вырваться из моих рук.

— Вот, возьми. Это сыр, — любезно протягивает мне один мышонок, что-то сине-зеленого цвета.

— Ты уверен, что это сыр?

— Клянусь! Я вчера нашел его на помойке. Он еще даже не испортился. От сердца отрываю!

— Не отрывай. Раздели с братьями. Пухляш, вон сейчас на слюну изойдется, — поглядываю на мышонка, гипнотизирующего кусок сыра.

Дверь пекарни тихо поскрипывает, прерывая нашу беседу. Мыши замирают. Пухляш испуганно округляет свои глаза.  

В пекарню лениво вплывает нечто пухлое, мягкое и с длинными усами.

— Кот?

— Не кот, а настоящий рыжий монстр! — трясясь от страха, хором отвечают мышата.  

— Мяу, — лениво произносит он, обводя нас всех презрительным взглядом, и мыши тут же юркают в небольшое отверстие в плинтусе. 

Ложка валится на пол. Нож возвращается на крючок. Даже печь затухает в одно мгновение. 

Кот вальяжно проходится по пекарне, словно не замечая моего присутствия, и укладывается прямо на тёплую печку, заняв лучшее место в доме. 

— Теперь у нас еще и кот. Надеюсь, хотя бы он не умеет разговаривать. 

Лилиан

Поднимаюсь со стула после “прекрасного” завтрака и разминаю лопатки, радуясь тому, что от былой боли в спине не осталось и следа.

Усатый рыжий лентяй, растекся на печи, пузом кверху, и, судя по всему, ему совершенно наплевать на то, что здесь происходит. Удивительно, но я так и не могу понять, отчего все при его виде так всполошились. Он же даже глаза не откроет без особой необходимости. 

— Эй, команда! — выкрикиваю я нарочно громко, но и это не мешает коту спать сном младенца.

Отлично. Если он продолжит вести себя в том же духе, то точно не доставит мне никаких проблем. Только еду бы еще себе сам добывал, а то кормить мне его точно не чем. Самой бы с голоду не умереть.

— Сегодня печем хлеб, — объявляю во всеуслышание.

Три мышиные морды, шевеля носом, высовываются с разных сторон. Один вылезает из дыры в плинтусе, куда все трое спрятались. Второй высовывается из-за мешков с мукой, покрывшись ею до самого хвоста, а третий из…

— Что ты здесь делаешь?! — вскрикиваю от неожиданного появления мышонка в кармане моего платья.

— Что ж ты такая громкая? — прикрывает он свои огромные уши лапками.

— А ты так не пугай, — предостерегаю его, прислушиваясь к биению сердца. Да, летающие ножи были не так страшны, как мышь в кармане. — Ладно, давайте все сюда, — указываю на стол напротив печи, но вместо ответа получаю перепуганные взгляды, направленные в сторону кота. — Так, я поняла. Давайте тогда сюда.

Трое мышат шустро перебираются на самый дальний стол и, поджав хвосты, внимательно смотрят на меня.

— Предлагаю нормально познакомиться, чтобы облегчить наше общение. Я - Лилиан. А вы? — они переглядываются между собой и пожимают плечами. — У вас что, имен нет?

— Мы - хранители! — гордо выдают они хором.

— Это, конечно, чудесно, но обращаться к вам подобным образом будет не очень удобно.

— И что ты предлагаешь?

— Я дам вам имена.

— Имена?

— Нам? — неверяще переспрашивают они, склоняясь к друг другу и о чем-то перешептываясь.

— А вы против? — осторожно интересуюсь.

— Но мы привыкли к вот этому “МЫ-Ы-ЫШЬ!”

Едва не прыскаю со смеху, вспоминая и себя в нашу первую встречу.

— По большому счету, так и есть, но я все же хотела бы дать вам имена. Вы не против?

— Не против! — воспряв духом, хором отвечают они, но стоит коту на печи пошевелиться, и они, поджав уши, скрываются за небольшой миской.

— Да ладно вам. Он же спит крепче, чем сама пекарня. Предлагаю наделить вас следующими именами, — дожидаюсь, когда они с опаской покинут свое укрытие и вновь устроятся на столе. — Ты самый главный, и тебя будут звать - Ушастик.

— Почему это я ушастик? — скрестив руки на груди, выдает он с обидой в голосе.

— У тебя ушки больше, чем у остальных, и я уверена, что они помогают тебе вовремя заметить опасность.

— Так и есть. Мои уши - моя гордость. Ладно, я согласен. Пусть я буду Ушастик!

— Отлично. Тебя, — указываю на второго мышонка, с любопытством разглядывающего свой хвост, — Мякиш. Твоя шерстка выглядит мягче, чем у твоих братьев.

— Мне нравится. У меня еще никогда не было имени.

