Попаданка для Хранителя

Новый год умер третьего декабря, в луже грязного снега у моего подъезда.

Я это абсолютно ясно увидела утром, когда перепрыгивала через коричневую жижу с торчащим из нее окурком и половинкой мандариновой шкурки. Вот он, официальный символ праздника: цитрус, соль и никотин. С наступающим, Саша, подпиши квитанцию за доставку счастья.

С тех пор я решила: в этом году не будет ничего. Никакой ёлки, никаких гирлянд, никаких «давай купим милых носочков с оленями, они поднимут тебе настроение». Мое настроение поднимать бесполезно - оно уже вон там, между окурком и тем, что было мандаринкой.

Разумеется, к двадцать девятому числу у меня дома стояла елка.

Небольшая, кривоватая, в ведре из-под строительной смеси, зато честная. Я тащила ее из магазина, царапая щеку колючей веткой, ругалась сквозь зубы и одновременно ловила носом тот самый запах - смолы, хвои, детства, в котором еще было нормально верить, что один вечер в году может все исправить.

- Александра Сергеевна, вы уверены, что вам это надо? - спросила собственная спина, когда я, задыхаясь, дотащила елку до квартиры на четвертый без лифта. Не самый сложный квест для любительницы фитнеса, но я таковой никогда не притворялась.

Если честно, спина, конечно, промолчала, но хрустела она так выразительно, что я почти услышала продолжение: «Тебе тридцать, ты одна, у тебя отчет к пятому и ипотека. Может, хватит развешивать побрякушки и займешься делом?»

- Заткнись, - сказала я вслух спине, ипотеке и календарю разом, - Без тебя тошно.

Я воткнула елку в ведро, подперла стулом, чтобы не падала, шагнула назад и честно призналась себе: получилось красиво. По-бедному, по-одинокому, но красиво.

На подоконнике уже лежала сетка с мандаринами, на столе - коробка с гирляндой, пережившей три переезда и одно расставание. Гирлянда мигала неровно, лампочки в ней вели себя как среднестатистические люди: половина еле теплилась, половина выгорала раньше срока.

- Ну здравствуй, - вздохнула я, распутывая провод, - еще один год. Постараемся пережить, не разбив слишком много посуды.

За стенкой кто-то сверлил — потому что люди, способные сверлить двадцать девятого декабря вечером, существуют, и я подозреваю, что это особый подвид. По лестнице в подъезде с грохотом кто-то протащил что-то тяжелое. Следом раздалось детское «Мам, а Дед Мороз существует?» - и в ответ вполне бодрый, но очень неразборчивый женский голос.

Телефон мигнул уведомлением: «Александра, не забудьте отчет к 4 января. Да, праздники, но вы же понимаете…»

Я понимала. К пятому, к четвертому – какая, в общем-то, разница? Понимания во мне было гораздо больше, чем снега за окном.

Снег, кстати, имелся. Серый, обиженный, спрессованный в корку на тротуаре. Днем он старательно таял, ночью прихватывался тонкой корочкой, и город жил в режиме «угадай, где под ногами асфальт, а где каток, на котором ты завтра разобьешься, ну-ну, не переживай, это всего лишь коленка, а могли бы и ногу сломать - повезло».

Я посмотрела на елку, на телефон, на голые батареи под подоконником и вдруг очень ясно поняла: что-то в этой системе сломано. Не в мире вообще - я не настолько пафосна. В моей личной маленькой системе координат «зима - Новый год - счастье - смысл».

Зима была. Новый год приближался, как поезд без тормозов. А вот с двумя последними пунктами наблюдались технические трудности.

- Ладно, - сказала я елке, - Попробуем тебя все-таки зажечь.

И тут отключили свет.

Не на весь дом: только на моей лестничной клетке, что я узнала по резко потемневшей окружающей действительности и по очень красочному мату сверху. Сосед с пятого, тот самый подвид сверлящих, явно пострадал первым.

Квартира провалилась в полутемную серость декабрьского вечера. За окном лениво падали три снежинки на километр, а на кухне, как назло, умирал чайник, выпуская последний свист.

- Символично, - сказала я, - Очень тонкая режиссура.

Ванна была полна мокрого белья, раковина - немытой посуды, голова - чужих задач. И где-то там, между мандаринами и отчетом, мне нужно было найти место для самой себя.

И для Нового года. Если он все-таки, случайно или по ошибке, еще жив.

Я натянула пальто прямо поверх домашней футболки, сунула ноги в зимние ботинки, схватила фонарик и пакет с мусором - потому что раз уж все равно идти проверять щиток, заодно можно выбросить старый год в виде пустых упаковок от йогурта, пакетов от булочек и прочих огрызков.

