Попаданка для инквизитора, или Ты связался не с той ведьмой!

Если бы мне кто-то за неделю до этого сказал, что моя жизнь полетит под откос из-за какой-то там мартышки, я бы, наверное, вежливо усмехнулась и пошла дальше. 

Мартышки — милые вертлявые существа, с бездонными глазами и гибкими хвостами. От них не ждёшь разрушения личной жизни. Они ассоциируются с фото на фоне джунглей, бананами и смешными видео. 

Но вот, пожалуйста: мне мартышка попалась судьбоносная. 

Началось, правда, не с неё.

Началось с меня.

И с того, что я, впервые за два года, сказала себе: «Хватит!»

Хватит быть хорошей, надёжной, удобной. Хватит жить по графику, в котором отпуск — роскошь, а выходной — миф. Хватит игнорировать собственные желания.

Когда ты два года подряд не позволяешь себе расслабиться, твой мозг перестаёт верить, что отдых вообще существует. Он считает это выдумкой. Как фей. единорогов. Или верность после тридцати… 

Меня зовут Кира Орлова. Мне тридцать. Я редактор крупного цифрового агентства в Москве — тот человек, который превращает чужие сырые мысли в законченные тексты, находит формулировки, подбирает тон.

Я работаю много. Таскаю ноутбук даже в отпуск. Ну, в гипотетический отпуск... Потому что за последние два года я никуда не уезжала. Всё время что-то мешало. Горящие сроки, смена команды, дедлайны, запуск проекта. Ну и ипотека, конечно давила. Куда уж без неё...

Зато мой муж… отдыхал регулярно.

Коленька.

Коля был красив. Из тех, кто без труда сводит женщин с ума одним взглядом. У него был идеальный пресс, ровный загар, белоснежная улыбка и бицепсы, на которые я когда-то искренне запала. 

Он был старше на год. Я влюбилась в него, когда мне было двадцать. Тогда он представлялся воплощением силы и уверенности.

Сейчас же, спустя десять лет брака, он казался… мебелью. Эстетичной. Дорогой. Роскошной. Но, по большей части, бесполезной.

Он то «искал себя», то «отдыхал после токсичной работы», то «вкладывался в личностный рост». И всё это время уверенно сидел у меня на шее — стильно, удобно и без намерения слазить.

Но он был харизматичен. Улыбался так, что официантки забывали про счёт, а я — про здравый смысл. И пусть я сама тянула ипотеку, страховку, счета и даже последние три похода в кино, я… не хотела всего этого замечать.

Я была уставшей тридцатилетней женщиной, которая наконец решила: пора. Всё! Стоп! Довольно! Нужно пожить для себя. Пусть недолго — хотя бы две недели. Без утренних совещаний, правок в два часа ночи и кофе на голодный желудок.

Я позволила себе роскошь. Солнце. Океан. Бали.

На Бали я ехала ради себя. Потому что заслужила. Хотела просто попробовать жизнь как на красивой открытке. Погулять по рисовым террасам, сфоткаться с мартышкой в Лесу Обезьян, забраться на вулкан, искупаться в водопадах и — да, была такая мечта — провести ночь на обзорной экскурсии, где показывают светящиеся пляжи. Фосфоресценция планктона. Волны, как будто с волшебной пылью…

Что-то во всём этом для меня было сказочным, сакральным — эдаким воплощением детской мечты.

Этот отпуск мы придумали в честь круглой даты — десятилетия нашего брака. Хотя, если быть точной, придумала его я. Коля просто великодушно согласился лететь.

Я оплатила всё сама. Подобрала тур. Купила страховки. Даже заказала Коленьке новую доску. Он сиял, когда мы садились в самолёт. А я… я надеялась... Как последняя дура надеялась, что, может быть, мы и правда перезапустимся. Что смена картинки, океан и тропическое тепло отогреют не только тело, но и отношения.

Мы прилетели в понедельник. Влажный воздух обволакивал, пахло морем и манго. В первый день я просто смотрела. На пальмы, на рыб в фонтане у отеля, на улыбки местных жителей.

Коля — на девушек в купальниках.

В первый же вечер он ушёл в бар. «Познакомиться с серферами». Вернулся ближе к двум — пьяный, довольный, с коктейлем в пластиковом стакане. Я промолчала.

На второй день Коленька записался в серф-школу.

— Это будет круто, — сиял он. — Я всю жизнь мечтал. У них такой инструктор — Рахул. Или Раджул. Он как Будда, только с прессом!

Не удосужившись поинтересоваться моими планами, муженёк прихватил свой новый сёрф и ушёл кататься.

А я в гордом одиночестве поплелась на завтрак. Потом бродила по пляжу, пока он носился по волнам. И знаете, это было… не так уж и плохо. Мне не нужно было никуда бежать. Не нужно было всё успевать и кому-то угождать. 

Я просто… жила.

На третий день я купила билет на ночную экскурсию: на пляж Джимбаран, где вода светится в темноте, если её потревожить. Пляж с фосфоресцирующим планктоном. Мечта.

Коля ухмыльнулся:

— В шесть вечера выезд? Я, может, не поеду. Хочется просто отдохнуть.

— Я купила два билета.

— Ну… посмотрим.

Он вернулся в номер в четыре часа дня, уставший, в соляных разводах на коже.

— Плохо мне… — застонал, падая на диван. — Кажется, отравился.

Я нахмурилась.

— Серьёзно?

— Ага. Я не поеду, — заявил Коля, драматично прижав ладонь ко лбу. — Меня тошнит, голова болит, живот крутит. Я, видимо, не то съел. В туалет бегаю… ужас. Эта лапша… она была подозрительной. Или арбуз? Да! Точно! Арбуз! А может и то и другое...

Он бледно улыбнулся, не поднимаясь с дивана, рядом с которым валялась его новая доска.

Я не знала, верить или нет. Он выглядел довольно… живым. Но что мне было делать? Броситься на него с кулаками?

— Коля… — начала было я. 

Но он уже стонал:

— Боже, я разваливаюсь. Мне нужно поспать или просто умру. Ты езжай одна, правда. Я не хочу портить тебе вечер. Развейся. Исполни мечту.

Я понимала, что он симулирует, но ничего не сказала. Не хотелось омрачать отпуск ссорой. 

В назначенное время переоделась, собрала рюкзак и ушла, не попрощавшись.

Автобус был маленький, прохладный. Люди — четыре пары, одна семья с ребёнком, две девушки-туристки и я. Гид рассказывал про легенды острова, про древних духов воды, про то, как важно уважать природу. Я слушала, будто растворяясь в его голосе.

Злость утихала вместе с закатом — гид оказался весёлым, автобус бодро тарахтел, группа попалась нормальная.

Через пол часа мы остановились. «Пятиминутный привал», — сказал гид, указывая на уличное кафе. Я вышла и огляделась. На придорожном столбе висели красивые фонари: розовые, округлые, почти как в японской манге. На фоне — тропический лес. 

Захотелось сделать фото.

Я достала телефон. Навела камеру. И…

— ЫЫК!

Я не знаю, как описать этот звук. Это был не крик и даже не визг, а скорее, победный вопль. А в следующее мгновение я почувствовала удар: лёгкий, безболезненный щелчок по запястью.

Мартышка. Настоящая, живая, с выпученными глазами и ощеренной пастью, выскочила откуда-то сбоку, высоко подпрыгнула, схватила мой телефон и — дьявол в мехах! — с прыткостью победителя Олимпиады унеслась в заросли.

— Эй! Вернись! — заорала я, и прежде чем осознала весь идиотизм происходящего, уже гналась за приматом по тропинке в джунглях — в сандалиях, в съехавшем на бок платке и с рюкзаком на одном плече.

Мартышка, не обращая внимания на мои истошные вопли, перескакивала с ветки на ветку, зажав телефон в зубах (Кто бы знал, как быстро бегают мартышки с гаджетами!) Я бежала за ней с криками на русском, английском и на том ломаном «балийском», который успела выучить за два дня.

Я звала, умоляла, но, кажется, она меня просто заблокировала.

— Это же айфон! Понимаешь ты, скотина?! Айфон! Дорогой! И он мне очень нужен! Верни!.. Чёрт, ну пожалуйста!

Мартышка бросила на меня презрительный взгляд, оскалилась насмешливо и ушуршала в листву. 

А я… я осталась — потная, уставшая, вся в пыли…

— Да чтоб ты подавилась моим экраном! — выдохнула я и понимая, что проиграла краснозадой в одни ворота, понуро побрела назад.

Когда вернулась на место привала, экскурсию уже отменили. Что-то случилось с автобусом. Гид как раз раздавал извинения и обещания вернуть деньги.

Я уже даже не злилась. Мне было ну вот совсем пофиг. Все мысли занимал утраченный гаджет. В нём осталось всё: важные контакты, заметки по работе, дорогие сердцу фото и видео... 

Проклиная на чем свет стоит хвостатого вора, я загрузилась в такси и, нахохлившись словно чумная птица, угрюмо пялилась на проплывающие за окном пейзажи, сочиняя гневную речь на тему «никогда больше не притворяйся умирающим, если не хочешь стать вдовцом».

Яркие краски уже не радовали. Настроение было испорчено окончательно и бесповоротно.

В отель мы приехали ближе к девяти. Я поднялась на свой этаж. В коридоре было тихо. Свет приглушён, мягкий ковролин под ногами поглощал звук шагов. 

Я достала ключ-карту, открыла дверь в наш с Коленькой номер и на секунду почувствовала облегчение. Всё казалось обычным: шторы наполовину задёрнуты, кондиционер гудит, чемоданы в углу.

— Коля?..

Ответа не было.

Я сделала пару шагов, на ходу скидывая босоножки. Свет не горел — только лёгкий розоватый отсвет от лампы на балконе.

И тут я услышала.

Смех. Хриплый, с придыханием. И… шлёпающий звук. Как будто кто-то хлопает по подушке. Или…

Я застыла.

— О, да… — женский голос. Высокий. С акцентом.

Я медленно пошла вперёд, словно в замедленной съёмке. Открытая дверь в спальню распахнулась  и мир, как говорится, рухнул.

На белоснежных простынях выгибалась йогиня. Та самая, что вела утренние практики на пляже. Её белый топ сейчас валялся на полу, впрочем как и вся прочая одежда. Коля пристроился сзади. Без шорт. В позиции «я просветлённый, принимаю поток».

Он двигался. Размеренно. Глубоко. С шумом.

Я стояла в дверях. Липкая от жары. С грязью на ногах. Босиком, одной рукой сжимая ремешок рюкзака, другой — бессознательно отгоняя комара. 

Пульс ушёл в пятки. Мир сузился до точки, где Коля, которого я кормила, поила и любила десять лет, трахал постороннюю женщину в нашем номере. В нашей постели. На наших простынях.

Они не торопились. Она хихикала. Он рычал.

Мерзавцы так увлеклись, что даже не сразу меня заметили.

— Коленька, — произнесла я тихо. — Ты выздоровел?

Они вздрогнули. Йогиня вскрикнула, хватаясь за простыню. Коля повернулся и моментально прервал свою «херопрактику», накрыв причинное место подушкой.

Я молча смотрела.

И вдруг всё стало невыносимо смешно. И больно. Одновременно.

— Ну что ж, — сказала я, — Рада, что тебе полегчало. Арбуз, говоришь, не пошёл?

Он покраснел.

— Это… это не то, что ты думаешь!

— Правда? — я склонила голову, — А что тогда? Медитация глубокого проникновения?

Йогиня попыталась встать, запуталась в простыне и кулем  упала обратно на постель.

— Прости… — пробормотал Коля. — Я… Я просто… Ты ушла…

— Да, я ушла. На экскурсию. Потому что ты изображал умирающего от лапши. Не забыл?

Йогиня нервно хохотнула, Коля вздрогнул, а я зябко поежилась и подошла ближе…

Меня так и подмывало вцепиться в разноцветные пакли сексапильной гуру. Ух, я бы ей волосенки-то до последнего повыдергивала! 

— Стоп, Кира! Даже не вздумай опускаться до их уровня! — рыкнула на себя, сжала кулаки и до боли всадила ногти в ладони, — Так, виду не подавай. Притворись, что хочешь взять что-то из шкафа.

Помогло. Боль отрезвила.

Закусив губу и высоко вздернув нос, я с достоинством королевы продефилировала мимо. Сдернула с вешалки Колину рубашку и набросила себе на плечи.

Вероятно вид у меня был самый что ни на есть воинственный, так как Коля замер и резко отпрянул, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

— Просто… уточняю: ты, после моего отъезда, ещё долго при смерти лежал? Или сразу поскакал за помощью наставницы? Сколько это всё у вас длится?

— Кира…

— Сколько, Коля? Как давно ты прорабатываешь эту…? — я кивнула в сторону выпучившей глаза йогини, — Сколько времени это гадство продолжается? Признавайся! Ты сразу, с самолёта, в шавасану упал?