— Ну, а тебя? — смотрю на того, кто вечно говорит о том, что я их прихлопну. — Тебя я бы назвала Скромняш, но Пухляш определенно подойдет тебе больше.

— Если ты меня не прихлопнешь, то мне нравится! — выдает он с опаской, поглядывая в сторону метлы в углу.

— Не прихлопну, и прекращай это повторять. А раз мы познакомились, то давайте начнем печь хлеб. Все же у меня всего неделя, — напоминаю им, и дверцы шкафчиков тут же приходят в движение, словно подтверждая мои слова.

— Тебе нужна мука, — выдает Ушастик.

— А я бы и не догадалась, — закатываю глаза, вспоминая про те мешки, в которых я проснулась сегодня утром.

Мешок неприметно стоит в самом углу пекарни, но что примечательно…он не просто стоит. Он дышит. В прямом смысле слова. Плотная ткань ритмично надувается и сдувается. Осторожно протягиваю руку, как край мешка резко приподнимается. Вытягивается в подобие рта и с силой хватает меня за пальцы.

— Ай! Ветром бы тебя, да по пустой улице! — одергиваю руку, чувствуя, как пальцы начинают пульсировать.

— Ой, Лилиан, ну ты и дурнушка, — заливаются мыши хохотом. — Это же проклятая пекарня. Будь в ней все как в обычной, то тебе бы не составило труда приготовить и несколько тысяч булок хлеба.

— И что ты предлагаешь, Ушастик?

— Как что? — недоумевает Пухляш. — Ее надо вежливо попросить.

— Или пнуть, — хихикает Мякиш. — Если что, то я ничего не говорил, — тут же добавляет он, когда мешок поворачивается в его сторону.

— Так, пинать мы никого не будем и бить тоже. А значит, милая мука, позволь мне использовать тебя в своем рецепте? Пожа-а-луйста, — прошу ее со всей искренностью, но мешок и не думает поддаваться.

За следующие пять минут я перебрала все прилагательные, которые смогла вспомнить. И милая, и дорогая, и прекрасная, и еще кучу всего, но все тщетно.

— Да чтоб тебя! — выругиваюсь, на автомате пиная мешок, и тут же, затаив дыхание замираю. Только хочу открыть рот, чтобы извиниться, как вверх вздымается мучное облако и мешок раскрывается.

— А я говорил! — тут же вставляет Мякиш, снова прячась за миской.

Набираю два стакана муки и высыпаю на стол, прислушиваясь к ней.

— Лилиан, ты чего? — Ушастик прислушивается вместе со мной.

— Она не живая?

— Эм, нет. Она ж не в мешке.

— Нет, она нас точно не спасет! — выкрикивает Пухляш, наигранно заваливаясь на спину, изображая обморок.

— А вот и спасу. Мне бы только разобраться со всем и тесто замесить, а дальше пойдет как по маслу.

— А у нас его нет.

Закатываю глаза, понимая, что нам еще предстоит многое обсудить.

— У нас и воды нет чистой. И дрожжей, — добавляет Мякиш.

— Может, молоко? — спрашиваю с надеждой.

— Не смеши!

— Соль и сахар-то хоть есть?

— Есть! Правда, с ними тоже придется повозиться.

— Уже неплохо. С ними повозимся. Воду добудем. Куда там за ней идти?

— Ты правда пойдешь? — с недоверием поглядывают они на меня.

— Правда. Заодно осмотрюсь и посмотрю, кому можно будет продать приготовленный хлеб. Остаются дрожжи.

Мыши вдруг нервно переглядываются. Пухляш начинает дрожать всем своим крохотным тельцем.

— Эм... Насчёт дрожжей… Есть один вариант, — выдает он осипшим голоском.

— И-и-и? — с предчувствием, что и это не дастся мне так легко, спрашиваю я.

— Ну... они... э... 

Пухляш тычет лапкой в сторону печи.

Кот сладко потягивается, и я замечаю на его ошейнике крошечную бутылочку.

Да ладно? Не может быть! Зачем коту дрожжи?

— У-у-у него, — дрожит Пухляш, все сильнее. — Волшебные дрожжи. Последние во всей пекарне.

Кот лениво открывает один глаз, смотрит на меня, потом опускает взгляд на бутылочку и нагло ухмыляется.

— Ну, что, котик, попробуем договориться? Судя по всему, ты не такой уж и милый.

Лилиан

Стою перед рыжим котом, скрестив руки на груди, но он и глазом не ведет. Прикрыл лапами заветную бутылочку и храпит себе.

— Так, рыжий, — обращаюсь к нему. — Ты разговаривать умеешь?

Как бы я ни хотела, чтобы это было не так, но подобная мелочь могла бы неплохо упростить мою жизнь.

