Попаданка для опального поэта

Ночная Москва пахнет пылью и бензином.

Этот запах въедается в легкие, когда несешься по пустынным переулкам, сдирая каблуки о брусчатку, которой в этом районе вообще быть не должно. Каблуки – моя ошибка. Дорогие туфли купила на распродаже в момент, когда казалось, что жизнь вот-вот наладится. Наивная.

Жизнь не налаживается, только заканчивается.

Сзади, за поворотом, взвизгнули тормоза. Сердце пропустило удар, потом усилило биение. Я не обернулась и вообще старалась не смотреть в ту сторону, где осталась реальность. Потому что, если я сейчас обернусь и увижу их… нет, лучше просто бежать.

В груди жжет. Ремни рюкзака впились в плечи, край папки с документами, которую несла под мышкой, больно бил по бедру. Дурацкая папка. В ней – то, из-за чего я сейчас подыхаю от страха на задворках Китай-города.

Как я вообще здесь оказалась?

Всего два часа назад я, Марина Бородина, научный сотрудник отдела рукописей Исторического музея, сидела в своем кабинете и пила остывший чай, разглядывая очередное «частное собрание», которое нам принесли на экспертизу. Смертная скука, вековая пыль и академическая рутина

Пенсия моей бабушки и то выглядит веселее.

Я пришла на работу к восьми вечера. Ночное дежурство – моя личная инициатива: слишком много работы накопилось, а днем эти бесконечные посетители, вопросы, отчеты. Ночью музей оживал по-настоящему – стихал гул экскурсий, гас верхний свет, и экспонаты в полумраке залов переставали быть просто стеклом и краской.

Они дышали.

Мой кабинет находился на втором этаже, окна выходили во внутренний двор – идеальное место для затворницы двадцати трех лет. Если верить стереотипам, то блондинка с большими голубыми глазами и осиной талией должна тусоваться в клубах или хотя бы вести блог в интернете. Но я выбрала именно такой путь – история тянула меня к себе, как магнитом.

В тот вечер я разбирала ветхие документы начала девятнадцатого века – переписка какой-то мелкопоместной дворянской семьи из-под Орла. Увы, ничего интересного. Счета, жалобы на неурожай, любовные записочки, полные сентиментальных глупостей: «Mon cher ange», «душа моя», «весь горю в нетерпении». Я читала эти строки, машинально поправляя очки, и думала о том, что люди не меняются. Двести лет прошло, а мы все так же пишем друг другу «я скучаю» и «ты мне нужен».

Закончив с описью, я откинулась на спинку скрипучего кресла и потерла переносицу. В кабинете было тихо, только гудел старый компьютер да пощелкивал радиатор отопления. Взгляд упал на сейф в углу, куда мы прятали самое интересное.

В сейфе лежал предмет, из-за которого я, собственно, и согласилась на эту дурацкую ночную смену. Вчера, когда я уходила домой, наш заведующий, Борис Ильич, суетливый и пожилой, с тремором рук, тихо позвал меня в подсобку и, таинственно озираясь, показал небольшую шкатулку из потемневшего серебра.

- Это привезли сегодня, - прошептал он, будто мы обсуждали государственную тайну, не меньше. – Частный коллекционер просил срочную экспертизу. Говорил, будто семейная реликвия. Смотрите, Марина Дмитриевна…

Он открыл крышку: внутри, на бархатной подушке, лежал очень старый медальон.

Черненое серебро, филигрань, в центре – крупный камень темно-вишневого цвета. Сердолик? Гранат? В полумраке подсобки он казался почти черным, но внутри него, в самой глубине, пульсировал живой огонь.

Будто капля застывшей крови…

- Красивый, - сказала я, пытаясь надеть перчатки.

- Ты не понимаешь, - перебил Ильич, от волнения перейдя на «ты», и голос у него дрогнул. – Смотри сюда.

Он перевернул медальон. На обратной стороне, искусно выгравированная вязью, была надпись. Я прищурилась, разбирая старинные буквы: «Mon cœur est à toi pour toujours. 1824». Французский. «Мое сердце принадлежит тебе навсегда».