— Кирочка, это ничего не значит…

— Конечно, — я усмехнулась. — Это просто случайность. Споткнулся, промахнулся и случайно оказался у неё в…

Я обернулась к девушке.

— А ты, случаем, не целительница? Излечиваешь страждущих через… глубокие духовные проникновения?

Она что-то пробормотала по-английски, сгребая в охапку нижнее бельё.

Коля соскочил с кровати, сделал шаг ко мне. Я подняла ладонь.

— Не надо! Даже не вздумай ко мне прикасаться!

Он остановился и отвёл взгляд. Я почувствовала, как руки дрожат. Но я не хотела плакать. Нет! Только не при этих! Ни за что на свете!

— Я… я думал, что ты приедешь позже!

— Вот значит как? Ну это многое объясняет, — хмыкнула я и продолжила, с тем спокойствием, которое предшествует урагану, — Коленька, ты не переживай — у тебя ещё будет уйма времени, чтобы объясниться. Особенно перед своей новой гуру. А я… я, пожалуй, пойду подумать. Куда-нибудь подальше отсюда.

Он застыл. Я посмотрела на него. На это тело, которым он так гордился. На лицо, которое раньше казалось мне таким родным.

И вдруг — всё. Ничего не осталось: только пустота.

Я вышла, не хлопнув дверью (Это было бы слишком банально). Я просто закрыла её: медленно, плотно... 

Окончательно.

Спустилась босиком по лестнице.

У ресепшена было пусто. Я пошла мимо, по направлению к пляжу. К тёплой, солёной ночи. К шуму волн…

Асфальт был тёплым от дневного солнца, но я едва это чувствовала. Внутри было пусто. Словно что-то выжгло все эмоции, оставив только звонкую тишину.

Я не плакала. Хотя где-то в груди уже собиралось тугая и хриплая горечь. Но пока слёз не было. Пока были только шаги: один за другим, как на автомате.

До пляжа было минут семь. Я шла, как во сне. Проходила мимо кафе, где смеялись парочки, мимо лавки с кокосами, мимо женщины с крошечной собачкой, которая, на миг, бросила взгляд на моё лицо и тут же поспешно отвернулась.

Я вышла на песок. Ближе к воде он был прохладный, будто ночь уже начала утюжить берег. 

Волны шептали, звали.

Я стояла и тупо глядела на океан.

Что делать? Вернуться? Кричать? Устроить истерику? Запереться в номере, собрать вещи и улететь первым же рейсом?

Нет!

Я просто… вошла в воду.

Платье прилипло к ногам. Лёгкая ткань колыхалась, как водоросли. Я ступала медленно. Заходила всё глубже и глубже: по щиколотку, по колено, по бёдра...

Вода обнимала меня. Ласково слизывала с тела пот, пыль и грязь.

Я закрыла глаза.

Не знаю, что конкретно надеялась почувствовать. Возможно боль... Или ясность мысли... Или, может быть, просто хотела, чтобы океан смыл всё:

Меня. Его. Десять безвозвратно потерянных лет. Иллюзии и осколки разбитой мечты.

— Урод, — прошептала я. — Красивый, лживый, пустой урод!

Я поплыла.

Медленно, неторопливо, бесцельно. Просто хотелось отвлечься, уйти подальше от берега, от отеля, от реальности, где всё развалилось за одну ночь.

Вода была неожиданно тёплой, ласковой, как будто хотела утешить. 

Сделав пару-тройку гребков, я перевернулась на спину. Лежала и глядела в небо. Надо мной, как россыпь соли, серебрились первые звёзды. Горизонт алел тонкой кроваво-розовой полосой — последние секунды заката. Красиво. До боли.

Я закрыла глаза. Вдохнула глубоко, пытаясь вытеснить разъедающую боль красотой и ароматами окружающего рая.

И вдруг…

Что-то явственно коснулось моей лодыжки.

Я вздрогнула. Сердце сбилось. Повернула голову — никого. Пусто. Только мягкие волны и сгущающаяся темнота.

Воспаленное воображение тут же подкинуло картинку выступающего из воды треугольного плавника. Зябко поежась я решила, что с водными процедурами на сегодня пора заканчивать. Я конечно расстроенна, но не до такой степени, чтобы акул прикармливать.

Перевернувшись на живот я активно заработала руками, направляясь в сторону берега. 

И тут меня коснулись снова.

И, на этот раз, не просто коснулись. Схватили!  

Пальцы, — холодные, влажные — сжались, как тиски на лодыжках.

Мозг взорвался паникой.

Я хотела закричать, но воздуха не хватало — горло перекрыл мучительный спазм. 

— Ииии, — сипло выдохнула я, но тут же попыталась найти рациональное объяснение происходящему, —  Не ссы, Кира и не придумывай ерунды. Это обычные водоросли. Просто слишком плотные. По ощущениям ну совсем, как… Человеческая кожа? Да, похоже, но… но… О боже, да кого я обманываю?! Ежу же понятно, что это… руки!

Я взвизгнула и рефлекторно дёрнула ногами. Ничего. Захват стал только крепче.

И тут в голове всплыли обрывки всего, что я когда-то читала, слышала, смотрела.

«Оно» Стивена Кинга. Русалки, утаскивающие мужчин на дно. Разлагающиеся живые мертвецы, бредущие в водных глубинах. Женщины-призраки с чёрными волосами. Утопленники, возвращающиеся за живыми. Сказки, в которых океан — живая тварь. Хищник.

Я захрипела, захлебнулась. Вода рванулась в носоглотку.

— Нет! — выкрикнула я. — Нет, нет, нет!

Отчаянно забила руками по поверхности. Пыталась вырваться. Царапала ногтями о воду. В животе всё сжалось, дыхание перехватило.

В нескольких метрах был пляж. И там… парочка. Молодожены или свежеиспеченные возлюбленные. Он в шортах, она в лёгком платье. Они самозабвенно целовались, не замечая ничего вокруг. Ни моих судорог, ни хрипов, ни того, как я борюсь за жизнь.

Я собралась и завопила изо всех сил:

— ПОМОГИТЕ!

Но изо рта вырвался только сдавленный, захлёбывающийся хрип.

Руки — или то, что ими казалось — дёрнули меня вниз. Я как поплавок резко ушла под воду. Голова погрузилась полностью, волосы всплыли вокруг, как тина.

Я билась. Выгибалась. Пыталась всплыть. Но меня тянуло вниз. Всё сильнее, всё глубже...

Грудь сдавило. В ушах стоял противный, режущий звон. Паника в животе налилась чугунной тяжестью.

— Я умираю, — отчетливо подумала я.

Последнее, что увидела, — узкая кровавая полоска неба. Как порез. Как рассечённая плоть.

И целующихся. Всё так же: рядом, но, вместе с тем, беспредельно далеко. 

В голове вспыхнули картинки: мама, Москва, окно в квартире, коллеги. Коля. Йогиня. Кровать. Его взгляд.

Всё исчезало, теряло смысл, растворяясь в пурпурном мареве.

Мир померк. Вода стала ледяной. Руки безвольно повисли. Воспоминания, чувства — исчезли в беспроглядной тьме.

И я тоже… просто исчезла.

Сначала было… тепло.

Даже не так: был жар. Он лизнул кожу, будто огонь коснулся изнутри, но потом резко отступил, оставив после себя пустоту и леденящее ничто. Всё растворилось: звуки, свет, память. Я не чувствовала себя. Только всепоглощающий холод. И тьму.

Я не знала, где нахожусь. Тело словно не принадлежало мне, оно было тяжёлым, неподвижным, как будто налитое свинцом. Где-то в глубине затылка пульсировал тупой, отрывистый гул.

Холод. Он вгрызался в меня, как тысячи крохотных лезвий. Я ощущала, как ледяные капли стекали по коже, будто у самой души отнимали тепло.

Где-то далеко, как сквозь вату, раздался голос. Мужской. Резкий, глубокий, словно обёрнутый бархатом.

— Вытащить!

Рывок. Меня потянули вверх. Я не могла пошевелиться, не могла поднять веки. Только чувствовала, как мокрая кожа касается осклизлой, холодной стены. Узкое, замкнутое пространство. Камень и вода. Колодец?

Связанные запястья болезненно тянуло. Хотелось закричать — но даже горло было не моё.

И вдруг — тепло. Касание.

Грубое, властное, неосторожное. Не ветер. Не воображение. Рука. Настоящая, живая, сильная. Сухие, горячие пальцы обхватили мои запястья, чуть сжали, будто проверяя пульс, и я, почти машинально, ответила неконтролируемой дрожью.

Обжигающие ладони подхватили меня под спину и колени, подняли без усилия. Мужчина, не обращая внимания на воду, прижал моё закостеневшее тело к груди и понёс прочь, подальше от ледяного мрака.

Мысль всплыла медленно, как пузырь со дна: я жива.

Я безуспешно попыталась открыть глаза. Веки налились свинцом, тело словно заковали в сонный панцирь. Я не могла пошевелиться, не могла сказать ни слова. Но прикосновение чужих рук ощущалось отчётливо — живое, тёплое, реальное до дрожи.

Я чувствовала, как он сжимает меня в объятиях — слишком крепко, чтобы это можно было назвать формальностью. А через мгновение меня осторожно опустили на что-то твёрдое, шероховатое. Скамья? Камень? Холодный, сырой, как сама реальность, в которую я только что рухнула.

— Сейчас я её осмотрю, — произнёс тот же голос, — Метка может быть внешне не видна, но вполне определима на ощупь.

Его голос скользнул по нервам, как смычок по туго натянутой струне. Густой, глубокий, будто тёмное вино: терпкий, обжигающий, с горько-пьянящим послевкусием. От его звучания меж лопаток прошёл тонкий, холодный ток.

Мой спаситель наклонился, придвинулся ближе. Я ощутила его запах. Древесный, горьковато-дымный, с примесью тёплого железа и чего-то тревожно-пряного. Пахло мужчиной. Неведомым, диким, как лесной зверь, как что-то, от чего стоит бежать… но вместо этого хочется дотронуться.

Я чуть дёрнулась — внутренне, не телом — тело по-прежнему оставалось неподвижным, но где-то внутри меня пронёсся всполох.

Мужские ладони огладили шею, коснулись ключиц. Тёплые, большие, крепкие — они заскользили ниже, дошли до груди, задержались ощупывая: нежно, но требовательно. Неторопливо, взвешенно, со знанием дела, пальцы заскользили по коже, и я вдруг ощутила, как изнутри вверх поднимается волна чего-то жаркого, беспокойного.

Я не могла пошевелиться. Но тело уже не слушалось разума.

Грудь отзывалась на эту странную ласку острой, пульсирующей чувствительностью. Кажется что мой мучитель тоже чувствовал это, потому что вновь и вновь касался тех же точек — каждый раз чуть сильнее, грубее, напористее.

Мои соски напряглись. Острые, упругие, вызывающе затвердевшие. Я бы сжалась в комочек, если бы могла. Прикрылась бы, заслонилась от этой сладкой пытки. Но всё, что мне оставалось: чувствовать.

Пальцы скользнули по рёбрам и двинулись вниз, к животу. Его движения стали осторожными, почти нежными. Но в них чувствовалось что-то… хищное и пугающе неравнодушное.

Где-то на краю сознания я пыталась остановить — нет, не его, — себя. Свою реакцию. Но было поздно. Я ощущала, как низ живота наливается тяжестью, как там, внутри, зарождается пульсация: влажная, голодная, зовущая.

Я не знала, кто он.

Не помнила, кто я.

Но моему телу были не важны такие мелочи — оно жаждало этой ласки, этих прикосновений.

Сердце замерло, когда он коснулся внутренней стороны бедра. Бессовестно, напористо, нагло развёл мои ноги.

У меня перехватило дыхание.

Я почувствовала, как что-то внизу вспыхивает жаром. Пульсация. Влажность. Желание. Тело как чужое, парализованное, но оно… хотело его. Я хотела его!

Он продолжал с той опасной деликатностью, от которой перехватывало дыхание. Пальцы скользнули меж моих разведенных ног и затаились в преддверии самого уязвимого, трепетного места.

В глубине меня всё отозвалось, полыхнуло и взорвалось ослепительным каскадом искр.

И в этот миг он замер.

Я ощутила, как мужчина напрягся, как сбилось его дыхание. 

Чёрт возьми, он чувствовал то же, что и я! 

Он знал!

Оглушенная этим откровением, я не могла выдохнуть ровно. 

Пальцы опять пришли в движение. Они двигались медленно, почти обнимая кожу.

Я едва не застонала.

Какой странный, волнующий сон… 

Никогда прежде мне не снилось ничего подобного.

Он осторожно перевернул меня на живот. Холод камня обжёг грудь, когда соски коснулись шершавой поверхности — дыхание перехватило. Но уже в следующую секунду холод отступил: внутри вспыхнул огонь, жадный и неудержимый.

Мягко, но уверенно мой неведомый мучитель провёл рукой вдоль позвоночника. Затем склонился ближе, навис надо мной — так близко, что его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мне щеку. Губы почти коснулись уха… По шее пробежала дрожь, тело откликнулось мгновенно — я изогнулась, едва заметно, без слов умоляя о продолжении.