— Да, говорит он, говорит! — высовываясь из-под чашки, выкрикивает Пухляш.  — Ленится, но болтать умеет, да еще и похлеще нашего!

— Мяу, — протяжно разносится по пекарне, и мыши тут же скрываются под чашкой.

— Я так понимаю, они не врут, — поглядываю на толстяка. 

Кот перекатывается на другой бок, с трудом занимая сидячее положение и развалившись, как король на троне, смотрит на меня с таким видом, словно я его личная слуга.

— Ты можешь дать мне дрожжи? — спрашиваю я. 

— Могу, — лениво потягиваясь, отвечает он. Я даже успеваю порадоваться и подумать, что впервые мне что-то дается с такой легкостью, но кот продолжает. — Взамен на сметану. 

Закатываю глаза. Рано я радовалась. В этой пекарне воды-то нормальной нет, что уж говорить про сметану.

— Ладно, а где мне взять сметану? — сдаюсь я. 

Кот лениво потягивается и указывает хвостом в сторону двери. 

— Внизу по улице есть старушка. Если сможешь договориться, она тебе ее отдаст. 

Вопросительно поднимаю одну бровь. 

— И что, она вот так просто раздаёт сметану всем желающим? 

Кот зевает. Лапой пытается дотянуться до уха, но его пузо настолько большое, что ему это не удается и он просто ложится обратно на печь. 

— Нет, конечно. Кто в своем уме будет раздавать сметану налево и направо? — с осуждением тянет он.

— И что я должна буду сделать взамен?

— А вот об этом она сама тебе расскажет. Если пожелает, конечно. У нас здесь люди бедные и довольно озлобленные. Постарайся не сгинуть по дороге. Все же приближается время обеда, и я не хотел бы остаться голодным.

— Пекарню попроси, она накормит, — фыркаю, вспоминая свой самый вкусный суп в жизни, и живот предательски начинает урчать.

— Она кормит лишь раз. Потом приходится добывать себе еду самостоятельно, — зевает он. — Поторопись. Я хочу спать.

Тяжело вздыхаю. Интересно, где кот сумел отъесть себе такие бока?

— Ладно. Всё равно собиралась за водой. 

— Может лучше силой отнять у него дрожжи? — тихонько спрашивает Мякиш.

— Не глупи! Дрожжи не будут волшебными, если их отнять. Бейн сам должен их отдать.

— Бейн? — переспрашиваю.

— Это кот. Его зовут Бейн.

— Ясно. И что же такого волшебного в этих дрожжах?

— Они никогда не закончатся, если Бейн сам их тебе отдаст, — со знанием дела отвечает Ушастик. — Но если их отнять, то ты не сможешь использовать их постоянно. Они закончатся, и тебе не хватит, чтобы испечь тысячу булок хлеба.

— Ну раз так, то нам стоит выдвинуться как можно раньше. Где у вас тут хоть что-то целое, во что можно будет набрать воды?

Мыши быстро находят для меня бидон. Проверяю его крышку, радуясь, что это не ведро и нести его будет намного легче.

— Мы с тобой! — хором выкрикивают они, забираясь ко мне в карман. Улыбаюсь, чувствуя, как внутри меня что-то меняется.

— Вперед. Ведите меня к ручью, а потом к старушке!

Спускаюсь по улице, оглядываясь по сторонам. Дома здесь покосившиеся, дорога вымощена булыжниками, которые явно помнят ещё дедушку моего дедушки, а то и его дедушку тоже. В воздухе пахнет дымом, травами и... чем-то кислым. 

Вокруг ни души. Здесь словно все вымерло тысячи лет назад. Лишь изредка в покосившихся окнах проскальзывают чьи-то тени.

— Слушайте, а здесь вообще хоть кто-то живет? — спрашиваю я, не останавливаясь.

— Живут, но с каждым годом людей становится все меньше. Все стараются уехать в другие деревни, — перебираясь ко мне на плечо, шепчет Ушастик, и в его голосе звучит тоска.

— И почему же?

— Пекарня. Все боятся ее и стараются обходить стороной.

Подозрительно оглядываюсь по сторонам. По телу пробегает табун мурашек от окутывающей вокруг пустоты и давящей на слух тишины. Если мыши говорят правду, то с таким темпом этой деревеньке осталось жить не больше пары лет, и от этого становится тоскливо. Если бы не пустующие безжизненные улицы, то здесь было бы довольно красиво.

— О-о-о! Ручей! — выкрикивает ушастик прямо мне в ухо. Морщусь, но не сержусь.

— Обалдеть! — выдает Пухляш, выглядывая из кармана.

— Я его сотню лет не видел, а то и больше, — как завороженный шепчет Мякиш.

— И что же вам мешало?

— Это слишком далеко. Это у тебя вон какие длинные ноги, а с нашими так далеко добраться довольно утомительное занятие.