- Романтика, - хмыкнула я. – Типичный подарок офицера своей даме. Таких много.

- Марина! – Ильич аж подпрыгнул. – Ты посмотри на камень! Это же не гранат. Я таких никогда не видел. И эти письмена по ободку… Не просто украшение... Мне кажется, это…

Он не договорил, закашлялся и махнул рукой. Велел мне сегодня ночью, когда все уйдут, снять максимально подробные фото и сделать спектральный анализ камня на нашем новом оборудовании.

Я согласилась. Честно говоря, меня это заинтриговало, но не настолько, чтобы терять сон. Просто очередная рабочая задача.

Сейчас, сидя в кресле, я смотрела на сейф и колебалась. Уже половина двенадцатого. Может, ну его? Завтра сниму. Но любопытство – это порок, который меня когда-нибудь погубит. Я встала, набрала код, щелкнула замком. Сейф открылся, повеяло запахом новенького металла.

Медальон лежал в шкатулке, и в темноте сейфа … светился.

Моргнув, я покачала головой. Светится? С чего бы? Просто блик от настольной лампы. Я протянула руку, пальцы коснулись холодного металла, и по коже пробежал самый настоящий разряд тока.

- Ай! – вслед за этим непечатно высказалась.

Вот старая рухлядь, наэлектризовалась от бархата.

Медальон я все-таки взяла, но со второй попытки. Он оказался тяжелым и неожиданно теплым для металла. Я поднесла его к лампе, рассматривая гравировку – камень внутри действительно жил. Более того, он не просто вишневый, в нем играют алые, золотые, даже фиолетовые искры.

Оптический эффект?

Дефект кристаллической решетки?

Я повертела медальон так и сяк, пытаясь поймать луч света.

И тут за спиной скрипнула дверь.

Я обернулась, зажав медальон в кулаке. На пороге стоял Борис Ильич, но какой-то странный. Раньше он сутулился и выглядел невзрачно, а сейчас выпрямился, смотрел холодно и цепко. За его спиной я увидела двоих крупных мужчин в черных куртках, с ничего не выражающими лицами.

- Марина, - голос Ильича звучал непривычно жестко, - положи вещь на место. Это не твоего уровня секретности.

- Борис Ильич? – я растерянно моргнула. – Что происходит? Кто эти люди?

- Не задавай вопросов, девочка. Просто отдай медальон, и мы разойдемся. Ты ничего не видела, мы ничего не видели.

Он сделал шаг вперед, мужчины за его спиной тоже. Мне стало страшно – не просто неловко, нет, меня охватил животный, ледяной ужас, потому что в глазах Ильича не было ничего человеческого. Просто пустота.

Я отступила к столу. Медальон жег ладонь.

- Это музейный экспонат, - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я не имею права его отдавать без документов. Кто дал распоряжение?

- Глупая, - вздохнул один из мужчин в черном низким прокуренным голосом. – Тебе что, жить надоело?

Быстро, как кошка, он двинулся на меня.

Я заорала, отшвырнула стул, вскочила и, сама не понимая, что делаю, вцепилась в медальон обеими руками. Мужчина схватил меня за плечо, разворачивая к себе, его пальцы впились в кожу, как когти. Я закричала снова, брыкаясь, царапаясь, пытаясь вырваться.

- Отдай! – прорычал он, замахиваясь.

Тогда-то все и началось.

Сначала я непонятным образом очутилась в Китай-городе, осмотрелась, пытаясь понять, где искать помощь, и…

…И в этот миг медальон вспыхнул.

Не просто засветился – взорвался светом. Яркая, бело-алая вспышка ударила в глаза, заполнила всю комнату, выжгла все тени. Я почувствовала чудовищный разряд тока, пронзивший меня от макушки до пят, услышала крики мужчин, треск, грохот, а потом…

Потом пол под ногами исчез.

Я падала.