Он отстранился — лишь на миг — и переместил ладони ниже. Пальцы вжались в округлую плоть, крепко, с властной уверенностью. Затем с неохотной медлительностью отпустили, скользнули вверх, к талии. Его руки легли на поясницу и надавили — твёрдо, требовательно. Я выгнулась, подчиняясь его воле. Без раздумий, подалась назад и оттопырила таз — нарочито, вызывающе, как самка, что больше не стесняется своей нужды. Я не просто позволяла — я предлагала себя. Открыто. Жадно. До дрожи в животе и перехваченного горла.

Я не могла это остановить. Моё тело будто отделилось от воли — жило собственной жизнью, ведомой только желанием. Оно хотело его. До дрожи, до безумия, до потери рассудка.

Жар разгорался между ног, влажность напоминала о себе с каждым движением. Это было не просто влечение — это было что-то на грани боли, рвущейся наружу.

Он тоже был на пределе. Я чувствовала, как подрагивают его пальцы, как сбивается дыхание. Он жаждал не меньше, чем я.

Щёки пылали — от стыда и распаляющей страсти. От этого переполняющего ощущения, слишком дикого, слишком неправильного… и, вместе с тем,  невыносимо сладкого.

Я горела. И он горел. Мы были в одном костре, пожираемые общим пламенем.

Казалось, ещё мгновение — и я закричу. Не от боли, а от невыносимого томления. От того как он дразнит, медлит, доводит до точки, но не даёт того, чего жаждет моё разгоряченное тело. 

— Возьми меня… Сейчас… Умоляю… — мольба вспыхнула в голове, такая отчаянная, что почти сорвалась с губ.

— Ну что? Нашёл что-нибудь? — раздался голос. Мужской. Властный. Чужой. Он врезался в пространство, как ледяной клин, разбивая всё — жар, нарастающее безумие, нас...

Волшебные, автору до безумия нужна ваша поддержка🫶

Доброе слово, подписочка, лайк — кому чего не жалко;) 

А если всё и сразу, то +100 к карме😁

Взамен море эмоций, приключение, любовь, юмор и магия😘

Скучно не будет, обещаю🩷

Мы застыли, словно прелюбодеи застуканные в самый разгар греха. 

Он пришёл в себя первым. Резко отдёрнул руки, отпрянул, замер надо мной — неподвижный, немой, будто и сам не верил в то, что только что между нами происходило.

— Вот так вот, значит? — обиженно подумала я, — Распалил даму и в кусты?! Типа, делаем вид, что ни при чём? А как же я? Обо мне ты подумал? Эх! Даже в фантазиях не мужчины, а одно сплошное разочарование…

Мой внутренний монолог остался без ответа. Тишина затянулась. 

— К’сар Ван’Риальд, Вы нашли то, что искали? — несколько раздраженно спросил всё тот же властный голос, — Дрейкор, да что с Вами? Вы нашли метку?! 

Дрейкор? Кхм… Какое необычное имя. Но, пожалуй, оно ему подходит…

Дрейкор откашлялся и спустя несколько секунд произнес —  хрипло, надрывно, будто слова царапали ему горло:

— Нет, Ваша Светлость. Метки… нет.

Сон явно свернул куда-то не туда…

— Чего, пардоньте? Какой ещё такой метки?! И какого лешего в мои сладкие грёзы влез кто-то третий?! 

Несколько секунд стояла тишина. Густая, почти благоговейная. Почти интимная.

А потом всё разом рухнуло — мир взорвался криками:

— Что?! Этого не может быть!

— О, боги!

— Бедняжка! Такой позор!

— Что же с ней теперь будет?!

— Значит, всё зря?

— Вот тебе и ведьма!

Гвалт. Шум. Путающиеся друг с другом возгласы. Ропот. Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то хихикнул. Сдавленно и неуместно...

А я… я всё ещё лежала. Тело покалывало, кожа липла от пота. Всё вокруг стремительно становилось чужим, враждебным, как будто я выпала из собственного сна и приземлилась в чужой кошмар.

И тут до меня начало доходить…

Никакой это не сон!

Сердце ухнуло в пустоту. Я резко села и распахнула глаза.

Веки налились тяжестью, как после долгой лихорадки. Всё плыло. Свет ослеплял. Воздух был плотным, тягучим, пропитанным воском и мускусными благовониями.

Я втянула его в себя — и тут же чихнула с такой силой, что где-то в углу, кажется, зашаталась свеча.

— Ну вот, — пробормотала я сипло, — Отлично! Аллергия на свечки… Сейчас ещё передумают и ведьмой признают. Тогда уж точно можно будет сказать, что план на день выполнен.

Однако долго расстраиваться мне не пришлось — визуал вытеснил все прочие мысли. Первое, что я увидела, — лица. Десятки лиц. Целая толпа!

Женщины в пышных платьях. Мужчины в камзолах. Кто-то сидел, кто-то стоял, но все, как один, смотрели на меня.

Женские взгляды были сдержанными. В большинстве своём, холодными и презрительными. Кто-то отворачивался, кто-то прятал усмешки за кружевными веерами. Одна — совсем юная — всхлипывала тихо, с искренним, беспомощным сочувствием.

Мужчины смотрели иначе. В упор. С наслаждением. Их взгляды липли к коже, как назойливые насекомые. В них отражались похоть, голод и беззастенчивое любопытство.

Среди прочих зевак, особенно выделяется троица, сидящая на возвышении в троноподобных креслах. 

Ну конечно. Даже в новом мире всегда найдутся те, кто сидит выше остальных, причём буквально.

Первый — мужчина в строгой, инкрустированной рубинами короне. Высокий, тёмноволосый, с бородой и лицом, которым, кажется, можно влёгкую стены прошибать. Не улыбается. Вообще. Вид у него такой, будто он лично оплатил постройку этого амфитеатра и уже жалеет об этом.

Рядом — женщина. Светлые волосы, идеальная осанка, лицо как оттиск из монетного двора. Усыпанная бриллиантами корона сверкает, словно совесть после исповеди. Но взгляд не надменный… спокойный, лучащийся странной мягкостью, почти состраданием. Или мне просто очень хочется всё это в нём увидеть...

Третий — молодой парень, лет двадцати. Красивый, как картинка с обложки «Пособия по высокомерию». Темноволосый, холёный. Глядит на меня, как на мусор, который по ошибке доставили в золотом ларце. В его взгляде была такая брезгливость, что я почти извинилась внутренне за то, что дышу. 

Отлично! Видимо, я пришлась не по нраву местному принцу. Ничего не скажешь: хорошее начало — лучше некуда!

Торопливо отведя взгляд я посмотрела вниз.

Я… 

Я голая!

Никакой ткани. Даже фигового листочка нет. Ничего, кроме каменной скамьи подо мной и десятков прицельных, скользких взглядов.

Прекрасно! Можно сказать, что всё идёт по плану. Если бы, конечно, мой план включал в себя публичное унижение в антураже из камня и удушающих благовоний…

Тааак, а это ещё что такое?!

Длинные каштановые волосы мокрыми прядями прилипли к телу…

Каштановые?!

Эти гады мне волосы нарастили, что ли?

У меня, вообще-то, уже три года как было холодное белое каре: модное, острое, с оттенком «ну держитесь, смерды, сейчас я вам всё популярно объясню»…

Он — тот самый, кто только что касался меня, исследовал, доводил до грани — невозмутимо стоял рядом. В полной экипировке: чёрные кожаные штаны, простая, но безукоризненно чистая белая рубашка, поверх — тёмная бархатная накидка с капюшоном, тяжёлая, строгая, без украшений.

Высокий, с прямой осанкой и широкими плечами. Фигура — крепкая, выносливая, собранная. В нём чувствовалась сдержанная мощь, как в звере на привязи: не поза, не позёрство, а сила, к которой привыкли — и которой опасаются.

Никакой он не русал и не плод воображения! Вполне себе настоящий, живой мужик. 

Да к тому же такой, что просто дух вышибает!

Лицо бледное, застывшее как у статуи, но в глазах ещё плещутся искры затухающего пожара. 

— Я приношу свои извинения… леди Киария, — говорит он громко, с хрипотцой, нервно сжимая кулаки,  — Вы не ведьма. Объявляю Вас оправданной по всем пунктам обвинений…

Ну конечно же не ведьма! Божечки мои, да что за дичь тут творится?!

И кто такая эта Киария?..

Это не моё имя.

Меня всю жизнь Кира зовут!

Покрываюсь мурашками с головы до пят. Скрещиваю руки на груди, пытаясь хоть как-то скрыть свою позорную наготу. 

Со скамьи в первом ряду встаёт крупный, раскрасневшийся мужчина с орлиным профилем. Его лицо перекошено, покрыто малиновыми пятнами, руки дрожат так, что отсюда видно.

— Да прикройте её, ради всего святого! — кричит он. Голос тяжёлый, хриплый, гневный. — Хватит с моей дочери позора!

— Ага, — истерично хихикаю я, — А вот и папочка нарисовался…

И тут Дрейкор наконец-то приходит в себя. Очухивается от моей неземной красоты и проявляет похвальную прыть и благородство. Мужчина, чьи прикосновения обжигали, чьи пальцы блуждали по моему телу, будто запоминая каждый изгиб, сбрасывает с плеч длинный чёрный плащ и закутывает меня в него чуть ли не с головой.

Ткань пахнет кожей, мускусом, дымом. Им…

Тааак, ясно. Новый мир — старые проблемы. Только от одного «крышесносного» отделалась и тут же на другого клюю. Нет, всё-таки права была мама: «У тебя, Кирочка, на харизматичных подонков встроенный радар, не иначе. С принудительным автоподключением…»

И вот понимаю, что дурь творю, но все равно зарываюсь носом в пропахшую мужчиной ткань, вдыхаю как не в себя… Мммм…

Дрейкор, глядит ошалело и тут же склоняется к моему уху. Его голос, бархатный и сдержанный, будто царапает изнутри:

— Ещё раз прошу прощения… леди Киария. Я… я ошибся.

Я смотрю на его лицо. Черты — точные, резкие, будто высеченные из мрамора умелой рукой одержимого скульптора. Высокие скулы, прямой нос, чётко очерченные губы, в которых нет ни мягкости, ни уступчивости. 

Его взгляд — холодный, пронизывающий, цвета стали, тяжёлый, как вес не произнесённых слов.

Волосы — серебристо-светлые, словно чуть растрёпанные ветром. У самых корней они темнеют, будто память о чём-то сгоревшем — как пепел, впаянный в лед.

Странная, чуждая красота: пугающе правильная. В этом лице нет ничего случайного. Оно будто создано, чтобы завораживать и… наводить ужас.

Меж тем грузный мужчина, представившийся моим отцом, кричит ещё что-то.

Но я уже не могу разобрать слов.

Мир кружится. Я гляжу на свои руки и цепенею:

Запястья тонкие, белоснежные. Кожа нежная, безупречная, как лепестки, как атлас. Длинные, хрупкие пальцы. Ногти аккуратные, с лёгким перламутровым блеском.

Это не мои руки! Не моё тело! Не мои волосы! Не моя жизнь...

Всё внутри рушится.

Я успеваю только прошептать:

— Что, чёрт возьми…

И мир гаснет.

Я падаю обратно на скамью, теряя сознание.

Сознание вернулось медленно. Без драматизма, без вспышек света и криков богов. Просто я вдруг поняла, что дышу. Ощутила, лежу на чем-то мягком, пуховом. Что чувствую, как по коже тянется ткань: плотная, немного шершавой выделки. Не простыня. Что-то тяжёлое. Тёплое. Пахнущее… Дрейкором.

Я чуть шевельнулась и тут же вцепилась в это «что-то» покрепче. Ага. Вот и оно — трофей. Единственная стабильность в этом диком мире, где тебя могут раздеть посреди площади и лапать при свидетелях. Плащ. Огромный, кожаный, не мой, но теперь и не его.

Он пах не лавандой и не розами — и слава богам. Он пах… как должен пахнуть мужчина, который носит кожаный плащ и командует людьми так, будто не привык к возражениям. Запах был тёплый, сухой, немного пряный — смесь дыма, кожи и чего-то едва уловимо обжигающего. Что-то в нём цепляло. И оставалось на пальцах.

Не важно. Даже если я и сошла с ума, это не отменяло того, что в нём было куда больше тепла, чем во всей этой огромной постели с её винным балдахином и наволочками, гладкими и скользкими, как спина гадюки.

Отдавать свой трофей я не собиралась. Никому! 

И если вдруг мне скажут, что по протоколу он должен быть возвращён инквизитору — я буду отстаивать его с боем. 

Теперь это был мой плащ! Моя защита. Мой кокон. Мой демонстративный плевок в лицо всем, кто смотрел на меня, как на опозоренную невесту.

Дверь приоткрылась. Я мигом зажмурилась, машинально изобразив спящую. Даже подумать не успела — тело среагировало само, как будто по команде.