Кристально чистая вода, словно озорной ребенок, с веселым плеском перепрыгивает с камня на камень, создавая неповторимую мелодию природы. Мелкие брызги, сверкающие в лучах солнца, то и дело взлетают вверх и игриво касаются моего лица, принося с собой свежесть и прохладу горной свежести.

С каждым шагом я все ближе подхожу к воде, погружаюсь в воспоминания детства. Как же это похоже на те моменты, когда маленькая я, держась за мозолистую руку бабушки, приходила за водой к точно такому же ручью!

Не могу сдержать широкой, искренней улыбки. Той самой детской и беззаботной, когда сердце замирает от восторга и душа наполняется безмятежностью.

Мыши спрыгивают с меня, устремляясь к холодной воде. Разбрызгивая ее своими крохотными лапками и пища от восторга.

Сажусь на колени, запуская ладони в воду. Мурашки пробегают по спине от холода, но я так рада этой свежести, что меня это не останавливает. Несколько раз умываю лицо, чувствуя, как все в груди расцветает.

Пока набираю воду в бидон, взгляд цепляется за бескрайние красоты замок. Он стоит на холме. Вдалеке отсюда, но и здесь я не могу не обратить внимание на его величие. Высокий, мрачный, с башнями, взмывающими высоко в небо, где их шпили утопают в облаках. В нескольких окнах горит тусклый свет, но все равно складывается ощущение, что там словно никто не живет.

Что-то неприятно царапает ногу.

— Ай! — вскрикиваю я. Пухляш с грустью устраивается у меня на плече, поворачиваясь в сторону одиноко стоящего замка.

— Не смотри туда.

— Это еще почему?

— Туда путь закрыт.

— Что значит закрыт? — недоумеваю, поднимаясь на ноги.

— Таким, как мы, там не место. Туда невозможно попасть. Совсем. Никак. Король давно заперся в этом замке и никого туда не впускает.

— Довольно странно. И с чего же столь затворнический образ жизни?

— Все дело в…

— Уже темнеет! — выкрикивает Ушастик, и я едва не роняю из рук бидон. — Надо уходить. Как можно быстрее, — тараторит он с звенящим ужасом в голосе.

— Почему здесь так резко темнеет? Еще же рано! 

— Лилиан, скорее. Нам надо уходить, — вторит ему Пухляш.

Оглядываюсь на замок, замечая в одном из окон промелькнувшую тень. Что же в нем кроется? И почему темнота в этом месте так опасна?

— Лилиан, поторопись! —бормочут мыши, прячась в кармане.

Ускоряю шаг, чувствуя, как по моей спине скользит чей-то испепеляющий взгляд. Оглядываюсь, но здесь никого нет. Волосы на руках встают дыбом. Прибавляю ходу. Ноги начинают гудеть, но я и не думаю сбавлять скорость. Уж больно пугающе здесь все выглядит с заходом солнца, но я обязательно сюда вернусь и разузнаю, в чем причина моего состояния.

Лилиан

Бегу с бидоном в руках, не разбирая дороги. По спине скользит чей-то тяжелый взгляд, и я его чувствую каждой клеточкой своего тела, но стоит мне обернуться, как это наваждение рассеивается, словно утренний туман.

— Здесь кто-то живет? — оглядываюсь на ближайшие наполовину покосившиеся избушки по обе стороны от нас.

— Сомневаюсь. Эта часть деревни давно вымерла. А что? — взбираясь ко мне на плечо, интересуется Ушастик.

— Такое ощущение, что за нами кто-то следит.

Ушастик прижимается, заныривая под мои волосы и высовывая наружу одни лишь усы.

— Думаешь, это злобный дракон?

— Если бы это был дракон, и действительно такой злобный, как ты говоришь, то нас точно уже не было бы в живых.

— В твоих словах, конечно, что-то есть, но я все же лучше здесь посижу, — тихо пищит он.

— Ведешь себя как трус! Вылезай, покажи, куда нам идти, — постепенно замедляюсь, сворачивая на нашу улицу. Кот говорил, что старушка живет где-то здесь.

— Уже поздно. Давай вернемся сюда завтра. Ты разве не видишь, что тьма опустилась на это проклятое место? — пищит он.

— Ты живешь в этом проклятом месте. Тебе-то точно не стоит ничего бояться.

— Да уж прям таки! Проклятье в любой момент может взбеситься! Надо всегда быть осторожным и не терять бдительности.

— Если не поможешь мне, то я оставлю тебя здесь, и домой будешь добираться самостоятельно.

— Ладно тебе. Не угрожай! Остановись. Мне надо осмотреться.