В подъезде пахло чем-то жареным, кошкой и слегка - надеждой: кто-то уже успел повесить мишуру на перила. Мишура тускло поблескивала в свете моего телефона.

- Если я сейчас навернусь на льду, - предупредила я вслух подъезд, - то официально предъявлю претензии вот этой вот мишуре. Она меня отвлекла. Учтите.

Подъезд ничего не ответил. Подъезды вообще редко вступают в дискуссии, для этого им, вероятно, нужна более веская причина.

Я спустилась на первый этаж, толкнула тяжелую дверь, и холод ударил в лицо так резко, что я на секунду зажмурилась. Зимний воздух был влажным, пах железом, снегом и чем-то еще - тем самым, из детства, когда ты выходишь во двор, а там уже слышны салюты из дальних дворов и бодрые шаги людей с пакетами подарков.

Двор встретил меня сумерками и привычной лотереей «лед или полет». Под ногами тянулась полоска темного асфальта, по краям - припорошенные сугробы и подозрительно блестящие пятна.

Я сделала осторожный шаг на крыльцо, потом еще один. Пакет с мусором шуршал в руке, как хрустальный магический шар на грани падения.

- Сегодня, - напомнила я себе и своей спине, - мы ведем себя аккуратно. Никаких подвигов. Никаких резких движений. Никаких…

Я посмотрела вниз, оценивая, где лучше поставить ногу, и на секунду отвлеклась: во дворе кто-то включил гирлянду на балконе, и разноцветные огоньки вспыхнули в сером воздухе, как маленький приватный фейерверк.

Что-то болезненно екнуло под ребрами. Вот оно, простое чудо: обычные лампочки на обычном проводе. Можно просто смотреть и верить, что зима - к лучшему, а Новый год – он и в мои тридцать все еще про надежду, а не про отчеты.

Я сделала еще шаг.

И очень вовремя подумала: «Интересно, если вселенная решит устроить со мной какой-нибудь сюжетный поворот, он начнется с банального подскальзывания или хотя бы с чего-то более изящного?»

Ответ я получила чуть позже. Но сначала надо было все-таки сделать этот шаг.

Если бы мне кто нибудь заранее сказал, что моя судьба решит кардинально поменять курс в момент выноса мусора, я бы хотя бы надела нормальную шапку.

Но никто не озаботился тем, чтобы предупредить меня, и поэтому я просто сделала шаг.

Всего один, самый обычный, на ступеньку, которую видела тысячу раз. И в ту же секунду поняла две вещи.

Первая: этот блестящий кусочек у порога - не симпатичный надежный фрагмент асфальта, а аккуратная наледь, заботливо зашлифованная сотнями таких же идиотов, как я.

Вторая: я уже не стою.

Мир поехал. Одна нога уехала вперед, другая поскользнулась вслед, пакет с мусором дернулся в сторону, телефон с включенным фонариком описал красивую дугу, освещая весь подъезд так, будто я вышла с титрами «каскадер: Александра Снегирева».

Времени стало внезапно очень много.

Я успела подумать, что это было невероятно предсказуемо. Что я предупреждала подъезд. Что мишура на перилах выглядела максимально злорадно.

И что Новый год действительно собирается умереть именно так: в падении назад, с глухим ударом затылка о бетон. Ну или не Новый год, а одна отдельно взятая ду… не очень ловкая особа.

Удара не случилось.

Звук пропал первым. Вместо ожидаемого «бах» все вокруг стало мягким и вязким, как будто слишком много ваты напихали в уши. Свет телефона расползся полосами, превратился в размазанные пятна.

Я зависла.

В буквальном смысле. Тело все еще было в позе «сейчас с грохотом рухнем», но падение закончилось где то на полуслове. Воздух под спиной стал странным - холодным, но упругим, как будто меня поймала невидимая подушка.

«Так не бывает», - сказала привычка к здравому смыслу.

«Сиди тихо, сейчас будет трюк», - ответствовал внутренний режиссер.

Вокруг сгустился полумрак. Подъезд исчез так быстро, что мозг сначала решил: это просто темнота от того, что я закрыла глаза. Я попыталась их открыть и поняла, что они уже открыты.

Просто теперь не было ни стен, ни лестницы, ни тусклой лампочки над дверью. Было какое то странное, скользкое, пустое «между».

Не вода, не воздух. Как если бы тебя поместили внутрь зимнего дыхания - того самого, когда ты выдыхаешь в мороз, а пар еще висит в воздухе, не решаясь стать инеем. Все вокруг мерцало. Неярко, как забытая гирлянда в соседнем окне, которую забыли выключить на день.