Летела в бездну, в черную, холодную пустоту, где не было ни верха, ни низа, только ветер свистел в ушах и ледяной ужас сковывал грудь. Медальон я не выпустила, наоборот, вцепилась в него, как утопающий в соломинку. Он пульсировал в руке, бился, как второе сердце, и этот ритм отдавался в висках, заглушая мысли.

Бум. Бум. Бум.

Я попыталась закричать, но воздух выбило из легких. Тело кувыркалось в пустоте, сознание меркло, сменяясь яркими, рваными образами. Я видела много лиц и… образов.

Старуха в черном платке, шепчущая проклятия.

Молодой офицер в мундире, с печальными глазами.

Блеск сабель, огонь пожаров, заснеженное поле, усеянное телами, а потом – темнота, глубокая и вязкая, как смола. А еще не покидало зловещее ощущение, что кто-то в этой темноте смотрит на меня, ожидая.

Бум. Бум. Бум…

Удар.

Меня вышвырнуло из пустоты, как пробку из бутылки. Я упала на что-то твердое, холодное и мокрое. Тело пронзила боль – руки, ноги, голова – все невыносимо болело, будто меня перемололи в мясорубке и собрали заново. Я лежала, хватая ртом воздух, и никак не могла вздохнуть. Грудь сдавило, перед глазами плыли красные круги.

Первая мысль, пробившаяся сквозь пелену шока: «Я жива».

Вторая: «Где я?»

Я с трудом приподнялась на локтях и ощутила, что подо мной земля – мокрая, грязная, перемешанная с прелыми опавшими листьями. В нос тут же ударили острые запахи сырости, дыма, конского навоза, почти как у бабушки в деревне… было… было ли?! Закружилась голова и тошнота подступила к горлу.

Я села и прислонилась спиной к шершавому стволу дерева. Вокруг темнел лес – даже не парк и не лесопарковая зона в черте города.  Высокие деревья, голый кустарник, полная темнота, сквозь которую едва пробивался слабый свет – откуда?

Сумев поднять голову, я увидела небо.

Но не привычное московское, обычное ясное, с россыпью мелких звезд, а бесконечную бархатистую черноту. И звезды на нем крупнее, ярче – таких я не видела никогда в жизни. Висели они ниже, выглядели объемнее, и от холодного блеска веяло древним равнодушием.

Сердцебиение усилилось, откуда-то из живота поднялась ледяной волной паника.

Вспышка. Падение. Звезды.

- Нет, - прошептала я вслух. Голос прозвучал хрипло и чуждо. – Этого не может быть. Это сон, шок! Меня стукнули по голове, и я сейчас в отключке.

Я ущипнула себя за руку. Больно. Зажмурилась, досчитала до десяти, открыла глаза. Звезды никуда не делись. Другой рукой все еще сжимала медальон, но сейчас нашла в себе силы разжать пальцы и посмотреть на него. Камень в центре больше не пульсировал, не горел, просто остался темным и казался самым обычным. Неужели все это из-за него?

Вдалеке раздались звуки, и я вздрогнула.

Скрип колес, цокот копыт, мужские голоса. Ничего общего с городским шумом или гулом машин.

Я вскочила на ноги и тут же едва не упала от слабости и головокружения. Глубоко вздохнула, огляделась и сквозь поредевшие деревья увидела грязную, разбитую дорогу, по которой медленно двигался обоз.

Телеги, запряженные лошадьми.

Мужчины в темных тулупах, женщины в платках. Кто-то шел пешком, кто-то сидел в телегах.

Замерев, я вжалась в дерево и молча смотрела на них, а некоторые из них – на меня. Оборачивались, таращились, тыкали пальцами. И потом я услышала обрывки фраз, донесшиеся по сырому воздуху.

- …глянь-ка, барин, никак барышня в лесу?

- Одна, ночью-то? Бесстыжая, поди…

- Одежа-то на ей, господи помилуй, как есть чудная…

Я посмотрела на себя. Черные узкие брюки, тонкий кашемировый свитер, короткая кожаная куртка, туфли на каблуках, перепачканные грязью, и распущенные светлые волосы. Для них я, наверное, как для своих современников инопланетянин.

