Попаданка и офицер его величества

Я проснулась от того, что телефон упал с кровати. Тянулась за ним в полусне, шаря рукой по холодному полу, и думала — зачем? Всё равно здесь, в Малых Березниках, интернет ловит через раз, а последнее сообщение от Ленки из Москвы пришло три дня назад. "Как ты там в своей глуши? Не одичала ещё?"

Одичала ли я? Смотрела в потолок с побелкой, которая осыпалась в углу уже лет пять, и честно не знала ответа. Три месяца назад, когда приехала к бабушке "на недельку помочь", казалось, что сойду с ума от тишины. А теперь... Теперь я различала по звуку, какая именно курица кудахчет во дворе. Марфа — низко и недовольно, она вечно всем недовольна. Пеструшка — заливисто, с переливами, будто хвастается очередным яйцом.

— Маш, ты встала? — бабушкин голос из кухни. — Зорьку подоить надо, она уже третий час мычит.

Зорька. Наша корова оказалась существом с характером. Если её не подоить вовремя, она начинала мстить — опрокидывала ведро с молоком, наступала на ногу своим немаленьким копытом или просто уходила к лесу, к тому жуткому колодцу.

Я натянула джинсы и футболку с выцветшей надписью "Москва никогда не спит". Иронично. Москва, может, и не спит, а я теперь встаю с петухами — в пять утра, как заправская деревенская жительница.

На кухне пахло блинами. Бабушка, маленькая, сухонькая, но удивительно быстрая для своих семидесяти восьми лет, уже наготовила целую стопку.

— Грозу обещали, — сказала она вместо приветствия. — К вечеру разойдётся. Ты это, за Зорькой смотри, а то она в грозу беспокойная.

Я кивнула, наливая себе чай из старого заварочного чайника с отбитым носиком. За окном расстилалось типичное утро средней полосы — туман над полем, росса на траве, которая блестела как россыпь мелких бриллиантов. Красиво. Я даже перестала фотографировать это для инстаграма — какой смысл, если всё равно не выложить?

— Бабуль, а что за история с тем колодцем у леса? — спросила я, дуя на чай. — Зорька прямо как зачарованная к нему ходит.

Бабушка перекрестилась — быстрым, привычным жестом.

— Нехорошее место. Ещё моя бабка говорила — не ходи туда, особенно в грозу. Людей там пропадало. Вроде как провалятся — и нет человека. Искали-искали, а тела не находили. Потому и заколотили его ещё при советах.

— Сказки всё это, — отмахнулась я, хотя почему-то по спине пробежал холодок.

— Сказки не сказки, а ты к нему не ходи. И Зорьку не пускай.

День тянулся обычно. Я подоила Зорьку (она сегодня была на удивление покладистой), покормила кур, прополола грядку с морковкой. Руки уже привыкли к земле, не болели, как в первые недели. На ладонях появились мозоли — настоящие, трудовые. Ленка бы ужаснулась.

К вечеру небо на западе стало свинцовым. Тучи наползали медленно, но неотвратимо, как в фильме-катастрофе. Воздух загустел, стал тяжёлым и влажным. Куры рано полезли на насест, а кот Васька забился под крыльцо.

Я стояла во дворе и смотрела на приближающуюся грозу. В городе я их боялась — молнии между высотками казались апокалиптичными. А здесь... Здесь было что-то первобытное в этой стихии, что-то завораживающее.

— Маш! — бабушка крикнула с крыльца. — Зорька опять ушла! Видать, к колодцу попёрлась, окаянная!

Я чертыхнулась. Ну что за корова такая! Схватила старую папину куртку — зелёную, военного образца, натянула резиновые сапоги и побежала к лесу.

Первые капли дождя упали, когда я добежала до опушки. Тяжёлые, крупные, они били по листьям с такой силой, будто кто-то сверху кидался камешками. Зорька стояла у колодца — чёрный провал, забитый полусгнившими досками. Корова мычала низко, протяжно, и это мычание сливалось с гулом надвигающейся грозы.