Я все еще держала в руках пакет и телефон. Пакет жалобно шуршал, телефон перестал светить, но ощущался в пальцах вполне реальным. По крайней мере, что-то тут оставалось нормальным.

Лететь я не летела, падать не падала. Скорее зависла в очень неловкой паузе между «еще» и «уже».

«Так, Саша, спокойно, - сказала я себе, - Ты либо умерла, либо у тебя сотрясение, либо кто-то сверху решил, что твоя жизнь нуждается в редактуре жанра. В любом случае паника сейчас - не самая лучшая стратегия».

Где-то рядом протянулся звук. Тихий и удивительно земной: будто ветка царапнула стекло. Потом - еще один. Шуршание. Легкое, осеннее.

Снег.

Он появился ниоткуда - крохотная белая точка, медленно падающая перед моим носом. Настоящая снежинка, идеальная, с узором. Я видела ее ясно, хотя вокруг вроде бы было темно. Она кружилась медленно, как в замедленной съемке, и почему-то чуть светилась изнутри голубым.

За ней - вторая, третья.

И вдруг я поняла, что падают не только снежинки.

Желтые листья.

Они кружились вместе со снегом, перемешиваясь, иногда соприкасаясь в воздухе. Снежинка садилась на сухой кленовый край, таяла, оставляя прозрачные капли, но лист не темнел, не размокал, оставался таким же ярким и живым, словно его только что оторвали от ветки.

Белое падало на золотое, золотое - сквозь белое, и все это крутилось вокруг меня, как странная, абсолютно молчаливая вьюга.

Где-то совсем близко пробили часы.

Тот самый бой курантов из детства, когда ты срочно соображаешь, какое все-таки желание загадать из всех придуманных, и чувствуешь, что сейчас точно случится чудо, потому что взрослые так сказали.

Раз. Два. Три.

«Еще рано, - машинально подумала я, - До Нового года два дня».

Часы не спорили. Просто продолжали отсчитывать невидимые удары, и с каждым из них вокруг становилось... не то чтобы светлее, но отчетливее: листва – ярче, снег – холоднее, воздух - плотнее.

Где-то вдалеке мелькнуло небо. Не московское, не свинцово-серое, а странное - высокое, вымытое, синее настолько, что захотелось в него нырнуть.

Я попыталась вдохнуть глубже и вдруг поняла, что обратно меня уже не тянет. Ни вверх, ни назад, ни к подъезду с его кошачьими запахами и мишурой. Падение изменило направление.

Я больше не проваливалась из своего мира. Я… выныривала в какой-то другой.

Снизу пахнуло листвой. Не гнилью, не мокрым подтаявшим снегом из московских дворов, а сухим, теплым запахом настоящей осени. Так пахнет лес в начале октября, когда еще не промозгло, когда наступаешь ногой и слышишь звонкий хруст и теплое шуршание, а не чавканье.

Я опустила взгляд вниз и увидела, что там, где должна быть лестница, лежит ковром рыжее, золотистое, медное море листьев. Не асфальт, не снег, не бетон - настоящий лесной пол, мягкий, как подушка.

«Ну хоть не бетоном по затылку», - успела подумать я, и на этом разум решил, что с него достаточно.

Меня мягко отпустило. Мир дернулся, крутанулся, листья и снег сложились в одну размытую полосу, и я наконец-то по настоящему упала.

Не больно. Вовсе не так, как в реальности, где потом неделю болит все. Скорее как если бы тебя аккуратно уронили на огромный матрас из сухих листьев: сначала «ух», потом «ах», потом «я жива, кажется».

Я лежала на спине, распластав руки, чувствуя, как что-то прохладное щекочет лицо. Пакет с мусором исчез где-то по дороге, телефон тоже, но пальцы все еще помнили их форму, как когда проснешься утром, а сон все еще не ушел.

В нос ударил еще один, совершенно новый запах: дым от костра и что-то травяное, пряное, немного сладкое. Огни города, подъезда, любые следы цивилизации пропали, словно их и не было. Где-то над головой тихо шумели ветви.

«Хорошо, - сказала я мысленно, потому что язык пока не очень подчинялся, - Это точно не больница. Не морг. Не подъезд. Значит, либо очень странный сон, либо...»

Мысль про «либо» я отложила. Даже для меня это было слишком.

Я медленно вдохнула, почувствовала, как холодный воздух обжигает горло, и открыла глаза широко, окончательно.

Прямо над мной, между переплетенных веток, висело небо. Чистое, глубокое, с тонкой, почти невидимой луной. На ветках - ни одного голого сучка: каждая ветка была усыпана желтыми листьями, не опавшими до конца, хотя подо мной лежал ковер из таких же.