Навык явно был не мой. То ли Киария так часто притворялась, то ли её жизнь действительно была… напряжённой. Интересно, кого она так боялась, что научилась отключаться по первому скрипу двери?

В комнате повисла тишина. Потом — шаги. Тихие, уверенные. Пол под каблуками отозвался глухим скрипом, как будто заранее понимал, кто вошёл. Воздух вокруг словно стал плотнее — не угрожающе, но тяжело. Как будто вместе с человеком в помещение вошел и его ранг.

— Киария… — голос мужской, глубокий, сдержанный, немного хрипловатый. — Доченька… ты проснулась?

Вот и он. «Папочка».

Я медленно приоткрыла один глаз — осторожно, будто проверяла: кто там и с чем. Передо мной стоял мужчина, способный одной спиной затмить окно. Высокий, широкоплечий, в парадном мундире, который будто сам держал стойку. Орлиный профиль, резкие черты, а по щекам — предательские пятна, как от внутреннего перегрева. На пальцах перстни, руки большие, но в этот момент — чуть дрожащие. И при всём этом внушительном антураже… смотрел он на меня с такой мягкостью, что на мгновение стало не по себе.

— Как ты себя чувствуешь? — Голос стал ниже, тише. Почти по-домашнему. — Болит что-нибудь?

Я моргнула.

— Только если кто-нибудь попробует забрать мой плащ.

Он остановился, будто не сразу понял, о чём я. Потом усмехнулся — чуть, уголком губ.

— И в мыслях не было. Ох, доченька… — Он качнул головой, усмехнулся. — Только ты могла закутаться в инквизиторский плащ, как в любимый плед, и лежать с таким видом, будто охраняешь фамильные драгоценности.

— Ну да. Я теперь специалист по охране частной собственности.

Он аккуратно опустился на край кровати. Место занял немало, но от него шло не давление — тепло. Такое, от которого на секунду хочется расслабиться, даже если ты сжата, как пружина.

— Мы переживали, — сказал он тише. — Твоя… мачеха особенно.

Ага. Вот оно. При слове «мачеха» в его голосе что-то дрогнуло. Не страх — нет. Осторожность. Такая, как будто он говорил не о женщине, а о слишком чувствительном механизме. Или о вазе из чистого льда — хрупкой и способной зарезать.

— Правда? — Я вскинула брови. — А я была уверена, она открыла шампанское.

Он неловко кашлянул, будто хотел что-то добавить, но передумал. Рядом с ним я чувствовала себя то ли школьницей, попавшей на собрание директоров, то ли актрисой, которую внезапно вытолкнули на сцену без сценария.

— Она переживает за твою репутацию, Киария. И за честь семьи.

— Конечно, — кивнула я. — Дай угадаю! Особенно за ту часть семьи, что смотрится в зеркало чаще остальных?

Он чуть скосил взгляд в сторону, словно и сам понимал, как это звучит. Было даже что-то трогательное в том, как этот мощный, влиятельный человек растерялся от одного колкого замечания своей «дочери».

И как раз в этот момент дверь распахнулась. Без стука, без паузы — так входят только те, кто уверен: мир принадлежит им.

Мачеха.

Она появилась в дверях стремительно и бесшумно, как сквозняк, а аромат её духов добрался до меня раньше, чем голос. 

Белое шёлковое платье, причёска без единого изъяна — она выглядела так, словно только что сошла с парадного портрета. Взгляд холодный, размеренный, но за его спокойствием пряталась хищная внимательность.

— Киария, дитя моё, — протянула она, подойдя ближе и оценивающе глянув на меня, укутанную в плащ, — Ну, хоть дышишь. Уже радует…

— Ага. Даже разговариваю. Осталось только научиться летать.

Она устроилась в кресле у изножья кровати, плавно, как на приёме, не спеша и с выверенной грацией. Закинула ногу на ногу, и шёлк её платья тихо зашуршал. 

Отец тут же поднялся — резко, почти торопливо.

— Я… оставлю вас наедине, девочки, — пробормотал он и направился к двери, — Не хочу мешать вашим женским секретикам…

Я видела, как он мельком посмотрел на жену — быстрый, почти рефлекторный взгляд. Как будто ждал разрешения. Та лишь кивнула, и он, несмотря на свои габариты и титул, выскользнул из комнаты, как провинившийся паж.

Я обернулась к ней.

— Смотрю, ты хорошо держишься, — произнесла она, словно между делом. — Неожиданно. Учитывая… всё это.

— Это «всё» — что именно? — спросила я, с лёгким прищуром.

Она чуть изогнула губы в почти-улыбке.

— Ну, ты же понимаешь. Инквизитор. Обморок. Все это видели. Ты… — она сделала паузу, — Ты оказалась на людях обнаженной. Полностью! И он…

— Насколько я помню, был вполне одет. По крайней мере кто-то из нас двоих соблюдал приличия, — заметила я сухо.

— Он трогал тебя, Киария, — сказала она прямо, с нажимом. — Трогал везде… и на глазах у всех. Боги, там даже дети были.

— Ну, будем надеяться, что они восприняли это как урок по медицине, — бросила я, глядя ей прямо в глаза, — Или хотя бы успели зарисовать происходящее в свои альбомчики. Зачем-то же их родители приволокли спиногрызов на публичную экзекуцию ведьмы?

Мачеха растерянно моргнула, словно не ожидала от меня ни спокойствия, ни сарказма.

— Это позор, Киария! — отчеканила она.

— Возможно. Хотя я не чувствую себя виноватой. Я туда не по собственной воле явилась, — пожала я плечами, — Это факт. И потом, ты не забыла, что меня оправдали?

— Неважно. В любом случае — это удар по семье, — её голос стал тихим, почти заговорщицким. — И вполне возможно, что принц пересмотрит своё решение. Ты ведь понимаешь, к чему всё может привести? И что с тобой будет, если он расторгнет помолвку?

Я медленно закатила глаза.

— Ну да. Он ведь мечтал о невесте, которая никогда бы не падала в обморок в неподходящее время?  И особенно в руки красавчиков-инквизиторов… Только вот одного не пойму: если он так пекся о моей репутации, то почему не остановил всё это? Почему позволил, чтобы его девушку насильно раздевали и ощупывали на глазах у всей толпы?

— Насильно?! Любая уважающая себя девица с воплями отстаивала бы свою честь! А ты... ты даже не сопротивлялась. Более того: тебе явно нравилось, что он тебя лапает. Вела себя как... сука в течке!
Я натянула плащ до подбородка. Спряталась под него, как под щит — не столько от холода, сколько от мерзкого привкуса, оставленного её словами.

— Инстинкты, знаете ли, — бросила я. — Кто-то в таких случаях орёт, кто-то цепенеет, а кто-то, типа тебя, потом целый вечер обсуждает и смакует мельчайшие подробности чужого унижения.

Она выпрямилась, лицо резко посуровело.

— Ты ведёшь себя вызывающе, Киария! Как ты разговариваешь со мной? Ты вообще понимаешь, что несёшь?! Ударилась головой?

— Почему сразу «ударилась»? —  небрежно отозвалась я, высунув из-под плаща нос, — А может быть просто повзрослела? Или, не приведи Боги, научилась видеть тебя такой, какая ты есть — без маски из пудры, лицемерия и шелка.

Мачеха нахмурилась, во взгляде вспыхнуло нечто острое — холодное и опасное. Возможно, стоило бы сбавить тон. Но меня уже заносило, и тормозить совершенно не хотелось:

— А может быть дело в том, что мы с тобой теперь ровесницы?

Она застыла. Не взорвалась, не бросилась с упрёками — просто замерла. На миг. Как будто в голове заклинило целую шестерёнку. И этого было достаточно.

Я уловила короткий всполох — не страха, нет. Сомнения. И даже если он длился меньше секунды, я его видела.

Она медленно поднялась, не резко — скорее как кошка, почувствовавшая запах добычи. Руки скрестила, губы едва заметно поджались.

— Забавно, — произнесла она ровно. — Раньше ты себе такого не позволяла.

— Значит, взрослею, — усмехнулась я. — И, кстати, будь рада, что не знала меня в девятнадцать. Поверь, всё было бы куда веселее. Для меня.

Она не сразу ответила. Лишь слегка наклонила голову, взгляд похолодел.

— Киария, — произнесла она медленно. — Тебе сейчас и есть  девятнадцать!

— Вот оно что? Блииин, и как мне заставить её расслышать все то, что я секунду назад несла? — Щёлкнуло в голове.

Я едва удержалась, чтобы не выдохнуть вслух:

Конечно. Мне вовсе не тридцать два. Ни по документам, ни по отражению в зеркале. Мне девятнадцать. Я — девятнадцатилетняя дочь знатного дома, в мире, где от тебя ждут благовоспитанности, послушания и, желательно, полной непричастности к магии. А если вдруг в теле — не та душа, то голову могут снести вполне официально. Без суда и следствия. И никто особо не удивится и не расстроится….

— Спокойно, Кира, не паникуй! — верещало в голове, —  И не пались, а то ещё сожгут, чего доброго! Изобрази, как будто бы ты только что пришла в себя и пока плохо ориентируешься в пространстве. Постарайся, родная! Играй!

Я медленно вдохнула и состроила немного растерянное, сбитое с толку лицо.

— Правда? — выдохнула я, чуть нахмурившись. — Мне девятнадцать?

— Да, — её брови приподнялись. — А что, ты теперь ещё и считать разучилась?

Отлично. С возрастом почти разобрались. А теперь — включи дурака. Проверенный метод.

— Я просто… всё путаю, — пробормотала я, поднеся руку к виску. — Как будто в голове шум стоит. Всё какое-то… неясное.

Я слегка покачнулась, изображая неуверенность.

Давай, Киария. Игра началась. Амнезия — так амнезия. Главное, не переигрывай.

Мачеха смотрела внимательно. В её взгляде не было ни удивления, ни тревоги — только напряжённая сосредоточенность. Как у хищницы, когда та прикидывает: шевелится ли добыча. И всё же… что-то в её лице дрогнуло. На секунду. То ли удовлетворение, то ли облегчение. Как будто всё встало на свои места.

— Ну конечно, — сказала она тихо, с тем самым оттенком снисходительного понимания, от которого хочется что-нибудь разбить. — После такого удара… Вполне могла случиться путаница. Голова — дело тонкое. Особенно у девушек.

Я кивнула. Медленно, чуть заторможенно — как положено девушке, у которой, возможно, случился лёгкий сдвиг по фазе.

Пусть думает, что у меня не всё в порядке с головой. Так даже проще. Удобнее. Безопаснее. А то вдруг ляпну что-нибудь не то… про адвокатов, границы личного пространства и прочую фигатень из моего родного мира.

— Я просто не сразу поняла, — прошептала я, крепче сжав в пальцах край плаща. — Простите…

Ребят, ваша поддержка очень важна!

Если читаете, не забывайте отблагодарить лайком и подпиской на автора💋

— Простите…

Она приподняла голову, словно не поверила в то, что услышала.

— Ты это… мне?

— Вам, — уточнила я с самой безобидной и детской улыбкой, на какую было способно это новое лицо. Глаза чуть распахнуты, губы мягко сложены — набор «я ни в чём не виновата» в действии.

Мачеха ответила не сразу. Сначала просто смотрела: пристально, с интересом, как будто разглядывала редкую породу зверька, который вдруг заговорил. Потом неторопливо опустилась в кресло и скрестила ноги, не отводя от меня испытующего взгляда.

— Значит, ты всё же помнишь, кто я?

— Конечно, — кивнула я, выдержав паузу. — Мачеха.

— Я — жена твоего отца, — холодно уточнила она.

— Ну да. Это и называется — мачеха, — не менее спокойно отозвалась я.

А по совместительству — мастер пассивной агрессии, чемпион по ядовитым интонациям и, вполне себе возможно, почетный председатель клуба «Улыбнись и унизь»…

Она прищурилась, вглядываясь в меня, будто пыталась рассмотреть что-то, что не укладывалось в привычную картину.

— В твоих глазах появилось что-то новое, Киария.

— Свет? — осторожно предположила я.

— Заносчивость, — отрезала она.

— Возможно, это просто свет застрял где-то в заносе, — вздохнула я. — Бывает…

Она посмотрела чуть дольше, чем требовалось. Потом медленно встала.

— Нам стоит поговорить ещё раз. Когда ты окончательно придёшь в себя, — произнесла она ровно, но с холодной настороженностью. — А то вдруг это не последствия потрясения, а банальная глупость. Или, чего хуже, чьё-то влияние.

Я чуть склонила голову и уточнила невинно:

— Инквизитора?

— Ну например. Это же после «общения» с ним ты сама на себя не похожа, — её голос стал ледяным. — И послушай внимательно: держи своё безумие в руках. Если ты при ком-нибудь вздумаешь назвать нас ровесницами или выдашь ещё какую-нибудь чушь — тебе не поздоровится... Ты меня поняла? Ты сейчас в уязвимом положении: любое неверное слово может спровоцировать новый скандал.