Замираю посреди пустой улицы. Единственный звук, который наполняет это безжизненное место - завывающий где-то там ветер. По телу пробегает мелкая дрожь. Более пугающего места я еще в жизни не встречала, а учитывая то, что нас окружает, становится вдвойне страшнее.

— Ну что? Куда нам?

— Если моя мышиная интуиция меня не подводит, то нам вон туда! — его крошечная лапка подрагивает, зависая в воздухе, а в узких глазах-бусинках отражается неуверенность.

— Уверен? — в моем голосе сквозит сомнение, пока я внимательно рассматриваю покосившийся дом. С первого взгляда так и не поверишь в то, что в нем может кто-то жить.

Стекла в окнах изъедены паутиной. Местами он покрылся плесенью, а крыша, которую я могу разглядеть, словно решето.

— Не то чтобы уверен, но…, — мямлит он, нервно поправляя шерсть на голове назад, но не успевает закончить фразу.

На крылечке с потрескавшимися, скрипучими ступенями появляется старушка.

Все ее лицо, словно древняя карта, вся в глубоких морщинках, которые складываются в причудливый узор. В одной руке она крепко сжимает потемневшую от времени палку с резной ручкой, а в другой что-то черное. В темноте сложно разглядеть. Сердце бросается вскачь от странного предчувствия. На спине выступает холодный пот, а волосы на руках встают дыбом. Передергиваю плечами, сбрасывая с себя напряжение. В воздухе повисает тяжелая, липкая, как тесто, тишина.

— Старушка, говоришь... — бормочу я себе под нос. — Она точно не ведьма?

— Не припомню ведьм в наших краях.

Нечто во второй ее руке оживает. Что-то черное с желтыми глазами поворачивается в нашу сторону.

— Это кот! — выкрикивает Ушастик, скрываясь в кармане моего платья. Там, где давно засопели его братья.

— Выходи, предатель! Что я должна ей сказать? Ты здесь лучше меня ориентируешься.

— Я тебе ее нашел, а дальше ты сама! — доносится из недр кармана.

Старушка поворачивается в мою сторону. Сглатываю из ниоткуда взявшийся в горле ком и подхожу ближе, игнорируя дрожь в коленях.

— Здравствуйте, — осторожно говорю я. 

Старушка поднимает на меня свой безжизненный взгляд. 

— А, новенькая, — хрипит она. — Из проклятой пекарни, верно? 

— Эээ... да, — теряюсь от ее проницательности. 

— Сметану хочешь? 

— Да. Вы не удивлены?

— Ничуть. Ты не первая, кто приходит в это место, но еще ни у кого не получалось наладить здесь быт. Пекарня всех прогоняет, а ведь раньше у ее дверей выстраивались многокилометровые очереди. Я была ее заядлой посетительницей, но все кануло в бездну.   

Она ухмыляется, показывая три оставшихся зуба. 

— Простите, но я надеюсь, что у меня получится.

— Все так говорят, да бегут потом, не разбирая дороги. Так что? Сметана-то тебе нужна или как?

— Нужна! — отвечаю ей, вызывая новую ухмылку.

— А что мне за это будет? Что ты можешь мне предложить взамен? 

Моргаю. Сжимаю в руках бидон с водой и не знаю, что предложить.  

— Ну... я могу помочь вам с чем-то по хозяйству, — осторожно говорю, боясь ее обидеть своими словами. 

— Этого мне не надо. Моей избе уж ничем не помочь, — машет она рукой. — А вот если ты... 

Тут её чёрный кот спрыгивает с колен и подходит ко мне, обнюхивая ноги. 

— Почешешь моего Мурзика за ушком, я тебе сметанку дам. 

С недоверием смотрю на кота. Кот смотрит на меня. Что-то не нравится мне то, что она говорит, но выбора у меня не так уж и много.

— И это всё? 

— Не совсем. Что у тебя в бидоне?

— В-вода. Я набрала ее в ручье неподалеку отсюда.

— Это хорошо. Попрошу у тебя еще воды. Уж больно тяжело мне самой ходить к ручью. Поделишься?

— Да, конечно.

— Я сейчас, а ты пока погладь моего Мурзика, — она скрывается в своем доме. С недоверием опускаюсь на корточки, протягивая руку Мурзику. Он принимается ее обнюхивать, щекоча усами.

— Ох, Лилиан, будь осторожна. Этому коту нельзя доверять, — доносится из кармана.

— Успокойся. Ты мышь, поэтому и чуешь опасность, — чуть уверенней начинаю гладить кота по мягкой шубке. Тот заваливается на бок, выворачиваясь наизнанку, подставляя мне свое пузо. — Он безобидный, видишь?

— И все же, я бы ему не доверял.

Старушка возвращается к нам с трехлитровой банкой. Кот мурлычет. 

— Хороший мальчик, — с улыбкой плавно убираю руку. Кот резко разворачивается и впивается мне в палец!  — Ауч! — выкрикиваю я. 