И среди этой золотой россыпи, как ни в чем не бывало, кружились редкие белые хлопья. Снег падал в лес вечной осени, и это ощущалось одновременно как очень неправильное и завораживающе красивое.

Я сглотнула.

Где-то неподалеку треснула ветка. Кто-то спокойно, уверенно шел по листьям.

Шаги приближались спокойно, как у людей, которые точно знают, что в лесу не должно быть ни снега, ни странных женщин в зимних ботинках на босу ногу.

Я вжалась в листья и на секунду решила прикинуться трупом. Потом вспомнила, что трупы не шмыгают носом, и сдалась.

Между стволами показались фигуры. Плащи цвета сухой листвы, лица, оружие. Трое: один с луком, двое с копьями.

Ближайший остановился в паре шагов, посмотрел сверху вниз и вежливо, как на приеме у терапевта, констатировал:

- Живая.

- Пока да, - согласилась я, - но у вас достаточно высокий шанс это исправить.

Он протянул руку. Я ухватилась и позволила вытащить себя из листвы.

Лес был слишком правильным, слишком настоящим, чтобы быть результатом сотрясения мозга: золотые кроны, тяжелый запах сухой травы, белые хлопья снега, что кружились в воздухе и не таяли на листьях. И трое людей, которые вели себя так, будто снег в Желтолесье - плохой знак, а я в этом снегу – это знак еще хуже.

- Откуда ты упала, чужая? - спросил мужчина с луком.

- Официально - с крыльца подъезда, - честно призналась я, - Неформально - из московской слякоти. Не уверена, что это есть в вашем списке топонимов.

Они переглянулись. Молодой, светловолосый, хмыкнул:

- Не похоже ни на одну из соседних долин…

- Так, ладно, - вмешалась женщина в плаще. Крепкая, с темными волосами и серьгами в виде золотистых листиков. Копье в ее руке смотрелось вполне естественно, - Снег идет, из воздуха падают бабы в странных штанах - Желтолесье снова чудит. Это выше наших полномочий.

Она быстро оглядела меня:

- Обувь городская, не наша работа. Пальто странное. Штаны эти мужицкие... - она поморщилась, - Ладно. Живая – значит, забираем. Пусть Хранитель сам разбирается.

«Хранитель» прозвучало так, как у нас говорят «шеф», - не без уважения и с легкой ехидной радостью, что есть на кого спихнуть проблему.

- Звучит успокаивающе, - пробормотала я, - А если он не любит сюрпризы?

- Никто их не любит, - спокойно сообщил мужчина с луком, - Но снег в Желтолесье мы любим еще меньше.

Он кивнул за мою спину. Там, где я только что лежала, лиственная подстилка леса уже была покрыта тонким белым слоем.

- Мы патруль лесной стражи Листарии, - объяснил мужчина, - Меня зовут Ларин. Это Элта и Рин. Листвин недалеко, так что сейчас ведем тебя к Хранителю погоды.

- Саша, - автоматически представилась я, - Александра Сергеевна... Снегирева.

Они снова переглянулись.

- Снегирева, - медленно повторил Ларин, - И снег пошел. Содержательно.

Я вздохнула:

- Снегирь – это птичка такая, маленькая.

- В Листвине разберутся, - сухо сказала Элта, - что ты за птица.

Она развернулась к узкой тропе и бросила через плечо:

- Идти сможешь, пташка?

Пташка. Отлично. Новому миру понадобилось меньше пяти минут, чтобы выдать мне позывной.

Я поправила шарф и шагнула следом. Листья мягко шуршали под подошвами. Снег все так же медленно падал.

Впереди, за деревьями, мерцал теплый свет. Я втянула носом воздух. Пахло дымом, травой и чем-то новым, еще безымянным.

- Ну что, Саша Снегирева, - сказала я себе тихо, - Кажется, мы с Новым годом все-таки решили выжить. Посмотрим, сколько это будет нам стоить.

Какое-то время я надеялась, что это сон. Но это сон и не думал заканчиваться. Рин, покосившись в сторону моих на босу ногу наспех надетых ботинок (предусмотрительность – мое второе имя, я в курсе), пробухтел что-то невнятное, покопался в небольшом рюкзаке, висевшем у него за плечами, и протянул мне серые, грубой вязки, зато безумно теплые носки. В носках выживать оказалось существенно веселее.

Тропа шла между стволами, аккуратно, как ненастоящая: ноги утопали в листве по щиколотки, а иногда и по колени, но корни словно прятались, чтобы никто не запнулся. На всем пути ни разу не встретилось ни луж, ни московской слякоти. Осень тут явно кто то курировал. Снег продолжал падать тихими хлопьями и делал вид, что ему тут можно. Верилось с трудом.