Я кивнула, едва сдерживая усмешку:

— Отлично. Как раз соскучилась по светским скандалам. Интриги, драма — всё как я люблю.

Она ничего не ответила. Просто встала, развернулась и  размеренным шагом зашагала к дверям: спина прямая, как стальная шпага. 

Уже на пороге обернулась:

— Соберись с мыслями, Киария. Или мне придётся позвать лекаря. А если это окажется не в его компетенции — жреца.

Едва за ней закрылась дверь, я откинулась на подушки и, кажется, впервые за всё это время по-настоящему вдохнула. Глубоко. До самого дна лёгких.

Ладно. Теперь хоть что-то стало ясно. Я не просто в чужом теле — я в теле знатной девушки, дочери влиятельного лорда, в мире, где за косой взгляд могут вырвать язык, а за неудачную шутку — упечь в лечебницу.

Похоже, мой «отец» не последний человек при дворе. Иначе как объяснить, что его дочь помолвлена с самим принцем? Но вот что не укладывалось в голове: если их род действительно так уважаем, почему Киарии позволили пройти через подобное унижение? Почему никто не остановил эту показательную расправу — ни отец, сидящий в первом ряду, ни жених, восседавший на троне рядом с королевской четой? Они же всё видели. И просто… смотрели.

Что там сказал этот эффектный инквизитор? «Вы не ведьма. Все обвинения сняты…»

Любопытно, однако. Особенно если учесть, что подобные обвинения просто так не возникают. Кто же их выдвинул?

У меня был только один реальный кандидат.

Мачеха. Она явно меня ненавидит — я это знала почти с уверенностью. Откуда пришло это чувство, сказать трудно… Возможно, где-то в глубине осталась тень воспоминаний прежней Киарии. Но внутреннее убеждение было непреложным: с этой женщиной нужно быть крайне осторожной.

И при таких здешних порядках — с купелями, инквизиторами и публичными «проверками» — никто, особенно она, не должен узнать, что я не та, за кого меня принимают.

Стать местной версией Жанны Д’Арк как-то совсем не входило в мои планы.

После того как мачеха вышла, в комнате воцарила полная тишина. Та самая, в которой слышишь каждый удар собственного сердца.

Сердце Киарии — моё сердце — стучало оглушительно. Не от страха, а от злой, торжествующей радости. Я выстояла! И не просто выстояла, а вышла победительницей.

Хотелось закричать этой змеюге вслед: «Занавес, актрисулька! И аплодисменты новой приме. Я тебя переиграла. Завидуй!» Но я просто сжала плащ ещё крепче. Как знамя. Как броню.

И, конечно же, именно в этот момент дверь снова отворилась. Я только закатила глаза к потолку и пробормотала:

— Да вы издеваетесь?!

Но на пороге стояла уже не хищная львица в шелках, а испуганная мышка. Добродушная, кругленькая, с детским лицом и тревогой в глазах. Она неловко сжала руки перед собой, будто не знала, куда их деть, и тут же потупилась.

Фартук на ней был безупречно белым — до такой степени, что хотелось спросить, не магия ли тут замешана.

— Простите, сьера… что без стука. Мне сказали… Вам пора.

— Пора что? — я приподнялась и прижала к себе плащ, не сводя с неё подозрительного взгляда.

— В ванную, — прошептала она, как будто предлагала мне отправиться на казнь. — Всё готово. Травы настоялись. Ароматы подобраны. Я провожу…

Я глубоко вдохнула.

Ванна — звучит почти соблазнительно. Тепло, чистота, ароматные масла… Но в этом мире за чистотой может скрываться что угодно. Например, слуга с ледяным тазом за дверью, готовый внезапно устроить мне очередной «очищающий ритуал». Учитывая фантазию местных, ничему удивляться уже не стоило.

— А плащ можно взять с собой? — спросила я настороженно.

Служанка заморгала, заметно смутившись.

— Обычно… нет…

— Отлично, — отрезала я — Значит, сегодня будет не «обычно».

***

Тело отзывалось неохотно, словно сомневалось, стоит ли вообще идти за сознанием. Ноги подкашивались, но слушались. Плащ, обёрнутый вокруг меня, выглядел нелепо — как кожаный доспех, наспех накинутый поверх домашней рубашки. Но сейчас было не до эстетики. Пусть думают, что у меня религиозный бред или брачная горячка — мне и так сойдёт.

Мы двигались молча. Служанка — быстрым, лёгким шагом, я — позади, едва поспевая и время от времени опираясь на стену. 

Всё вокруг казалось чужим и нарочито вычурным: тяжёлые ткани, резные дверные порталы, колонны, позолота, приторные ароматы, висевшие в воздухе. Как будто я оказалась внутри дорогого парфюмерного бутика, где каждый метр пространства обязан производить впечатление. Даже запах. Даже тишина.

Когда мы вошли в ванную, я невольно замерла. Тут бы, по идее, впасть в восторг и начать восхищённо разглядывать интерьер, но я лишь тихо присвистнула — мысленно.

Помещение оказалось огромным. Высокий потолок украшен росписями, пол — мраморный, местами устлан пушистыми коврами. В центре, как королева бала, красовалась медная ванна — такая широкая, что в ней вполне уместилась бы небольшая делегация. Вода уже была налита, от поверхности поднимался пар, наполняя пространство ароматом хвои, мяты и чего-то сладкого, терпкого.

— Миледи, — служанка шагнула ближе, — позвольте… снять с вас это?

Она осторожно потянулась к краю плаща.

Я тут же прижала его к себе, как броню.

— А если вы его украдёте?

— Я? — она опешила и покраснела. — Я просто… хотела помочь. Вы же не станете заходить в воду прямо в нём…

— Это стратегический артефакт, — спокойно сказала я. — Он удерживает мою душу на месте.

Служанка замерла, смущённо опустив взгляд, но в глазах что-то мелькнуло. То ли сочувствие, то ли осторожная мысль: «Ох, у барышни-то с головушкой явно неладно…» — и это меня вполне устраивало. Пусть так. Сумасшествие — удобная броня. К психам всегда меньше вопросов.

Но всё же… я медленно разжала пальцы.

— Ладно. Забирайте. Только осторожно. Как будто он живой и может укусить.

— Да, миледи!

Она бережно подхватила плащ обеими руками — с такой заботой, словно держала дорогую реликвию, — и аккуратно отнесла его на стул.

Я осталась в тонкой ночной рубашке, подошла к ванне, глубоко вздохнула… и сбросила с себя прозрачную, невесомую ткань.

Вода встретила меня мягким паром. Я медленно опустилась в неё, стараясь не думать о чужом теле и чужой жизни.

Служанка тем временем хлопотала у столика — расставляла флаконы, подготавливала масла, разворачивала сложенные полотенца. Мытьё началось аккуратно, почти с благоговением. Волосы — длинные, спутанные, слипшиеся — она бережно промывала отваром, расплетала узлы, мягкими движениями распутывала пряди, пока из хаоса «вчера под дождём, сегодня — в потасовке» не проявился почти рекламный блеск. В таком состоянии моя шевелюра вполне бы могла бы украсить упаковку с шампунем. «Эльфийский шёлк. Магия в каждой капле»… А что, звучит вполне неплохо?!

— Миледи… — раздался неуверенный голос. — Не желаете взглянуть на себя в зеркало?

Я приоткрыла один глаз.

— А стоит? Ты смотри, мне сейчас лишний раз пугаться нельзя. Давай-ка по чесноку: будет страшно?

Служанка смутилась, опустила взгляд и чуть покраснела.

— Нет. Совсем нет. Вы… вы очень красивая.

Я нехотя согласилась. 

Вода стекала по коже, тёплыми каплями скатываясь вниз и исчезая где-то у ног. Я подошла к зеркалу. Огромное, во всю стену, в тяжёлой, позолоченной рамой, оно будто бы было перенесено прямиком из королевских покоев. Всё здесь казалось чрезмерным, как будто нарочно созданным для того, чтобы впечатлять.

Но отражение…

Это была она. То есть… я.

Тело, в котором я жила уже сутки, впервые предстало передо мной во всей своей сногсшибательной красе. Да, я уже ощущала его — в движении, в дыхании, в реакции на прикосновения, но видеть… Видеть по-настоящему мне себя пока не доводилось. 

Я застыла, как громом пораженная.

Просто стояла и смотрела, не в силах сдвинуться с места.

Девушка в зеркале была… невероятной.

Тонкая — до хрупкости, изящная — до совершенства. Словно фарфоровая статуэтка. Плечи — лёгкие, с мягким природным скосом. Шея — длинная, лебяжья. Грудь — идеальная: ни больше, ни меньше, аккуратная троечка — без намёков на какие-либо компромиссы. Осиная талия. Бёдра — плавно очерченные, округлые, ровно настолько, чтобы напоминать: это не кукла, а живая женщина. Живот — плоский. Ноги — длинные и прямые, с тем самым изгибом коленей, от которого, наверное, у многих мужчин перехватывает дыхание.

А лицо!

Кожа — светлая, нежная, как лепесток. Ни расширенных пор, ни пятнышка — только ровный, живой свет. Большие глаза — ясные, чистые, с тем самым невинным выражением, которое не сыграть. В них — тишина, доверие, будто этот человек никогда не лгал. Нос — тонкий, аккуратный. Идеальный! Губы — мягкие, чувственные, с лёгким изгибом, будто застыли за мгновение перед улыбкой. Брови — тёмные, аккуратные, словно рисованные. Щёки — чуть тронуты нежным румянцем, как у тех, кто только что проснулся или пришел с прогулки.

Густые, каштановые волосы,  мягкими волнами спадали до самой талии. Блестящие, как будто поцелованные солнцем, они ловили свет, искрясь рыжеватыми всполохами. Такие волосы не просто трогают — в них хотят утонуть.

Я смотрела и не могла отвести глаз.

В этом облике было всё: чистота, юность, нежность и невинность.

Ну вот это я понимаю… вляпалась!

Передо мной стояла не девушка, а самый настоящий ангел.

И этим ангелом теперь была я.

— Вы в порядке, миледи?

— Ага, — кивнула я. — Просто… в следующий раз предупреждай заранее. Я бы хоть морально подготовилась. А то глянешь на такую красоту и невольно начинаешь сомневаться в собственной душевной адекватности.

Служанка тихо хихикнула.

— Платье уже готово. Я помогу вам с причёской. И… с остальным.

— С остальным? — я приподняла бровь.

— Ну… с корсетом.

— О, боги… — пробормотала я. — Только не это.

Корсет внесли аккуратно, почти с благоговением. На подушке, как будто это была не часть одежды, а фамильная реликвия. Я уставилась на него с лёгким ужасом.

— Сьера Киария, — произнесла служанка постарше, полная, сдержанная, та, что помогала мне в ванной. — Простите, но платье не ляжет как следует без корсета.

— Тогда, может, стоит сшить платье, которое не требует жертв, — отозвалась я. — Корсеты, по-моему, придумал человек с проблемами. Или женщина, которую когда-то бросили, и теперь она решила, что все остальные тоже должны как следует пострадать.

— Но ведь у всех знатных дам… — осторожно подала голос младшая, та самая с веснушками и живыми глазами, что и принесла «сокровище» на подушке.

Я прищурилась, разглядывая девушку. Что-то в ней цепляло: не просто взгляд — взгляд с вопросами. С живым, пружинистым интересом, который она изо всех сил старалась прятать под вежливостью.

— А как тебя зовут? — спросила я чуть мягче.

— Рианна, сьера, — ответила она быстро, с лёгким румянцем. Улыбка почти вырвалась, но она успела её прикусить.

Я повернулась к старшей.

— А вас?

— Мельда, сьера Киария, — откликнулась та спокойно, тем ровным, тёплым тоном, который почему-то сразу вызывает ощущение уюта.

— Хорошо. Рианна. Мельда. — Я кивнула. — Слушайте сюда: с этого момента прошу звать меня просто Кира. Без всяких этих ваших сьер и прочих расшаркиваний. Так проще. И…

— Ох, сьера Киария, что Вы такое говорите?! — испуганно охнула Мельда, — Нельзя без «сьера»! Никак нельзя! Нас же за это до смерти высекут. 

— Вот же! Да что это за мир такой?! Чуть что, так сразу убить или запытать норовят, — раздраженно подумала я и поспешила успокоить готовую разрыдаться Мельду:

— Ладно-ладно, не нужно так переживать. Не можете без сьеры, тогда давайте со сьерой. 

Рианна оживилась:

— Как скажете, сьера Кира.

А Мельда выдохнула и кивнула:

— Примем к сведению, сьера Кира.

Я подняла палец:

— И на счёт корсета… Объявляю официально. В этом доме вводится новая мода. На дыхание. На целую грудную клетку. И на отсутствие синяков от шнуровки. По-крайней мере для меня.

Рианна хихикнула, но тут же прикусила губу. Мельда осталась невозмутимой, хотя, кажется, что-то едва заметно дрогнуло в уголках её рта.

— Сьера, вы уверены?