Старуха хохочет, как сумасшедшая, прижимая к себе пустую банку. 

— Ну вот, а я уж думала, он совсем не в себе! — говорит она и протягивает мне банку. — Нальешь воды?

— Конечно, — открываю бидон, прикидывая, сколько мне понадобится воды, хотя бы на пару килограмм теста.

Если я налью ей полную банку, то у меня останется совсем ничего, а к ручью, как я поняла сегодня, мне уже не вернуться. Но зато я смогу раздобыть дрожжи. Эх, ладно. Не могу я отказать старушке, хоть ее кот и с дурью в голове. Наливаю полную банку, перекатывая в бидоне от силы пару стаканов воды.

— Спасибо тебе, милое создание. Вот, возьми, — протягивает она мне деревянную баночку. — Надеюсь, эта сметана тебе поможет.

— Спасибо вам большое, — улыбаюсь, понимая, что старушка вовсе не так страшна, как показалась мне на первый взгляд.

Возвращаюсь в пекарню, держа в одной руке сметану, а в другой — бидон с остатками воды.

— Ты отдала ей всю воду! — кричит Ушастик, выпрыгивая из кармана. Аккуратно вытаскиваю его спящих братьев и укладываю на стол. — Ты сумасшедшая! Эта вода досталась нам с таким трудом!

— У меня осталось пару стаканов, — тише добавляю я.

— Этого не хватит, чтобы замесить тесто! — уперев руки в бока, он злится, и от этого его мышиные усы начинают шевелиться.

— На сегодня хватит, а завтра я отправлюсь к ручью еще раз и возьму побольше посуды, чтобы наполнить.

— Сумасшедшая! Тебе о себе думать надо, а ты?!

Кот на печи открывает один глаз, и Ушастик тут же прячется под чашку. 

— Получилось? 

— Да, — говорю я, ставя баночку перед ним.

Кот смеётся. Да, мой кот умеет смеяться. Это звучит как смесь мурлыканья и кашля. Странный звук, но для этого места вполне сгодится. 

— Молодец! 

— Дрожжи, рыжий, — с укоризной поглядываю на этого лентяя. 

Кот лениво потягивается, садится на печи, задирая голову вверх и открывая мне вид на крошечную баночку.  

— Забирай, пока я не передумал.

Снимаю пузырек с дрожжами с его шеи. Открываю крышечку и принюхиваюсь. Вроде ничего необычного.

— Будь аккуратна с ними. Они не так просты, как кажутся на первый взгляд.

Вздыхаю. И так. У меня есть почти все ингредиенты, а значит, можно начинать печь хлеб. 

Мыши, которые всё это время сладко сопели, перешептываются: 

— Она договорилась со старухой... 

— И с котом... 

— Может, она и правда особенная и не прихлопнет нас? 

— Да прекратите вы уже! — выкрикиваю, заставляя их замолчать. — Помогите лучше с тестом. Где сахар и соль?

Лилиан

— И чего вы притихли? Где сахар? — повторяю свой вопрос, но мыши лишь с опаской косятся в сторону двух неприметных банок на столе. — Ясно. И что же мне ждать от этих банок?

— Не знаю. Их давно никто не открывал, — с опаской отвечает Ушастик, прикрываясь деревянной ложкой, но, кажется, ей это совершенно не нравится.

— Тогда чего боишься?

— Да кто его знает!

Подхожу ближе и беру банку в руки. Слегка встряхиваю, прислушиваясь к ее содержимому. Вроде ничего странного. Достаю из шкафа вторую чашку, планируя завести в ней дрожжи.

— Я бы советовал тебе все месить в одном месте, — шепчет Пухляш, явно догадываясь, о том что я хочу сделать.

— Это еще почему?

— Не забывай, что это не обычная пекарня.

— Так дрожжи ведь не поднимутся.

— Это ты так думаешь. Мешай в одной и будь осторожна.

Открываю банку с сахаром и из него тут же вылетает белая туча. Кристалики осыпаются на меня, кусая кожу мелкими, но болезненными укусами.

— Ай! Да чтоб вас! А ну прекращайте! — выкрикиваю, стряхивая с себя кристаллики.

Приходится действовать быстро. Хватаю ложку, за которой прячется Ушастик, и, оставляя его без защиты, зачерпываю сахар, отправляю его к муке. Закрываю банку. Вроде больше никто не пытается меня укусить.

Выдыхаю, перемешивая все ингредиенты. Добавляю щепотку соли, которая, к слову, совершенно обычная и не пытается мне навредить.

— И так, все готовы? — открываю бутылек с дрожжами, осторожно занося его над полученной смесью.

— Аккуратно, Лилиан. Очень…очень осторожно! — пищат мыши.