Я шагала между Ларином и Элтой, стараясь не отставать и не думать о том, что пару часов назад у меня были подъезд, мусор и очень понятная жизнь.

- У вас всегда так красиво? - спросила я, чтобы не молчать.

- В Желтолесье - да, - ответил Ларин, - В Листвине по-другому, но тоже терпимо. Сейчас там Праздник Перемен.

- Это что то вроде нашего Нового года? - уточнила я, - Итоги, еда, коллективное "все будет хорошо"?

Элта хмыкнула:

- Итоги, ярмарка, речи про стабильность. Люди любят слово «стабильно».

Стабильно. Мое любимое слово в разговоре с главбухом – повышения зарплаты стабильно не предвидится. Но вы не волнуйтесь, понижения – тоже.

- А зима в вашу стабильность не входит? - я поймала ладонью снежинку. Холод лег на кожу, как капелька любимых духов, - Вообще никогда?

Рин, который шел сбоку, фыркнул:

- Сто лет как не входит. И сто лет никто не чистит крыши и дорожки.

- Сто лет без зимы? - переспросила я, - Никаких сугробов, гололеда, снега по пояс? И детям даже некуда падать спиной и смотреть в небо?

Ларин посмотрел на меня укоризненно, будто я пожалела не о том:

- Зато не гибнут посевы, - спокойно объяснил он, - Не лопаются водопроводы. Никаких полгорода с кашлем каждую стужу. Зима у нас была. Потом было Запечатывание. Теперь - осень.

Слово "Запечатывание" повисло в воздухе с заглавной буквой в начале.

Я проглотила другие вопросы. Если тут есть человек, который отвечает за погоду, то спорить о климате логичнее с ним, а не с патрулем.

Лес постепенно редел. Между деревьев светлело, и постепенно земля под ногами пошла вниз. Мы остановились на краю склона.

Под нами лежал Листвин.

Город выглядел, как картинка из детской книги: островерхие крыши, узкие улицы, пара башенок, площади. На крышах и подоконниках - связки трав, ленты и вездесущие желтые листья. Свет в окнах был теплым, медовым.

И ни одного белого пятна.

Снег, что крутился над Желтолесьем, будто натыкался на невидимую стену. Казалось, по этой границе уже должна быть насыпана высокая бровка. Но нет - хлопья, долетая до границы склона, просто исчезали в воздухе. Над нами снег шел. Над городом - нет. Здесь – белое полотно. Там – желтый ковер листвы.

Рин снял перчатку, протянул руку вперед и провел ладонью сверху вниз:

- Чувствуешь? Тут граница. Дальше - зона Хранителя.

Воздух правда был другим. Плотнее, ровнее. Как если бы за этой невидимой линией дуло из гигантского кондиционера и была воткнута табличка «сюрпризы выгуливать запрещается».

Я смотрела вниз и чувствовала, как внутри одновременно шевелятся зависть и какая-то обида за свой мир.

У нас зима давно перестала быть сказкой. Снег быстро превращался в кашу, Новый год - в годовые отчеты и акции супермаркетов. Но он хотя бы был. Можно было выйти во двор и поймать первую снежинку, даже если вокруг сплошные пробки и скидки на зеленый горошек для салатов.

Здесь люди сто лет жили без этого и, судя по всему, считали, что им так лучше.

Я снова подняла ладонь. Одна снежинка послушно опустилась на нее, растаяла. Вокруг нас Желтолесье шуршало листьями, внизу Листвин светился золотом и спокойствием.

- Красиво, - сказала я, - Очень аккуратный мир.

- Мы старались, - тихо ответил Ларин, - чтобы не повторилось то, что было до Запечатывания.

Он говорил не глядя на меня. Смотрел на город.

Я раскрыла пальцы. От снежинки осталась маленькая мокрая точка.

Внизу, за невидимой чертой, город делал вид, что он к этому не имеет никакого отношения.

В Листвин я вошла достойно: через ворота, под взглядами стражи и с ощущением, что я тут очень, очень подозрительный объект.

Город вблизи оказался еще аккуратнее, чем сверху. Узкие чистенькие улочки, крыши, фонари, Площадь Семилистника где то внизу. Осень лежала на Листвине ровным слоем, аккуратно, как одеяло. Ни снежинки, чисто, сухо, как будто дождь и мокрый снег тут отменили постановлением.

Я поймала себя на том, что ищу глазами хоть немного грязи. Когда ее нет совсем, начинаешь нервничать.

- Не отставай, Пташка, - бросила Элта.