По коже побежали мурашки, холод от сырости ночного леса и осознания происходящего пробирал до костей. И я снова взглянула на медальон.

Надпись на обороте: «Mon cœur est à toi pour toujours 1824»

Вспомнила! Телефон!

Достала его и с ужасом увидела, что экран погас навсегда, смартфон превратился в бесполезный кусок стекла и пластика.

Часы на запястье показывали то же время, что и в момент вспышки – 3:15.

Скоро наступит утро…

Я встала, отряхивая пальто от налипших листьев.

Головокружение, тошнота и холод никуда не делись. Поежившись, побрела по аллее в сторону темнеющей вдалеке усадьбы. Вдруг повезет и там есть люди? А может это музей-заповедник под Москвой? И почему я здесь? Как?..

Аллея вывела меня к деревянному домику. Небольшому, с мезонином, окруженному палисадником. Рядом стояла женщина в длинном темном платье и платке. Она развешивала белье на веревке – домотканые полотенца, рубахи из грубого полотна.

Я замерла. Это был не музейный сотрудник в костюме. Точно не он…

- Простите! – прохрипела я. – Извините, пожалуйста!

Женщина обернулась, ее морщинистое и усталое лицо выразило сначала испуг, потом настороженность, и она быстро перекрестилась.

- Господи Иисусе, - пробормотала она, разглядывая меня. - Ты кто такая будешь? Откель взялась? И одета-то как... чудно.

Ее говор, мягкий, с «оканьем», был мне смутно знаком по историческим фильмам, но смысл сказанного доходил с трудом.

- Я... потерялась. Скажите, как называется это место? И как доехать до Москвы?

- До Москвы? - женщина всплеснула руками. – Да ты, милая, видно, с ума спятила. Какая Москва? Верст шестьсот с гаком будет. Да и дороги-то сейчас... Осень, грязь. Нешто в такую даль поедешь?

Шестьсот верст – старое слово. Грязь вместо асфальта. Я похолодела от подтверждения худших опасений.

- А... какой сейчас год? – спросила, боясь услышать ответ.

Женщина посмотрела на меня как на блаженную.

- Год-то? Год от Рождества Христова тысяча восемьсот двадцать четвертый. Осень уж, октябрь на исходе.

Земля подо мной качнулась, и я схватилась за покосившийся забор.

Тысяча восемьсот двадцать четвертый год… Этого не может быть! Сон, бред, предсмертная галлюцинация…

- А где мы? – прошептала я. – Как называется место?

- Село Михайловское, - ответила старушка, глядя на меня с жалостью. - Псковская губерния. Опочецкий уезд. Ты чья будешь-то? Может, из господ? А то больно бледная. Пойдем в избу, обогреешься.

Я слушала вполуха – в памяти пульсировали всего несколько слов, разбивающие мое бытие на «до» и «после».

Михайловское. Псковская губерния. Пушкин. Ссылка.

Именно сюда, в имение матери, был сослан Александр Сергеевич Пушкин осенью тысяча восемьсот двадцать четвертого года, после южной ссылки, и жил здесь до тысяча восемьсот двадцать шестого…

Тот портрет в музее. Медальон. Вспышка…

- Здесь живет Пушкин? – выпалила я.

Женщина снова перекрестилась.

- Господи, помилуй. Александр Сергеевич? Здесь, милая, в усадьбе. Уже с месяц как прибыл из Одессы. Только ты, барышня, к нему не ходи. Хандрит он, серчает, с батюшкой своим, Сергеем Львовичем, разругался. Не до гостей ему.

Я смотрела на нее, и мир вокруг терял очертания. Листья, падающие с кленов, запах дыма, низкое небо – все это было слишком реальным для сна. Я медленно поднесла руку к лицу и ущипнула себя за щеку. Больно.

- А вы... кто? – спросила я, все еще надеясь на подвох.

- Ариной кличут, - женщина улыбнулась беззубым ртом. – Арина Родионовна я. Нянька барская.