Воздух вокруг нас сгущается, словно в нем собралось все напряжение этого мира и вот-вот заискрит. Ногтем постукиваю по стеклу, контролируя дрожжи в своих руках.

— Ай! — оставшийся кристаллик с силой хватает меня за руку и сразу с десяток шариков дрожжей высыпается в муку.

— Не много? — голос Пухляша звучит с любопытством.

— Вроде нет, — закрываю бутылек и отправляю в карман. Хорошо, что хоть не все дрожжи разом высыпались в муку. Кто знает, вдруг они восстанавливаются только в бутылёчке. — Осталась вода, и можно начинать месить.

— Ой, что сейчас будет!

— Рванет! Я точно говорю, что рванет!

— И прихлопнет. Всех нас прихлопнет! — наперебой шепчут мыши, пока я тонкой струйкой вливаю воду, тщательно все замешивая. Все же, наверное, стоило сначала завести дрожжи. Послушала каких-то мышей. А сейчас неизвестно, поднимется ли вообще тесто.  

— Готово! — заключаю, вымешивая все до тягучей консистенции, и накрываю крышкой.

— Хочешь сказать, что уже можно печь хлеб? — сонно тянет кот, приподнимаясь на печи.

— Еще нет. Сиди пока где сидишь, но я бы не отказалась перекусить.

Живот урчит, напоминая о том, что от утреннего кофе не осталось и следа. Зачерствевший хлеб, поглядывает на меня с полки.

— Может, все же кусочек…

— Спасибо, но откажусь. Я как-то не привыкла есть то, что еще шевелится.

— И как ты собралась здесь выживать? — устало тянет кот, растягиваясь во всю длину.

— У тебя есть какие-то предложения? Хотя о чем это я? Ты с печи-то не слезаешь, — только и успеваю тяжело вздохнуть, как кот ловко спрыгивает. Вальяжной походкой направляется в сторону мышей. Те начинают трястись от страха, а он, словно хищник, облизывается.

— Я не буду есть мышей! — предостерегаю его, но в ответ получаю такой взгляд, что невольно начинаю чувствовать себя глупо.

— Даже я не стану их есть. Они слишком разговорчивые и порой скрашивают мои скучные будни. Вот.

Своей пухлой лапкой он сдвигает тарелку. Не верю своим глазам. На столе красуется небольшая рыбка. Она уже слегка обсохла, но на ее серебристой чешуе, в некоторых местах, все еще поблескивают капли воды.

— Откуда?! — хором спрашиваем мы, переглядываясь.

— Раздобыл ее, пока вы ходили к ручью и доставали сметану. Можете ее съесть. Я не голоден!

— Спасибо, — провожу рукой по его спине, но он прогибается, словно ему это неприятно. — Прости.

— Все в порядке. Я просто еще не привык, что здесь есть человек. Пожарьте ее уже и съешьте, пока я не передумал! — фыркает он, возвращаясь к печи, но в этот раз не забирается на нее, а устраивается на мешке с мукой.

Нахожу сковороду, чищу рыбу и сразу отправляю на печь. Рыбный аромат то и дело заставляет кота открывать один глаз. Мыши переступают с ноги на ногу, крутятся вокруг меня, то и дело принюхиваясь.

— Да осторожнее, Пухляш! Чуть в сковороду не угодил! — перехватываю его в сантиметре от сковороды и отправляю на плечо.

— Но она так па-а-а-а-хнет! — вытягивается он, шевеля усами.

Ставлю готовую рыбу на стол и делю на кусочки. Она сильно ужарилась, но думаю, что нам на всех хватит.

— Вот, — ставлю кусочек перед мышами.

— А почему это тебе два? — с обидой спрашивает Мякиш.

— Это не мне, а Бейну.

— Но он же отказался! — сглатывая, Мякиш не может отвести взгляд от чужого куска рыбы.

— Это не значит, что он не проголодается. Тем более, мне кажется, что он сделал это специально, — поглядываю на кота, который делает вид, что ничего не слышит, но кисточки на его ушах то и дело подрагивают.

— Зачем это еще? — мыши принимаются за обе щеки уплетать рыбу.

— Чтобы мы не остались голодными, — забота Бейна подкупает. Он хочет казаться бездушным, но на деле все далеко не так, и я правда не понимаю. Почему все в этой пекарне так сильно его опасаются. Оставляю тарелку с его порцией рядом с ним, улыбаясь тому, как он старательно борется с собой.

— Спасибо, Бейн, за вкусный обед. Хотя можно сказать, что это уже ужин, — в два счета разделываюсь со своим куском. Он так быстро тает во рту, что я толком и понять ничего не успеваю. .

— Не за что, — отвечает он, давая понять, что слышал все и раньше.