Меня вели вверх по улице, которая честно и долго поднималась к Замку Баланса. Замок торчал над городом высокой башней.

В Замке было прохладно. Не холодно, а так - воздух строгий, сдержанный, как бухгалтер. Камень, высокий свод, запах металла и сена. Нас провели в высокий зал с окнами до пола. На стенах висели карты с цветными линиями и значками, на длинных столах стояли песочные часы, стеклянные сферы, какие то приборы с вращающимися стрелками. Все это тихо тикало, переливалось и будило во мне школьную травму уроков физики.

Одни часы были странными: без нижней колбы. Песок в них медленно поднимался вверх, появляясь будто бы из пустоты, и светился бледным золотом.

- Не трогай, - предупредил Рин, заметив мой взгляд, - Это часы сезона.

Замечательно. У нас часы показывают время, у них - ход осени.

- Ждите здесь, - велела Элта и растворилась в дверях.

Я осталась посреди зала, как чемодан без хозяина. Снег на моем пальто к этому моменту растаял, оставив темные пятна. На полу никаких следов воды не было - камень сухой, будто сам по себе отталкивал влагу.

Ларин и Рин стояли у двери, будто вырезанные из инструкции по охране. Я переминалась с ноги на ногу и делала вид, что не трогаю никакие приборы взглядом, чтобы они случайно не взорвались.

Дверь в глубине скрипнула.

Вошел мужчина в темном сюртуке, без плаща, высокий, немного усталый. Просто вошел - и зал как будто собрался, встал по струнке.

Он прошел мимо песочных часов, мельком глянув на один из приборов, и стрелки на нем сами дернулись, подстраиваясь под его шаг. Остановился в нескольких шагах от меня.

Глаза у него были серые. Не ледяные, не «убью взглядом», а просто серые - внимательные, без права на лишние эмоции.

Хранитель, - отрапортовал Ларин, - Желтолесье. Снег. Чужая.

Мужчина кивнул.

- Имя, - сказал он.

- Александра, - ответила я. - Можно Саша. Фамилия Снегирева. И да, я уже знаю, что это звучит как насмешка.

Уголок его рта чуть дернулся.

- Арден, Хранитель погоды Листарии, - представился он, - Это Замок Баланса. Вы попали в зону, где зима закрыта. Сто лет как.

Он чуть повернулся, коснулся кончиками пальцев стеклянной сферы на ближайшем столе. Сфера изнутри покрылась инеем.

- Сфера реагирует только на холод. В Листарии холод исходит только от Печати зимы. Сегодня – он идет от вас.

- Девушке повредит иногда немного прохлады во взгляде.

Но он пропустил мою шутку мимо ушей:

- Вы появились в Желтолесье в момент, когда там начался снег, - продолжил Арден, - В лесу, где его не должно быть. В городе снег по прежнему не идет. Пока.

Его «пока» прозвучало так неприятно, что у меня мурашки на спине решили порезвиться, но испугались и замерли до лучших времен.

- То есть вы думаете, что я... дырка в вашей системе безопасности? - уточнила я, - Приятно познакомиться.

Арден перевел взгляд на часы сезона. Песок в них тонкой струйкой все так же поднимался вверх.

- Я думаю, что вы аномалия, - сухо ответил он. - И что пока я не понял, что именно вы привнесли, вы представляете риск для баланса.

Я сделала вдох и попыталась с человеком фактов говорить фактами же:

- У нас зима тоже не подарок. Но без нее странно. Как будто картинку не дорисовали. Снег все равно пролезает - хотя бы в рекламу и гирлянды.

- Мы уже прожили без нее три поколения, - тихо ответил Арден, - И планируем продолжать. Потому я буду вынужден наблюдать за вами, Саша Снегирева. Как за источником возможного сбоя.

«Наблюдать» звучало безопасно. «Источник сбоя» - не очень.

Я вдруг отчетливо почувствовала, как мне не хватает обычного, нормального снега за стеклом. Даже этого московского, мокрого и серого.

- Что вы собираетесь со мной делать? - спросила я, пока воображение не нарисовало мне десяток неприятных вариантов.

- Для начала - наблюдать, - пояснил Арден, - Проверить, как долго вокруг вас держится снег. Как вы влияете на приборы. Какая именно связь между вашим появлением и сегодняшними отклонениями.

- Звучит почти нежно, - буркнула я, - Вы хотя бы предупрепредите, если решите меня, не знаю, запечатать. Я люблю подписывать бумаги осознанно.

- В Листвине не запечатывают людей, - он чуть приподнял бровь, - только стихии. Но пока вы останетесь в Замке Баланса. В качестве... временного объекта наблюдения.