Арина Родионовна. Та самая. Легендарная няня сестры Пушкина. Я смотрела на нее и чувствовала, как реальность ускользает окончательно. Я читала о ней в школе, писала сочинения, и вот она стоит передо мной – живая, в платке, с мокрым бельем в руках.

- Пойдем, пойдем, голубушка, - засуетилась она, - а то на ногах не стоишь. Видать лихорадка тебя треплет. А одета-то легко, неровен час сляжешь. Ступай в избу, я тебя чаем с малиной напою.

Она подхватила меня под руку, и я, как во сне, позволила увести себя в низкую дверь людской избы. Внутри было жарко натоплено, пахло хлебом, травами и еще каким-то особым уютом, который бывает только в настоящих деревенских домах.

Арина Родионовна усадила меня на лавку у печи, накинула на плечи тулуп, пахнущий овчиной, и сунула в руки горячую кружку. Я глотала обжигающий, терпкий настой и смотрела на огонь в печи. Мысли путались.

Это не сон. Они так не пахнут, не греют и не заставляют зубы стучать от холода.

Я в прошлом. В тысяча восемьсот двадцать четвертом году. В Михайловском.

А где-то там, в этом белом доме с колоннами, за прудом, сидит он – поэт, чье лицо я много раз видела на портретах и чьи стихи мы учили наизусть.

Человек, которого через тринадцать лет убьют на дуэли. Живой и сердитый, разругавшийся с отцом.

Зачем я здесь? Как мне вернуться?

Вопросы бились в голове, но сил на ответы не было. Тепло и травяной чай сделали свое дело. Веки отяжелели, и я провалилась в темноту, успев только подумать: «Надеюсь, я проснусь в своей кровати».

***

- Барышня! Барышня, вставайте! Беда!

Голос Арины Родионовны ворвался в мой сон, разрывая его в клочья. Я села на лавке, мгновенно вспоминая все: печь, тулуп, запах хлеба.

Не проснулась в своей постели, я все еще тут. Глубоко вздохнула и потерла глаза озябшими пальцами, пытаясь взбодриться. Болезненный сон отступил, открывая дорогу тяжелой реальности.

В окна лился серый утренний свет. Я проспала всю ночь? Или весь день?

- Что случилось? - спросила, чувствуя, как сердце снова пускается в галоп.

- Барин узнал! – старая женщина всплеснула руками. – Доложили ему, что пришлая барышня у меня в избе ночевала. Гневается теперь и требует к себе. Говорит, может шпионка ты из Петербурга подосланная или беглая. Полицию из города грозит вызвать.

В тысяча восемьсот двадцать четвертом году это реальная угроза. Придет исправник и начнутся разбирательства, затем вопросы, на которые у меня нет ответов. И куда меня отправят? В сумасшедший дом? В острог?

- Я поговорю с ним, - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

- Ох, не ходи, касатка! – запричитала Арина Родионовна. – Грозен он нынче! Говорю ж, с батюшкой ссора вышла, все семейство в расстройстве чувств. Неровен час, на тебе зло сорвет.

- А что за ссора? – спросила я, пытаясь выиграть время.

- Да как же, - нянька вздохнула. – Приехал Александр Сергеевич из Одессы не в духе. А батюшка, Сергей Львович, взял на себя труд за его имением смотреть, да и в переписку его залез. Денег хотел получить, что Александру Сергеевичу причитаются. Сын-то и взъярился. «Не смейте, - говорит, - в мои дела нос совать!» Крику было! Сергей Львович с матушкой и уехали в Тригорское, к Осиповым. А здесь он один остался, ходит сам не свой.

Вот оно что. Конфликт с отцом, который действительно произошел осенью этого года. История оживала на глазах.

- Я все равно пойду, - встала, поправила свое измятое, испачканное пальто. Взглянула на себя в маленькое мутное зеркальце на стене – ужас. Бледная, круги под глазами, волосы растрепались. Шпионка? Скорее, пугало огородное. – Проводи меня к нему, - попросила я Арину Родионовну.