— Абсолютно. Я вообще намерена прожить долгую жизнь без реберных переломов. Надевайте платье как есть. Или я выйду в халате.

К счастью, платье село отлично. Плотно — да, но хотя бы не было ощущения, что меня пытаются сложить в три раза и затянуть лентой.

Причёску делали в четыре руки. Мельда работала сосредоточенно, уверенно, с расчёской в руках как с высокоточным инструментом: ни одного лишнего движения, всё чётко, спокойно, с опытом.

А Рианна… Рианна сияла, будто лично участвовала в коронации.

— У вас такие волосы… мм, настоящая радость для рук!

— Эти мягкие волны — о, это верный признак сильного характера. И страсти, между прочим.

— Такую косу я однажды делала баронессе Мелвар, но, честно говоря, у вас получилось даже лучше!

Я не знала, смеяться или всерьёз восхищаться её способностью комментировать каждое движение. Никакой показной почтительности, никакой холодной выучки. В ней было что-то настоящее. Живое. И мне это… нравилось.

***

Косу сплели необычную: у висков — туго, строго, а дальше она уходила набок, в сложный, почти кружевной узор. Стильно, но без пафоса. В ней было всё и сразу: и практичность, и тонкий вкус. Хоть на приём, хоть у камина посидеть.

Служанки любовались своей работой, переглядывались, как художники после особо удачного мазка. А я… я смотрела в зеркало и не могла отвести взгляд.

Да, не я это придумала, не намеренно к этому шла… но теперь это моё отражение. Моё лицо. Моё тело. И, надо сказать, смотрится оно впечатляюще.

— Готово, сьера Кира, — с гордостью заявила Рианна. — Вы прямо как с картины.

— Надеюсь не с той, что в подземелье у инквизитора висит, — пробормотала я.

Рианна захихикала, прикрывая рот ладонью, но тут же замерла, когда я чуть наклонилась вперёд и понизила голос, как будто собиралась поведать что-то запретное:

— Кстати… а ты, случайно, не можешь рассказать мне немного больше про этого самого Дрейкора?

Смеющееся выражение на её лице исчезло мгновенно. Улыбка, блеск в глазах — всё будто стерли по мановению руки. Рианна побледнела, неловко дёрнулась, шпилька выскользнула из её дрожащих пальцев и со звоном упала на пол.

— П-про кого?

— Про Дрейкора. К’сара Ван’Риальда, — уточнила я невозмутимо. — Ну, того, который местный начальник по пыткам и раскалённым железякам. Или что там у инквизиторов в должностной инструкции?

Я махнула рукой — вроде бы небрежно. А она смотрела на меня так, будто я произнесла не имя, а проклятие.

— Ну, давай же. Хочу знать о нём всё, — сказала я, глядя на неё пристально. — И не бойся: я же никому не выдам, что мы тут о великом и страшном Дрейкоре сплетничаем.

Старшая — Мельда — едва слышно шикнула, даже не поднимая головы. Рианна сглотнула.

— Это… это же Инквизитор, — прошептала она, почти не двигая губами. — Главный! К’сара Ван’Риальда боятся все. Даже Совет.

— Прекрасно, — кивнула я. — А если кто-то не боится?

Рианна посмотрела на меня так, будто я спросила, как добровольно зайти в пекло.

— Значит… он точно не местный, — сказала она шёпотом.

Уже ближе к истине.

— Ну так расскажи про него, — мягко подбодрила я. — Только, умоляю, без легенд в духе «одним взглядом испепелил стадо». Мне нужны факты. Или хоть что-то, похожее на них.

— Он… он из рода драконов, — наконец выдохнула Рианна, будто это слово было заклинанием.

Я моргнула.

— Из кого?

— Из рода драконов, сьера Кира, — прошептала Рианна, чуть склонив голову. — У него в жилах их кровь. Его род один из древнейших… и самый чистый по линии. Ван’Риальды никогда не смешивались с простыми семьями.

Прекрасно. Драконы. Ещё бы выяснилось, что я — единственная дева, способная их приручать. Хотя…

— Понятно. То есть он просто очень… горячий мужчина?

Рианна покачала головой.

— Нет. Он — дракон. И Верховный Инквизитор. Его отец тоже служил, но… он был другим. Более спокойным, что ли. А этот… — она понизила голос, — Говорят, он страшен в гневе. Суров и беспощаден. Говорят, он собственноручно казнил родного дядю. За взятку.

—  Так уж и казнил?

— Ага. Сжёг, и глазом не моргнул.

— Угу. Понятно. Ладно… допустим, с работой у него всё… кхм… стабильно. А как насчёт жизни вне пыточной? Бывают же у инквизиторов выходные? 

— Он не любит появляться в обществе. Говорят, его никто ни разу не видел улыбающимся.

— Ни разу?

— Ну… одна служанка сказала, что видела. Но с тех пор у неё дёргается глаз.

— Очаровательно, — сказала я, вставая. — Спасибо, девочки. На сегодня страшилок достаточно… А то, глядишь, ещё приснится этот ваш дракон. А сны у меня в последнее время… эмм… специфические. Мне в них как раз только огнедышащих зверушек не хватало.

***

Меня проводили в комнату. Постель уже была перестелена: свежие простыни, аккуратно взбитые подушки, на столике — кувшин с водой и фрукты. В воздухе витал тонкий запах жасмина. 

Служанки вежливо поклонились и вышли, оставив меня одну.

Я подошла к окну и посмотрела во двор. Ни воплей, ни факелов, ни толпы. Просто жизнь. Спокойная, чужая, но вполне себе идущая своим чередом.

И я теперь — часть этой жизни. В чужом теле, с идеальной косой, в платье, которому позавидовала бы любая принцесса.

Я была подменышем. Но пока никто не закричал: «Ведьма!» Никто не пытался разоблачить.

Похоже, никто даже не догадывался, что я — уже не совсем Киария.

Вот пусть так и остаётся.

Я вернулась к кровати, села, провела ладонью по гладкому покрывалу.

— Ну что, Кира… — пробормотала я. — Добро пожаловать в жизнь, где у тебя есть всё. Кроме выбора, конечно. Но ничего: с этим мы ещё разберёмся. А пока…

Я откинулась на подушки, закрыла глаза и натянула до ушей плащ Дрейкора, который Мельда аккуратно оставила у изголовья.

Надо немного поспать. Совсем чуть-чуть. Пока не началось что-нибудь ещё.

Я уже почти проваливалась в дрему, когда в дверь тихо и нерешительно постучали.

Я уже почти проваливалась в дрему, когда в дверь постучали. Нерешительно. Как будто по ту сторону стоял не человек, а сомнение во плоти.

Ох, только не сейчас! Мысленно распрощавшись с минутой покоя, я приоткрыла один глаз.

— Киария?.. — голос был тонкий, неловкий, будто мышонок решился спросить дорогу у тигра.

Я не ответила. Просто села и натянула на плечи плащ Дрейкора — вдруг это как-то влияет на уровень угрозы. Надеялась, что гость передумает и исчезнет сам по себе.

Не исчез.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула… девочка. Нет, девушка. Очень юная. Такая тоненькая и бледная, что казалась сотканной из утреннего тумана. Белокурые волосы, огромные глаза, а на лице такое выражение, будто она заранее извиняется за своё существование.

Она выглядела так, будто за последние сутки пережила личную драму, парочку нервных срывов, ядерную катастрофу и нашествие зомби заодно, и теперь, изо всех сил, делала вид, что всё в порядке.

Тоненькая, как прутик, в платье, которое казалось на размер больше, с глазами на пол-лица и книгой, которую она сжимала так, будто держала в руках нечто среднее между талисманом и бронёй от всего зла на свете.

Лицо — до боли знакомое. Не в смысле «вспомнила, где видела», а в смысле «вот оно, живое доказательство, что гены мачехи не потерялись бесследно».

— У тебя… всё в порядке? — спросила она с порога, голосом, который, кажется, заранее готовился к худшему.

И застыла. Вся! От пяток до корней волос. Стоит изваянием, не моргает даже. Смотрит испуганно. Ни дать ни взять трепетная лань перед бензопилой.

— Ну… в целом, жива. Пока. С костра сбежала, волосы при мне, — хмыкнула я. — Заходи, раз пришла. Или ты просто на меня на прощание посмотреть?

Девушка вспыхнула, ойкнула, шагнула вперёд, и… кажется, потеряла контроль над собственным телом. Потому что дальше произошло то, чего я ну никак не ожидала.

Она метнулась ко мне, выронила книгу, и в следующую секунду повисла у меня на шее. Слёзы, горячее дыхание, дрожащие руки — полное комбо. Всё, как я люблю. 

— Прости! — залопотала она бессвязно, — Прости меня, Киария! Я… я не смогла прийти! Я хотела, клянусь! Я знаю, что обещала быть с тобой там, но… но я потеряла сознание! В карете! Этот чёртов корсет! А потом… матушка велела отвезти меня домой… А я… Я так боялась!

Она всхлипывала взахлёб, прижимаясь ко мне всем своим худеньким тельцем, будто боялась, что если отпустит — я тут же исчезну.

— Я бы не пережила, если бы с тобой случилось что-то… страшное…

Я похлопала её по спине. Сначала осторожно, как по хрустальному бокалу. Потом уже смелее, с пониманием, что не разобьётся.

— Да чего уж там. Почти случилось. Но, как видишь, я упрямая. Не захотела поджариваться. У меня вообще стратегический план — дожить до седины и превратиться в легендарную бабуську, которую боится вся дворцовая прислуга.

Девушка вскинула на меня заплаканные глаза. И — о, чудо — чуть улыбнулась.

— А ты… ты даже шутишь…

— Ага. Это у меня механизм защиты такой. Сарказм вместо слёз. Очень удобно, особенно в моменты, когда все ожидают драму, а ты выдаёшь комедию.

Она шмыгнула носом и осторожно присела рядом, аккуратно расправляя подол платья.

— А ты… ты правда в порядке?

— Более чем, — кивнула я. — Вчера — костёр и трагедия, сегодня — приодели, причесали, напоили и почти дали поспать. Остался только ужин с королём — и день официально можно считать успешным.

Она снова улыбнулась. Тихо. И как-то очень… по-доброму.

Я пригляделась. Белокурая, с мягкими чертами и каким-то до обидного искренним выражением лица. В глазах — ни осуждения, ни страха. Только тревога. Такая, от которой сразу ясно: человек не против тебя — он за. До последнего.

Чужая… но тянется ко мне так, будто мы росли в одной кроватке и делили пирожные.

Хм.

— Слушай, а ты… вообще кто? — спросила я, прищурившись. — Прости, кажется, слегка приложилась головой. Имена всплывают с перебоями. Сейчас ориентируюсь больше по родинкам и степени родственной паники.

— Ты… ты меня не помнишь? — прошептала она, побледнев так, будто я вот-вот скажу: «На самом деле я из параллельного мира и просто арендую это тело по выходным».

Ну… в общем-то, близко к истине.

— Помню, конечно! — бодро откликнулась я. — Просто у меня с памятью сейчас квест. Одни имена всплывают, другие — на дне залипли. А ты у нас кто?

— Фиоланна… — тихо ответила она. — Но ты всегда звала меня Фия…

— Вот и зря, — я махнула рукой. — Фия звучит как имя для ручной козочки. Я тебя теперь буду звать Ланой. Или Ланочкой. Миленько же?

Она застыла, как будто я только что изменила её звёздную судьбу.

— Но… ты всегда…

— Всё течёт, всё меняется, — философски сообщила я. — Даже имена. Ну не переживай ты так. Лана тебе идёт. А я, между прочим, ведьма — мне положено переименовывать родственников под настроение.

Она хихикнула. Потом всхлипнула. Потом снова хихикнула — и снова чуть не расплакалась. В общем, Ланочка явно застряла где-то между «мне смешно» и «мне нужен платок».

— А он… он тебе не сделал больно? — вдруг выпалила она. — Этот… Инквизитор… Он ведь страшный. Все говорят, он ужасный. И жестокий…

— Ты про Дрейкора? — уточнила я, усмехнувшись. — Ну, страшный — это как посмотреть. Снаружи всё очень даже эстетично. Я бы сказала, красивее мужика в жизни не видела.

Фиоланна вспыхнула моментально. Щёки полыхнули, как уличные факелы.

— Киария! Ну как ты можешь такое говорить?!

— А что такого? — пожала я плечами. — Правда, что ли, глаза колет? Классный мужик. Мне бы такого! С плащом в комплекте. Хотя, не… плащ у меня уже есть. Так что можно и сразу без одежды. Если судить по первым наблюдениям — без неё он, кажется, даже выигрывает.

Она захлопала ресницами, явно не зная, как на это реагировать. Внутренний конфликт на лице: вроде бы осуждать надо, но хочется просто провалиться под ковёр.