«Объект наблюдения». Отлично. Меньше двух часов в новом мире - и уже повысили из пташек в лабораторные мыши.

После разговора со мной Арден сделал вещь, которой я меньше всего ожидала.

- Пойдемте в город, Саша, - сказал он, - Посмотрим, как Листвин реагирует.

Не «посадим под замок», не «разберемся позже». Просто вывел из Замка Баланса через боковую дверь - и мы спустились к Площади Семилистника.

Площадь была как аккуратная картинка. Каменная чаша, в центре - фонтан, в котором вместо воды кружили листья, поднятые невидимым ветром. По краям ставили лавки, натягивали тенты, развешивали венки из трав. Осень здесь не умирала - она устраивала ярмарку.

- К вечеру будет людно, - сообщил Арден, - Праздник Перемен.

Я отмечала, чего нет. Нет бумажных снежинок на окнах, нет искусственных елок, нет блестящего безвкусного «Новый год в каждый дом». Зато на стенах висели дощечки с датами сбора урожая и маленькими аккуратными цифрами. Весь город напоминал бухгалтерскую книгу, только красивую.

У одной лавки нам перегородили дорогу запахи: хлеб, жареный лук, что-то пряное. За прилавком стояла женщина в ярком зеленом пальто и фартуке прямо поверх.

- Лина, - представил ее Арден, - У нее лучший чай на весь Листвен, а может, и на всю Листарию.

- Приветствую, Хранитель, - улыбнулась она. Окинула меня взглядом с ног до головы, - Это и есть наша снежная беда?

- Я пока - максимум неприятность, - возразила я, - До беды мне еще расти и расти.

Лина хмыкнула и сунула мне в руки глиняную кружку:

- Пей, неприятность, - сказала она, - с горячим чаем жизнь веселее.

В кружке оказалось что-то среднее между чаем и компотом. Пахло медом и корицей.

- Люди не боятся? - спросила я, глядя вокруг, - Праздник же. А тут снег в лесу и неприятность в пальто.

- Люди боятся всегда, - спокойно объяснила Лина, - но у них дети, работа и кастрюли. Некогда бегать по площади и кричать, да и волосы на голове рвать как-то странно. Они будут смотреть, слушать и делать вид, что все в порядке. А вечером обсудят на кухне.

Выпив чаю, мы двинулись дальше, мимо лавки с шалями – их длинные кисти выглядели мягко и ласково, медовой и овощной лавок. Мужчина со смеющимися глазами и светлой курчавой бородой продавал деревянные игрушки: птиц, колесницы, смешных зверей. Я поймала себя на том, что ищу среди них снегиря. Напрасно.

Дальше начинались жилые улицы. Узкие переулки, балконы, на которых сушилось белье и висели гирлянды из листьев и лент. На Улице Теплых Крыш действительно почти из каждой трубы шел дым. Дети сидели на карнизах и свесив ноги, болтали ими, как маятниками.

Один мальчишка заметил меня и замер.

- Она холодная, как утро у реки, - шепнул он подруге, - Смотри, даже воздух вокруг нее парит.

Я посмотрела на свои рукава. И правда: от моего дыхания в воздух лениво поднимался привычный белый пар, от остальных - нет.

- Ты видела снег по колено? - спросила девочка, - Не тут, там, откуда ты упала?

- Видела, - ответила я, - и по пояс тоже. По нему ходят в валенках, проваливаясь. Его чистят лопатой и он скрипит на дорожке под ногами. А еще он сверкает ночью в свете фонарей.

Дети слушали так, будто я рассказывала сказку. Для них это и была сказка.

Арден все это время шел рядом, молча. Его город вел себя спокойно, а он - нет. Я чувствовала, как он напряженно ловит каждый взгляд, каждый шепот, как проверяет, не дрогнули ли невидимые границы.

Мне почувствовала странную зависть. Они жили в мире, где зима не приходила, не ломала отопление, не срывала крыши, не заметала дороги. Весна не запаздывала, урожаи не вымерзали. Стабильно.

Только где то внутри этой стабильности зияла пустота в форме снежинки.

Мы вернулись на площадь. Торговцы заканчивали раскладывать свои товары, музыка пробивалась из таверны. Над Площадью Семилистника медленно вращались в воздухе листья.

Я поставила кружку на край фонтана и вытянула руку ладонью вверх, сама не зная зачем.

В воздухе ничего не менялось. Тепло, сухо, осень.

Потом из ниоткуда выпал один единственный снежок.

Он полетел по странной траектории - прямо ко мне, как птица, которая выбрала ветку. Лег в ладонь и успел прожить примерно до следующего удара моего сердца.