Она перекрестила меня и повела через парк. Утренний воздух был чистым и морозным, трава поседела от инея. Мы подошли к господскому дому – тому самому, что я видела вчера. Деревянный, с мезонином, он казался уютным, несмотря на запустение.

Нянька оставила меня в прихожей, а сама пошла докладывать. Я осталась одна, разглядывая интерьеры: простовато, почти бедно. Низкие потолки, крашеные полы, простая мебель. Никакой роскоши. В углу стоял высокий конторский стол, заваленный бумагами.

- Войдите, - голос из-за двери был низким, чуть хрипловатым и резким.

Глубоко вздохнув, я толкнула дверь и вошла.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на аллею парка. Плечи широкие, осанка не по-книжному прямая. На нем были темный сюртук, белая рубашка с небрежно повязанным галстуком. Точь-в-точь, как на портрете, только живой.

Мужчин резко обернулся и время снова остановилось.

Я смотрела в его глаза – серые, пронзительные, с бешеной искрой, которая, казалось, могла прожечь насквозь. В них не было ни капли поэтической мечтательности, только холодный ум, настороженность и... интерес? На секунду его взгляд скользнул по моей кожаной куртке, по джинсам, по моему лицу, и я увидела, как в глазах сверкнуло неподдельное, острое удивление.

Александр Пушкин, двадцати пяти лет от роду, стоял напротив меня в своем деревенском кабинете, и молчал.

- Кто вы? – наконец спросил он напряженным, как струна, голосом. – И откуда вы взялись в моем имении в таком... - он запнулся, подбирая слово, - в таком странном одеянии?

Я открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не знаю, что сказать.

Правду – что я из две тысячи двадцать четвертого года и видела его портрет? Или еще упомянуть, что через двести лет его имя и стихи будет знать каждый ребенок?

Тогда точно решит, что я сумасшедшая, и сдаст властям.

Но его глаза смотрели на меня, и в них не было насмешки, только тот самый живой, острый интерес, который запечатлели художники.

- Меня зовут Марина, - тихо сказала я. – Марина Бородина. Я... не знаю, как я здесь оказалась. Это правда.

Он шагнул ко мне, и я почувствовала легкий запах вишни.

- Странное имя, - заметил он. - И странный говор. Вы нездешняя.

- Я из Москвы, - соврала я, решив пока держаться этой версии.

- Из Москвы? – он насмешливо изогнул бровь. – Пешком, что ли, пришли? Или, может, на ядре прилетели, как барон Мюнхгаузен?

Несмотря на страх, я чуть не улыбнулась. Он шутил даже в гневе.

- Это долгая история, - сказала я уклончиво.

- А у нас, сударыня, в деревне времени много, - он указал мне на стул. - Садитесь и рассказывайте. И прошу вас, не сочиняйте. Я сам сочинитель и ложь чувствую за версту.

Я села. Он сел напротив, положив локти на стол и подперев подбородок рукой. Смотрел пристально, не мигая, как кот на мышь. От такого пристального внимание сердце отчаянно колотилось, но вдруг окутало странное спокойствие.

Раз я уже оказалась здесь, этого не изменить. Нужно постараться выжить.

- Александр Сергеевич, - начала я, и он снова удивился, услышав свои имя и отчество в моем странном произношении, - то, что я скажу, покажется вам бредом, но это правда.

- Я слушаю.

Я глубоко вздохнула.

- Я не из Москвы, точнее не совсем из нее. Я из будущего. Из две тысячи двадцать четвертого года.

Тишина в комнате стала абсолютной, даже мухи, дремавшие на стекле, казалось, перестали жужжать. Он смотрел на меня, и в серых глазах его плясали чертики.

- Вот как? – тихо промолвил он. – И что же, в вашем две тысячи двадцать четвертом году дамы разгуливают в таких... вольных нарядах? – он кивнул на мое пальто.

- В общем, да, - я улыбнулась. – Эта куртка, кстати из кожи, в ней довольно удобно.