— Но… а как же… принц? Вы ведь… обручены…

— Принц? Ах, ну да! — я хлопнула себя по лбу с таким видом, будто забыла выключить плиту. — Совсем вылетело. Хотя, если верить слухам, он вроде как собирается нашу помолвку расторгнуть. Так что, глядишь, скоро снова стану свободной ведьмой. Эй, господин инквизитор, ловите пока из-под носа не увели!

Ланочка вздохнула так трагично, будто ей в сердце метнули стрелу. Или две. Прицельно.

— Он… он не может так поступить… Я так за тебя радовалась, когда вы обручились… Он ведь такой… Такой замечательный… Такой красивый…

Я медленно приподняла бровь. Ну-ну.

— Лана… Ты случайно не влюблена в моего жениха?

— Нет! Что ты! — выпалила она, замахав руками, как будто отгоняла пчёл. — Я… я люблю тебя! Я бы никогда так… Это невозможно! Он твой! Я бы не… никогда!

— Ох, ты ж лукавая девчушка, — протянула я, качнув головой. — Ну всё, хватит трястись, я ж пошутила. Вернее… сначала пошутила. А теперь — давай честно: он тебе нравится?

Фиоланна вспыхнула моментально, как будто я вылила ей на голову ведро кипятка. Глаза — полные ужаса, губы дрожат.

— Ну… он… красивый, конечно… Но я… я ведь не могла… Я не хотела… Я не такая!

Я вздохнула — просто чтобы дать Ланочке шанс отдышаться — и перевела взгляд. В изножье, на краю кровати, лежала книга. Та самая, с которой Лана влетела в комнату. Приземлилась аккуратно, как будто там и росла. Скромно в ожидании своего часа… И вот, похоже, дождалась.

— А это что у нас, Ланочка? Альбом с семейными фото?

— С чем? — она моргнула.

— Фотография. Ну… такие картинки, застывшие в моменте. — Я замялась. — Ой, забудь. Похоже, у меня сегодня что-то с юмором. Или с головой.

Или с обеими сразу. Мда. Кира, хорош. Прекрати пугать аборигенов.

— Так что это за книга? — переспросила я уже спокойнее, наклоняясь вперёд и кивая подбородком в сторону книжного трофея.

Фиоланна-Ланочка — вдруг посмурнела. Не в смысле «заскучала и зевнула», а как-то тихо сжалась внутрь себя. Пальцы вцепились в подол, взгляд стал таким, будто я попросила её вынуть из-под подола платья секретный артефакт

— Ты… ты правда не помнишь? — спросила она почти шёпотом, будто опасалась, что я сейчас сорвусь, хлопну дверью и исчезну в клубах дыма.

— Не-а. Ни строчки. — Я потянулась за книгой. — Так что это? Любовный роман? Мой дневник? Или, может, сборник рецептов ведьминого борща?

— Но… ты же сама отдала мне её. — Лана сглотнула. — Перед тем, как тебя… арестовали.

Я замерла. Книга уже лежала у меня в руках. Обложка — глубокого бордового цвета, с тиснением по краям и замысловатым узором посередине. Уголки — металлические, с тонкой резьбой, как у старинного сундука. Застёжка простая, но плотная. Вес — внушительный. Не игрушка. И явно не для украшения полки.

Я приподнялась чуть выше на подушках и раскрыла её. Страницы — плотные, приятные на ощупь, с мягким, едва уловимым узором по краям: тонкие завитки, веточки, аккуратные вензеля. Цвет бумаги — светлый, с лёгким теплым оттенком, словно в неё замешали каплю сливочного крема.

Но ни слова.

Ни единой записи.

Пусто.

Ни строчки. Ни пятнышка чернил. Ни каракули на полях, ни даже «Киария была тут» на форзаце. Просто красивая книга. Красивая и абсолютно для меня бесполезная.

— Уверена, что это моё? — я подняла бровь.

— Конечно. — Лана сразу вытянулась, как будто я её на экзамене застала. — Ты передала её мне в коридоре, прямо перед тем, как во двор въехала Королевская Инквизиция. Ты была очень серьёзной. Сказала, чтобы я хранила её… как зеницу ока. И если приговор будет… — она сглотнула, — …если тебя приговорят, я должна буду её сжечь.

— Сжечь? — уточнила я, будто плохо расслышала.

— Да. — Кивок. — А если тебя оправдают — вернуть.

Я снова посмотрела на книгу в руках — вроде ничего особенного. Но вот сердце… где-то в груди, чуть левее центра, зародился странный, неприятный холодок.

— Я… не открывала её, — тихо добавила Лана, будто оправдывалась. — Я не имела права. Но я знала, что она важна.

Я ещё раз медленно пролистала страницы. Они шелестели мягко, почти извиняющимся тоном, с таким звуком, каким обычно шуршит что-то очень старое и очень… личное.

Дневник? Книга заклинаний? Или тайник с посланием?

Я закрыла книгу и медленно провела ладонью по обложке.

— Ты уверена, что я ничего в ней не писала?

— Ты всегда её с собой носила. Иногда брала в сад. Или в библиотеку. Но никогда не открывала при мне.

Интересно. Очень интересно.

Книга без слов. Которую надо было сжечь. Или вернуть.

И Киария, якобы, сама её отдала. Если Лана не лукавит и книга действительно оказалась у неё не случайно… Значит, моя предшественница ей доверяла. Больше, чем кому бы то ни было.

— Спасибо, Ланочка. — Я чуть улыбнулась. — Ты у меня молодец.

Она выдохнула — так, как выдыхают те, кто до этого вообще не дышал.

— Я… я просто очень рада, что ты вернулась. — Она обняла меня ещё раз — быстро, с порывом, как будто не удержалась. — Пожалуйста, больше не пугай меня так…

— Постараюсь, — усмехнулась я. — Но с моей нынешней жизнью — без гарантий. Лады?

Лана вспыхнула, встала, неловко отступила на шаг и опустила глаза. Словно по щелчку снова стала той самой робкой девочкой, что заглядывала в комнату с зажатой в руках книгой.

— Я… тогда пойду. Матушка велела не задерживаться. Сказала, тебе нужно отдыхать.

— Да-да, иди, — кивнула я великодушно. — Попробую лечь пораньше, а то вдруг у меня снова костёр на завтрак. Спасибо, что пришла. Ах да, чуть не забыла — с этого момента зови меня просто Кирой. Договорились?

Она уже почти вышла, но вдруг остановилась в дверях и обернулась:

— Киария… то есть… Кира…

— Мм?

— Мне правда нравится, как ты сейчас говоришь. Ты стала… другой. Не такой грустной. Но ты всё равно добрая.

Я криво улыбнулась.

— Это я просто от страха повеселела. А может, и правда на пользу пошло.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Книга лежала у меня на коленях. Пустая. Бессмысленная. И совершенно непонятная.

Я повертела её в руках, прищурилась и, не придумав ничего лучшего, засунула под матрас. Не от желания спрятать, а от ощущения, что так правильно.

Если это действительно важно — сама о себе напомнит.

А если нет…

Ну, будет у меня очень красивая и подозрительно чистая тетрадка для философских записей. Или для списков тех, кого сегодня хотелось бы придушить…

Я легла, закрыла глаза, но сна уже не было. Таинственная пустая книга не шла из головы.

Страниц много. Узоров ещё больше. Но главное — я чувствовала её. Не как предмет, а как нечто одухотворенное... Звучит бредово? Добро пожаловать в мой день.

Что, если я её открою в полночь? Или положу под подушку и загадаю желание? Или оближу, как лягушку в мультике? Может, тогда она заговорит и раскроет свои тайны?

Я усмехнулась. И тут же поймала себя на мысли, что не просто думаю вслух — я уже приписываю книге характер. Осталось только имя ей дать и начать вести светские беседы.

— Ну, привет, молчунья, — пробормотала я, снова глянув на кровать.

Матрас надёжно скрывал тайну. Или не скрывал — я ведь не знала, как это вообще работает в мире, где плащи пахнут дымом и грозой, инквизиторы жгут родственников за взятки, а младшие сестрички приносят подозрительно волшебные подарки со словами «ты сама просила».

Я не знала, что в этой книге. Но чувствовала — она меня не отпустит.

Ни завтра. Ни через неделю. Ни когда я захочу об этом забыть.

Это была не просто вещь.

Это был вопрос.

И он только начинал звучать.

Утро выдалось удивительно светлым — из тех, что напоминают акварельную миниатюру, где каждый мазок будто растворяется в прозрачном воздухе. Сады под окнами дышали прохладой, пахли влажной землёй и свежей зеленью, а башни замка, поднимаясь над городом, словно впитывали мягкое золото рассвета. Внизу сновали служанки и, как того требовал старинный обычай,  торопливо умывали лепестки роз утренней росой, в надежде, что цветы впитают в себя небесную благодать.

Высоко над этим безмятежным великолепием, в одном из залов восточного крыла, расположенном ближе к башням, за широким оконным проёмом, откуда открывался вид на полгорода, звучали голоса.

— Я не сделаю этого. Вы не можете меня заставить! — гневно вещал мужской голос — молодой, но уверенный, с оттенком властности, свойственной тем, кто привык повелевать. — Я не стану жениться на девушке, которую публично обнажал Инквизитор! На которую глазел весь двор! Это оскорбление: и для меня, и для престола, и для всей нашей династии!

— Рейн, умерь тон, — откликнулась женщина: тембрально мягко, но с напряжением, как у натянутой тетивы. — Ты говоришь с матерью. И с королевой. Я запрещаю тебе на меня кричать. Не забывайся!

— Запрещаешь? — в голосе юноши зазвучал откровенный вызов. — Превосходно! Запрещай сколько тебе будет угодно. Но ни ты, ни отец не заставите меня лечь в постель с… этой… С этой… шлюхой!— он сплюнул слово, как яд, — Или ты мечтаешь о внуках от женщины, которую на глазах всей знати публично раздевали?

По залу разлетелся звонкий звук пощёчины — резкий, как удар кнута о мрамор.

— Никогда!  — процедила королева сквозь плотно сжатые зубы, — Никогда не смей говорить так! Ни о какой женщине. Не в моём присутствии. Ты ещё не король, Рейн. И, прежде чем им стать, научись быть достойным человеком.

— Я буду королём, — прошипел он, сжав кулаки. — И тогда…

— Тогда, быть может, ты поймёшь, — ровно, почти тихо, но с железом в голосе сказала королева, — Что слово короны нерушимо. Мы дали клятву. Мы обещали, что Ле’Арданны породнятся с домом Ор’Ларейнов. И мы выполним обещанное. Ты женишься на Киарии. Это не обсуждается.

— Она опозорила нас! — Его голос снова повысился, но уже не кричал, а как будто задыхался, — Матушка, я не могу.  Я… Я не стану её мужем!

— Ещё как станешь! — Королева выдохнула это почти беззвучно, но в голосе прозвучала такая тяжесть, что замолчал бы любой. — Станешь! Потому что иначе ты навлечёшь позор не только на себя, но и на весь наш род. На своего отца. На корону. И я тебе этого не позволю.

Принц резко развернулся. Каблуки застучали по мрамору, отдаваясь сухим эхом в коридоре. Через несколько мгновений между гобеленами промелькнула фигура высокого юноши с чёрными, растрёпанными волосами и фарфорово-бледной кожей.

Он шёл быстро, почти бегом, прижимая ладонь к щеке, на которой уже проступал багряно-алый след от материнской пощечины. Принц мельком взглянул в настенное зеркало и с его губ сорвалось глухое проклятье.

— Да пошли вы все к черту! Ненавижу!..

Парень не стеснялся в выражениях. Он был уверен, что никто не может его услышать. Но это было не так…

За гобеленом, в узкой, надёжно скрытой от посторонних глаз нише, притаилась женщина. Ливиана Ор’Ларейн — высокая, статная, с прямой осанкой и безупречно уложенными волосами, в утреннем платье кремового оттенка. В её взгляде застыла холодная решимость. Она слышала всё, до последнего слова.

Выждав ещё несколько томительных минут, чтобы ни у кого не возникло и тени подозрения, Ливиана провела ладонью по боковому шву платья, словно стряхивая невидимую пылинку, убедилась, что в коридорах никого нет, вышла из своего укрытия и беззвучно направилась к высоким дверям из которых некоторое время назад выскочил разгневанный принц.

Комната, куда она вошла, не была тронным залом — но и спальней её назвать было нельзя. Это был будуар королевы: просторное, светлое помещение, полное сдержанного изящества. Ни одной лишней детали, ни тени показной роскоши, лишь утончённая соразмерность во всём. Высокие арочные окна впускали мягкий свет, витражи с изображениями крылатых существ играли бликами на полированных плитах, а лёгкие столики из белёного дерева напоминали мебель фейри — воздушную, будто сотканную из зефира и лунного света.

На стенах красовались панели из светлого кедра, украшенные тонкими флористическими росписями. На полу раскинулись ковры ручной работы: длинноворсовые, мягкие как пух, в голубых и нежно-фиалковых узорах. Воздух был наполнен лёгким ароматом утреннего чая, свежих садовых цветов и пряного отвара из трав.