Холод кольнул кожу - узнаваемый, домашний. Снежок быстро таял от тепла руки, оставляя мокрый след.

Я подняла взгляд. Арден стоял напротив и смотрел так, будто где-то в его идеально выверенных таблицах появился лишний столбец.

- Видишь, - сказала я тихо, - Даже ваш город помнит, что зима существует. Он просто делает вид, что это не для него.

Жить меня временно поселили у Лины. Таверна на Переулке Лампад, по мнению Ардена, идеальна для аномалии: кормят, видно из окна и недалеко тащить к Хранителю, если что.

Утром Лина вручила мне фартук, метлу и выдала инструкцию:

- Хочешь думать о своих бедах - мой посуду. Хочешь думать о чужих - иди на рынок. Хочешь не думать ни о чем - подметай двор

Я, как человек, у которого список бед занимал отдельную вкладку в голове, выбрала двор.

Каменное мощение, бочки, веревки с бельем, лавка у стены. Листья лежали ровным золотым слоем. Сухо, тепло, правильно. Осень по инструкции.

Не хватало хруста.

Я провела метлой по листве и ясно почувствовала, чего именно нет. Снега под ногами. Того самого «скрип-скрип», после которого по непонятной причине становится легче дышать.

- Ты так на двор смотришь, будто он тебе должен, - сказал голос за спиной.

В дверях кухни торчал Рей, вчерашний мальчишка с Улицы Teплых Kрыш.

- Должен, - согласилась я, - Хочу, чтобы двор промерз, - честно сказала я, - Хочу убирать снег, а не мести листья. Листья не умеют хрустеть как надо.

Рей округлил глаза:

- Ты и правда любишь снег?

- Я странный человек, - вздохнула я. - Мне нужен полный набор: мерзнуть, ругаться на гололед, падать, вставать, и потом пить горячее из чашки и греть об не пальцы.

Рей задумался.

- Расскажи, - попросил он, - Как оно бывает. У вас.

Я оперлась на метлу, закрыла глаза.

- Вечер, фонарь, - вспомнила я, - Вокруг него кружатся снежинки. Сугроб по колено, прыгаешь, проваливаешься, штаны потом сохнут два дня. Ночью тихо, потому что снег накрыл все, как одеялом.

Я открыла глаза.

Во дворе были листья, камень, дымок из трубы.

И одна снежинка.

Она взялась из ниоткуда и села мне на рукав. Крупная, шесть лучиков в изящном кркжеве, знакомый холод. Вторая легла в волосы Рея. Третья - на бочку.

Через полминуты во дворе шел снег.

Не буря. Просто нормальный снег: хлопья падали на листья и камень, белое тонким слоем закрывало золото.

Рей вдохнул так, будто ему выдали личное чудо.

- Это снег?! Настоящий?! - заорал он, вскинул голову к небу, приоткрыл рот и раскинул руки.

Хлопья таяли на пальцах, щекотали нос. Мальчишка смеялся и крутился.

Дверь скрипнула. На пороге появилась Лина.

- Я же просила не... - начала она, увидела наш локальный снегопад и осеклась. На ее плечи тоже садился снег.

Мы втроем смотрели, как чужой для этого города снег уверенно занимает двор.

За воротами Переулок Лампад оставался сухим и золотым. Несколько хлопьев, долетевших до выхода, повисли и исчезли, будто ударились о невидимую стену. Снег держался только здесь.

Лина перевела взгляд на меня:

- Снегирева, скажи честно, это ты вызвала снег?

- Обычно он сам по себе, - растерянно ответила я, - И точно не до такой степени воспитанный, чтобы останавливаться перед воротами.

Еще миг Лина молчала, потом коротко кивнула:

- Ладно. Если миру приспичило чудить у меня во дворе, пусть делает это как положено. Я позову стражу. А ты постарайся не устроить за это время ледниковый период. Рей, иди в дом!

- Но я только начал! - возмутился Рей.

Ты уже все запомнил, герой, - сказала Лина, - Уже можешь всем рассказывать, какой он на вкус. В дом.

Рей напоследок попытался поймать языком хлопья и нехотя исчез в тепле.

Лина шагнула к воротам. Пара снежинок полетела за ней и растаяла на пороге.

Я осталась во дворе одна.

Снег падал тихо и уверенно. Белый слой на камне уже не выглядел случайностью.

Я подняла ладонь. Хлопья ложились на кожу, не торопясь таять.

- Ну здравствуй, - сказала я снегу шепотом, - Мог бы, конечно, выбрать для встречи менее нервный город. Но, похоже, мы тут теперь вдвоем отвечаем за весь переполох.