— Как там у нас тесто? — открываю крышку, и оно тут же вываливается из кастрюли, перетекая за край. — Ого! Вот так оно поднялось.

Хватаю ложку, пытаясь затолкать его обратно, но оно отказывается подчиняться. С ужасом наблюдаю, как тесто медленно, но неумолимо переваливается через край кастрюли. Его бледно-бежевая поверхность пузырится и дышит, будто живое существо. Маленькие пузырьки лопаются с тихими хлюпающими звуками, выпуская в воздух сладковатый дрожжевой аромат.

— Нет-нет-нет…, — бормочу я, заталкивая его обратно обеими руками. Но тесто уже выплескивается на стол. Его липкие щупальца медленно сползают по ножкам, оставляя за собой блестящий след.

Мыши в панике переступают через расползающееся тесто. Пухляш вязнет в нем по пояс, отчаянно барахтается в попытке выбраться. Мякиш пытается выкарабкаться, цепляясь за край стола. Ушастик же просто сидит, покорно погружаясь в липкое тесто, словно принимая свою судьбу.

— Я же говорил, что дрожжи волшебные! — пищит Пухляш. Его голос становится все тише по мере того, как тесто поднимается.

— Бежим! Оно нас сожрет! — кричит Мякиш, наконец выбравшись на край стола. Его серенькая шкурка полностью покрыта липкой массой, превратившись в нелепый комбинезон.

— Даже не надейтесь, что я вас здесь оставлю!

Чувствую, как теплое и липкое тесто обвивает мои лодыжки. Оглядываюсь вниз. Оно уже на полу, его волны медленно поднимаются по моим ногам. Тесто все сильнее приближается и к Бейну.

С громким чмокающим звуком вытаскиваю одну ногу, затем другую. Мыши цепляются за мое платье, их крохотные лапки оставляют на ткани липкие следы.

— Бейн! — выкрикиваю, стараясь вырваться из липкого плена. 

Кот ошарашенно распахивает глаза. Изгибается дугой и принимается шипеть. Его рыжая шерсть встает дыбом, хвост становится похож на ершик для посуды. Тесто словно пугается. Замирает. Останавливается в нескольких сантиметрах от кота.

— Бейн, сюда! — вытягиваю руки вперед. 

Не растерявшись, он ловко запрыгивает на печь, потом на стол, все ближе подбираясь ко мне. Хватаю его на руки и что есть сил вырываю ноги из теплого плена, выскакивая на улицу и наблюдая за масштабом бедствия.

— Нам хана, — заключает Пухляш.

Пекарня извергает тесто, как переполненный вулкан. Оно медленно сползает по ступенькам. Оглушительный треск проносится по пустой улице. Это оконные стекла не выдерживают давления все больше разбухающей массы. Тесто сквозь окна, вырывается наружу, медленно сползая по стене. Оно покрывает собой все. Подоконник, засохшие на нем цветы, брусчатку на тропинке.

— Рано или поздно оно должно остановиться, — с надеждой отступаю все дальше, но тесто и не думает останавливаться, продолжая перетекать на улицу. — Стой! Хватит! Прошу! — кричу, глядя на этот липкий апокалипсис.

И вдруг. 

Все затихает. Тесто перестает расти. Оно просто лежит, тихое и безобидное, лишь изредка вздуваясь маленькими пузырьками.

— Это все? — осторожно говорю я, вытирая пот со лба и оставляя на лице липкий след.

Кот, сидящий на моих руках, недоверчиво прищуривает свои зеленые глаза.

— Я бы не был так уверен.

Делаю шаг в сторону пекарни и как будто в ответ на мой вопрос, из печной трубы с громким хлопком вылетает гигантский пузырь. Он поднимается в небо, переливаясь на солнце, и лопается, осыпая нас теплыми липкими брызгами.

Мы молча смотрим друг на друга, измазанные брызгами. Я вся в тесте, даже одна прядь волос прилипла к моей щеке. Мыши по уши измазанные в тесте, хлопают глазами. Даже кот не избежал липкой участи. На его морде растеклась крупная липкая капля.

— Ну…, — осторожно говорит Бейн, облизывая лапу. — Пахнет... довольно вкусно. Хлеб вышел бы отменный, но что-то я сомневаюсь, что теперь это можно есть.

— Зато этого теста точно бы хватило на тысячу булок хлеба! — бодро отвечает Ушастик, поглядывая на пекарню.

— Хватило бы, да только он больше не пригоден, — голос срывается от отчаяния.

— Не грусти, я уверен, что есть тесто, которое нам удастся спасти, — подбадривает Пухляш.

Я смотрю на покрытую тестом улицу, на свою пекарню, из окон которой до сих пор потихоньку стекают остатки теста, и понимаю, что мне стоит быть намного аккуратней, если я хочу воскресить это место.