Королева Селена Ле’Арданн стояла у окна, облачённая в платье из золотистой органзы. В пальцах она покачивала изящную чашу с отваром из грейлы и цветущей корицы, вдыхая терпкий аромат, так словно надеялась, что он развеет ту тяжесть, что гнездилась в сердце. Её поза была безупречна, взгляд — отстранённо-туманный, но в глубине кофейных глаз читалась внутренняя тревога.

Услышав шаги, королева повернулась. Во взгляде мелькнула тень узнавания, и черты её смягчились — едва заметно, но не настолько, чтобы это поколебало королевское достоинство.

— Ливиана, — произнесла она едва улыбнувшись, — Садись.

— Благодарю, Ваше Величество. — Ливиана слегка склонила голову, подошла к креслу и опустилась, сохранив безупречную осанку. Казалось, даже в покое её тело продолжает держать ту самую выверенную линию, будто высечено из благородного камня.

Королева задержала на ней пытливый, проницательный взгляд, словно хотела прочесть то, что не было сказано вслух. Затем медленно повернулась обратно к окну.

— День обещает быть непростым, — произнесла она задумчиво. — И я чувствую: придётся принимать трудные решения, от которых все будут старательно открещиваться.

Ливиана едва заметно кивнула.

— Селена, милая, именно поэтому я и пришла...

— …Ты хочешь сказать, — произнесла Селена медленно, — Что на королевский род ложится несмываемое пятно из-за того, что на глазах всего двора обнажённую Киарию… ощупал… Инквизитор?

— Об-ла-пал! — чётко расставила ударения Ливиана. — Не просто коснулся, Селена. Он её осматривал, мял, разворачивал, как говядину на рынке.

Селена крепче обхватила чашу пальцами.

— Это был ритуал. Ксар Ван’Риальд обязан был убедиться, что на Киарии нет следов запретной магии. Он действовал по закону и, насколько я могла видеть, не переступил границ дозволенного.

— А может, ты просто недосмотрела? — Ливиана склонила голову, голос её звучал мягко, почти задумчиво. — По мне, так его осмотр был… излишне усердным. Словно Верховный Инквизитор позволил себе лишнего. Может, только на мгновение — но позволил. А Киария… она уже не держалась в рамках. Весь двор видел, как она откликалась на его прикосновения, как выгибалась, словно искала их. За минувшие годы я наблюдала множество ритуалов выявления. Все женщины вели себя по-разному: плакали, кричали, вырывались, кусались, царапались... Но чтобы так… будто сама подставляется. Ни одна, на моей памяти, не пыталась соблазнить Инквизитора. Во всяком случае — не на глазах у всей знати.

— Ливиана, ты…

— Слишком строга? Возможно. Но уж точно не слепа. Киария опозорена, Селена. Это бесспорно. Там, в зале, стоял мой муж. Ты знаешь, каким он был всегда — гордым, несгибаемым… как он обожал свою дочь. Видела бы ты его тогда. Он просто застыл, будто в нём что-то оборвалось. А лицо… оно было таким, словно кто-то вырвал сердце из самой сути его рода и растоптал на глазах у всех.

Селена отвела взгляд.

— А принц Рейн? И Кайрон? Они тоже были там. Видели всё. Как и десятки придворных и представители верхних домов… Всё произошло у них на глазах. И, поверь, запомнят они не оправдание, а то, как Киария себя вела. Даже если она ни в чём не виновата… у позора всегда особая память.

Селена промолчала.

— Прости, но мы обе знаем — продолжила Ливиана, — Киария теперь не может выйти за принца. Это будет позором, несмываемым пятном на чести Рейна и всего королевского дома. Как он будет править, если женат на женщине, чью наготу обсуждает каждый юноша при дворе?

— Отвар? — Селена отвела взгляд и подняла чашу.

— Благодарю, но нет. — Ливиана чуть склонила подбородок. — Я пришла не освежиться, а… предложить решение.

— Какое решение может быть у позора?

— То, которое смоет его.

— Ты говоришь, что желаешь лучшего… — Селена поставила чашу на подоконник рядом с изящной вазой, в которой стоял свежесобранный букет роз. Она слегка наклонилась, будто всматриваясь в тонкие лепестки, и едва коснулась одного из них. — Но порой то, что кажется благоразумным, оборачивается самыми тяжёлыми последствиями.

— Потому и нужно действовать, пока последствия не стали необратимыми, — спокойно возразила Ливиана. — Я знаю, это тяжело. Для тебя, для Кайрона, для всей короны. Но если мы не примем меры сейчас — Рейн озлобится. И всё, что вы с Кайроном строили десятилетиями, может рухнуть в одночасье. Он уже чувствует себя преданным. Уже сомневается. И это — страшнее любого публичного скандала.

Королева не ответила сразу. Она разглядывала тонкую прожилку на лепестке чайной розы — как будто искала в ней путь, по которому могла бы избежать выбора.

— Рейн — ребёнок драконьей крови, — наконец сказала она. — В нём много пламени, но не меньше гордости. Его чувства обжигают его самого — это опасно. Но именно поэтому он нуждается в жене, которая сможет его уравновешивать. А не подливать масла в огонь.

— Ты думаешь, что Киария умеет гасить пламя? — Голос Ливианы был ровным, но в его холодной ясности сквозила непреклонность. — Киария… сдержанная, да. Послушная. Но это скорее внешняя тень, чем внутреннее содержание. Она слишком мягкая для трона и при этом неподатливая. Она не сможет достойно противостоять натиску, не выдержит давления. А теперь — и вовсе. После случившегося её имя на устах у всех, и уже не важно, что было правдой. Репутация разрушена. И в глазах знати она уже не станет прежней.

Селена медленно повернулась.

— Киария благородна сердцем. Воспитана, скромна, чиста. Я не видела в ней ни распущенности, ни тени той дерзости, о которой теперь спешат шептаться. Она достойна большего. И я не могу отвернуться от той, что пала жертвой показательного ритуала.

— Но сможешь ли ты заглушить шёпот за спиной? Удержать доверие всей страны? — тихо произнесла Ливиана. — Одного непродуманного союза достаточно, чтобы поколебать трон. Один шаг, сделанный из жалости или упрямства — и всё, что веками строилось, может дать трещину. Селена… ты лучше меня знаешь, как быстро рушится то, что кажется нерушимым.

— Значит, ты предлагаешь расторгнуть обет?

— Нет, — мягко сказала Ливиана. — Я предлагаю исполнить его иначе. Киария — всё ещё дочь Ор’Ларейна. Но ведь и Фиоланна — его дочь. По крови, по воспитанию, по духу. Если династический союз между домами — цель, то она будет достигнута. Просто не той рукой.

Ответа снова не последовало.

— Селена, послушай: Фиоланна ничего не требует. Не ищет признания, не мечтает о короне. Но стоит ей взглянуть на Рейна — дыхание у неё замирает. Она не станет спорить, тянуть одеяло на себя или пытаться соперничать. Она будет рядом: мягко, тихо, с тем достоинством, что рождается из преданности. В ней нет напора, но есть утешение. Она чиста, воспитана при дворе, умеет себя держать. И пусть не столь ярка, как Киария, зато приносит покой. Она — не пламя. Она, как шёлковая вуаль: мягкая, покорная… и даже если сжать её в кулаке — она не обожжет, не порвётся, лишь ляжет, послушно принимая форму, но не теряя себя.

Селена уселась обратно в кресло, и только по чуть более жёсткой линии губ можно было понять, как она переживает.

— Я не дам Рейну почувствовать, что мы уступили давлению. Это должно выглядеть… как воля судьбы.

— Потому я и предложила это тебе. А не королю. — Ливиана опустила глаза, не играя, а признавая. — Потому что только ты способна выстроить всё так, чтобы никто не увидел в этом слабости.

Селена посмотрела на неё внимательно. Очень пристально.

— Хорошо, допустим. Но что тогда будет с Киарией?

— Она не останется одна. — Ливиана чуть улыбнулась. — Думаю, ксар Ван’Риальд успел как следует оценить её прелести. И Киария пришлась ему по нраву…

— Ты предлагаешь выдать девушку, которую ещё вчера обвиняли в колдовстве, за Верховного Инквизитора?

— Киария оправдана. Я предлагаю вернуть ей доброе имя. И, заодно, разрядить ту атмосферу, что сгущается над двором. А ксар Ван’Риальд… кто, если не он? Честно говоря, это её единственный шанс. Вряд ли найдётся ещё кто-то из знатных, кто воспримет брак с ней не как удар по собственной чести.

Селена встала. Подошла к витражу. Свет пробился сквозь стекло и упал ей на лицо — золотистый, как её платье.

— Всё это… слишком грязно. Будто я распоряжаюсь чужими жизнями, как фигурами на доске.

— А разве это не суть королевской власти? — спокойно отозвалась Ливиана. — Править — значит выбирать верный путь для других. Даже если он им не по сердцу.

Селена тихо вздохнула.

— Я подумаю. И поговорю с Кайроном.

— Я не тороплю, — мягко заметила Ливиана. — Но ты знаешь: время играет не в нашу пользу.

— Если решение будет принято, — голос Селены оставался ровным, почти бесстрастным, — я попрошу, чтобы вы явились завтра. Ты. Твой супруг. И… Фиоланна. Киарии пока не следует показываться при дворе.

— Разумеется, — Ливиана слегка склонила голову. — Я целиком полагаюсь на твоё решение.

Она встала, сделала идеальный поклон — безукоризненно, как учили при дворе, — и медленно отступила.

Селена не обернулась.

Ливиана направилась к выходу. Её шаги по мозаичному полу звучали спокойно и безупречно мерно, словно решение уже было принято.

Когда дверь за Ливианой закрылась, королева долго не двигалась. Свет за витражом чуть изменился: облако проплыло над столицей, затенив террасы, купола и шпили.

Селена стояла у окна. Тонкий фарфор всё ещё покоился в её пальцах, но вес отвара казался ничтожным рядом с тяжестью выбора, нависшего над ней. В эти минуты она держала не чашку — она удерживала в равновесии весы, на которых лежали чужие судьбы. И теперь одна из чаш начинала клониться.

Киария…

Селена помнила, как та стояла в зале: бледная, будто выцветшая, с напряжённо сцепленными руками — словно пыталась сдержать не дрожь, а раскол, проходящий сквозь саму её жизнь.

Никто, кроме королевы, не заметил, как дрожали губы девушки, когда Инквизитор собственноручно сдёрнул покрывало, скрывавшее её наготу. Как она из последних сил выпрямилась, когда зал взорвался возбужденным шепотом. Медленно, с тем упрямым достоинством, которое держится на одной лишь воле. И как смотрела на принца — не с укором, не с надеждой, а с той молчаливой мольбой, что идёт прямо из сердца…

Селена помнила эту девочку ещё совсем юной: застенчивой, чуть нескладной, с глазами, в которых жила светлая дерзость тех, кто умеет мечтать. 

Да, Киария не была огнём. Она всегда была светом. Светом,  согревавшим всё и всех, к чему он прикасался. 

И вот теперь Селене должна отречься от этого света…

Королева вздохнула,  отступила от окна и решительным шагом направилась в покои супруга. На душе было муторно: ей предстоял очень тяжелый  разговор. И от этого разговора зависела судьба не только бедной девочки, но и всей империи.

Через два часа она вернулась и позвала слугу:

— Принеси пергамент и печать. И… пригласи старшего распорядителя.

— Слушаюсь, Ваше величество.

Селена села за стол. Скользнула пальцами по гладкой поверхности, как будто сглаживая в памяти неровности прошедшего разговора.

Когда принесли принадлежности для письма, она взяла перо и макнула его в карминово-багряную жидкость. Сидела какое-то время и с сомнением смотрела, как на остром кончике вспухает кровавая капля. Думала, что рука дрогнет — но нет. Чернила ложились точно и ровно.

«Почтенный сэй Астеран Ор’Ларейн!

Прошу Вас и сэйру Ливиану Ор’Ларейн, а также вашу дочь, сьеру Фиоланну, почтить своим присутствием ужин, назначенный на завтрашний вечер в Малом зале дворца.

По решению короны, сьере Киарии временно не следует появляться при дворе. 

Благодарим за понимание.

С уважением, королева Селена Ле’Арданн».

Она перечитала написанное, удовлетворенно кивнула, сложила послание, запечатала его сургучной печатью с королевским оттиском и тут же почувствовала странное облегчение. 

Дело было сделано. 

Теперь оставалось только ждать.

А пока мы ждём,  хочу познакомить вас с одной интереснейшей новиночкой:

У скучных книг не бывает🔥

— не исключение.

Я мечтала выйти замуж по любви, но семья предала меня. Отец и тётушка сделали меня частью договора с суровым Лордом, и теперь я вынуждена выйти за него замуж.

Вместо объятий любимого меня ждёт навязанный муж… Который смотрит на меня таким влюблённым взглядом, что ненавидеть его с каждым днём мне становится всё труднее и труднее…

💜 Вынужденный брак

💜 Интриги

💜 Любовь

💜 Счастье