Он встал и прошелся по комнате.

- Допустим, я вам поверил, - сказал он, останавливаясь у окна. – Допустим, я сам написал поэму о том, как Руслан искал Людмилу, и там было всякое колдовство, поэтому и тут все возможно. Но как вы докажете, что вы не самозванка и не агент тайной канцелярии?

- Я могу рассказать вам ваше будущее, - тихо сказала то, чего изначально боялась озвучить. – То, что будет с вами и с вашими стихами.

Он резко обернулся.

- Не надо.

Я удивленно посмотрела на него.

- Уже узнал кое-что однажды, и больше не хочу слышать о своем будущем, - сказал он жестко. – Судьба человека должна оставаться тайной. Если вы ее знаете, молчите, это знание может сломать меня.

Ничего не ответив, я лишь кивнула. Слова поэта прозвучали мудро и страшно – он не хотел знать подробнее ни о чем из грядущего.

- Тогда что мне делать? – спросила я вполголоса. – Я не смогу вернуться, не знаю, как…

Он подошел ко мне близко, и я могла рассмотреть его лицо – нервное, подвижное, с крупными, но правильными чертами. Может, не самое красивое, но живее бледных фотошопных лиц мужчин из моего времени.

- Оставайтесь, - просто сказал он. – В мире и так много тайн. Одной больше, одной меньше... Арина Родионовна пристроит вас где-нибудь во флигеле. Скажем, что вы моя дальняя родственница из Москвы, приехали погостить. А там видно будет.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

- Вы... вы правда мне верите?

- Нет, - усмехнулся он, - но вы мне интересны, Марина. Вы первая женщина за последний месяц, которая не просит меня прочесть новые стихи и не смотрит на меня, как на диковинного зверя.

Я не выдержала и улыбнулась в ответ.

- Ваши стихи я действительно знаю, почти все.

- Вот как? – его брови снова взлетели вверх. – И какие же?

- «Я помню чудное мгновенье», например. Но вы его напишете позже, через год.

Он задумчиво посмотрел на меня.

- «Я помню чудное мгновенье»... - повторил он. - Неплохо. Возможно, я действительно это напишу. А пока... – он взял со стола гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и протянул мне. – Напишите что-нибудь, к примеру свое имя.

Я взяла перо и неуклюже вывела на чистом листе бумаги печатными буквами: МАРИНА.

Он долго смотрел на ровные, незнакомые ему буквы.

- Странные письмена, - пробормотал он, - но красиво. Лаконично.

Он поднял на меня глаза. В утреннем свете, льющемся из окна, они казались почти серебристыми.

- Что же, Марина, - сказал он, и мое имя в его устах прозвучало как музыка, - добро пожаловать в девятнадцатый век. Надеюсь, вы не боитесь деревенской скуки, комаров и моих стихов, которые я буду вам читать каждый вечер.

Я смотрела на него, на этого живого, дерзкого, невероятного человека, и чувствовала, как страх уходит, сменяясь чем-то другим, чему я пока боялась дать название.

- Не боюсь, - ответила я. – Я вообще много чего не боюсь. Например, обуви со скользкими шнурками и бега по ночам от преследователей.

Он рассмеялся – громко, открыто, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни капли горечи или злости, о которых говорила Арина Родионовна, но была жизнь.

- Замечательно, - сказал он, протягивая мне руку. – Идемте, Марина из будущего, надо найти для вас платье. В вашей одежде вы тут долго не протянете – засмеют местные бабы, а то и простудитесь насмерть.

Я вложила свою ладонь в его руку – горячую и сухую.

Мы вышли из кабинета, и я бросила последний взгляд на стол, заваленный бумагами.

Черновики и мысли. Стихи, которым суждено стать бессмертными.

Шагнув за порог, в холодный коридор, я поняла, что моя прежняя жизнь закончилась.

Началась новая.

И в ней, посреди осени тысяча восемьсот двадцать четвертого года, рядом со мной шел человек, которого я знала всю жизнь, по биографиям и стихам, но совсем не знала живого.