Попаданка для троих: Не слипнется!

Воздух в цеху густой, почти осязаемый. Он пахнет растопленным маслом, пережженным сахаром и той неуловимой кислинкой живых дрожжей, которую я ни с чем не спутаю. 

Ночная смена тянется бесконечно, высасывая из меня последние капли сил. Я вытаскиваю из печи тяжелый противень с круассанами. Жар бьет в лицо, обжигая влажную от пота кожу. Мышцы на руках гудят от невыносимого напряжения, а спина горит огнем после четырнадцати часов на ногах. Ступни в рабочих ботинках словно налились свинцом. 

Я аккуратно сдвигаю выпечку на остывающую решетку. Идеальная золотистая корочка. Я чувствую тесто кончиками пальцев, знаю каждую фазу его дыхания. Это не просто работа – это моя единственная страсть, то, ради чего я вообще встаю по утрам. 

Но после таких изнуряющих смен порой просто не хочется жить. 

– Опять возишься, Алина? – скрипучий, въедливый голос разрушает магию момента. 

На пороге цеха стоят они. Зинаида – владелица этой так называемой "элитной" пекарни, и ее лучшая подружка Маргарита, которую та пристроила на должность главного менеджера. 

Они невзлюбили меня с первого же дня. Наверное, потому что я наотрез отказывалась ускорять процессы в угоду их экономии. 

– Смена закончилась полчаса назад, – чеканит Зинаида, брезгливо проводя наманикюренным пальцем по чистому металлическому столу. – За переработку мы не доплачиваем. Ты сама копаешься, как сонная муха, вместо того чтобы просто сыпануть сухих дрожжей и разрыхлителя, как я просила. 

– И премию в этом месяце мы урезаем, – тут же поддакивает Маргарита, скрещивая руки на груди. – Ты опять выкинула в мусор целую партию закваски только потому, что она тебе "по запаху не подошла"! Ты нас по миру пустишь со своими стандартами! 

Я до боли стискиваю зубы, чтобы не ответить грубостью. Как дипломированный технолог, я знаю химию хлеба от и до. Правильная закваска – это живой организм, дикие природные дрожжи, которые нужно выращивать и кормить по часам. Только они дают ту самую пористую текстуру и невероятный вкус, иначе круассаны превратятся в плоские, сухие сухари. Но им плевать на технологию. Им важны только скорость и максимальная маржа. 

Они выезжают исключительно на моем таланте, продавая выпечку втридорога. Надо признать, платят они мне за это щедро. Зарплата здесь ощутимо выше, чем в любом другом заведении города. 

Я молчу и коротко киваю. Спорить бесполезно. Эти деньги позволяют мне не считать копейки, помогать родителям и откладывать на свою главную мечту. Поэтому я терплю их скотское отношение день за днем, добровольно заперев себя в этой золотой, но невероятно токсичной клетке. 

В тесной, душной раздевалке я стягиваю пропахшую ванилью форму. Кожа горит от перепадов температуры. Смотрю на свои покрасневшие, огрубевшие руки, на свежие ожоги от тяжелых дек. 

Я отдаю этому месту всю душу. Но даже за те хорошие деньги, что мне здесь платят, новое здоровье потом не купишь. Глухой, обжигающий гнев тяжело ворочается в груди, подступая к горлу комком обиды. 

Выхожу на улицу. Ледяной осенний ветер бьет наотмашь, пробираясь под легкую куртку. Я кутаюсь в тонкий шарф и быстро шагаю к метро, пряча озябшие, дрожащие руки в карманы. Перед глазами все плывет от хронического недосыпа. 

"Вот бы открыть свою пекарню, – бьется в голове навязчивая, злая мысль, пока я спускаюсь в гудящую подземку. – Свою собственную. С настоящей, честной выпечкой. Быть самой себе хозяйкой и больше никогда не видеть эти самодовольные лица. Уволюсь! Плевать на деньги, завтра же уволюсь из этого курятника!" 

От этой дерзкой мысли становится немного легче. Я прикрываю глаза в вагоне поезда и представляю уютный зал, тепло огромной каменной печи, запах корицы и свежего хлеба по утрам. Эта мечта – единственное, что греет меня изнутри. 

Дома я даже не иду в душ. Просто стягиваю влажную от снега одежду и в бессилии падаю на кровать, сразу забираясь под тяжелое одеяло. Тело мучительно ноет, словно меня пропустили через мясорубку. Глаза закрываются сами собой. 

Я судорожно выдыхаю, отпуская тяжесть прошедшей ночи. Мысли путаются, становятся тягучими и вязкими. 

– Своя пекарня… – шепчу я в темноту пустой комнаты, чувствуя, как сознание уплывает. – Только моя... 

И вдруг мягкая, привычная мгла спальни неуловимо меняется. Она становится плотной, удушливой. Гул машин за окном исчезает, сменяясь абсолютной, звенящей тишиной. 

Я делаю судорожный вдох и вздрагиваю. Запах стирального порошка от наволочки бесследно пропадает. 

В нос резко бьет чужой, въедливый аромат застарелой сажи, сырого камня и холодного пепла. Я пытаюсь распахнуть глаза, но не могу пошевелиться, стремительно проваливаясь в абсолютную, засасывающую пустоту.