— Ну что ты тут забыла? — я потянулась к верёвке на её шее. — Пошли домой, сейчас польёт так, что...

Молния ударила в дерево рядом. Ослепительная вспышка, грохот, от которого заложило уши. Зорька дёрнулась, я инстинктивно вцепилась в верёвку покрепче, но корова была сильнее. Она мотнула головой, и я полетела прямо на прогнившие доски колодца.

Дерево затрещало подо мной. Я помню, как подумала — глупо, что за дурацкая смерть, даже не успела бабушке сказать, что люблю её. Помню, как провалилась в темноту, как больно ударилась спиной о что-то твёрдое.

А потом была только чернота.

Первое, что я почувствовала — холод. Не тот приятный холодок погреба в жаркий день, а промозглый, въедливый холод, от которого ломит кости. Второе — запах. Сырая земля, гниющие листья и что-то ещё... незнакомое. Как будто воздух стал другим, гуще, тяжелее, наполненный какой-то первобытной сыростью.

Я лежала на спине в грязи. Надо мной было небо — серое, затянутое тучами, но гроза уже прошла. Только мелкий противный дождик моросил на лицо. Попыталась пошевелиться — тело отозвалось тупой болью. Особенно спина — будто по ней прошлись граблями. Живая. Это хорошо.

Села, осматриваясь. Колодца не было. То есть совсем. На его месте — просто яма с осыпавшимися краями. И лес... Лес был другой. Те же вроде березы и ели, но гуще, более дикие что ли. Деревья стояли ближе друг к другу, их кроны сплетались наверху в непроглядный свод. Никакой тропинки, по которой я прибежала.

— Зорька? — позвала я хрипло. — Бабушка?

Тишина. Только дождь шелестел по листьям да где-то далеко каркнул ворон — хрипло, недовольно.

Встала, придерживаясь за ближайшее дерево. Кора была шершавая, мокрая, под пальцами отслаивалась тонкими пластинками. Папина куртка была порвана на спине, джинсы в грязи, один сапог треснул. Телефона в кармане не оказалось — видимо, выпал при падении.

Стоп. А где вышка? Она же видна с опушки, красно-белая такая, сотовая. Крутанулась вокруг себя — нет вышки. И дороги асфальтовой не видно, которая шла вдоль леса. И столбов электрических нет.

Сердце заколотилось где-то в горле. Спокойно, Маша. Ты ударилась головой, у тебя контузия, сейчас всё встанет на место. Просто выйди к деревне.

Пошла в ту сторону, где должны быть Малые Березники. Лес не кончался. Я продиралась через кусты, спотыкалась о корни, всё больше паникуя. Деревня была в десяти минутах ходьбы от колодца, не больше! Где она?

И тут я услышала голоса. Облегчение накатило такой волной, что ноги подкосились. Люди! Побежала на звук, продираясь через последние кусты, и выскочила на поляну.

Там было трое мужиков. Но что-то... что-то было не так. Одежда. Они были одеты как... как на исторической реконструкции что ли. Длинные рубахи, лапти. Лапти, мать их! Кто сейчас в лаптях ходит?

— Гляди-ка! — один из них меня заметил. — Девка!

Они уставились на меня, а я на них. Бороды нечёсаные, лица грязные, заветренные. И запах — немытых тел, дыма, чего-то кислого. Настоящие, не ряженые. Я это сразу поняла по глазам — в них не было игры, только удивление и настороженность.

— Ты чья? — спросил тот, что постарше, седой уже. — Откель взялась?

Я открыла рот и закрыла. Что сказать? Я из Малых Березников? А если это не Малые Березники? А если...

— Девка-то видать дурная, — прошептал второй, помоложе. — Гляди, одёжа какая чудная. И волосы распущенные, срамота!

Волосы. Мои волосы действительно растрепались, резинка потерялась. Но с каких пор распущенные волосы — это срамота?

— Я... я упала, — выдавила наконец. — В колодец. Там, у леса.

Мужики переглянулись. Старший перекрестился — не так, как бабушка, размашистее, и пальцы по-другому сложил.

— У проклятого места была? — он смотрел на меня с подозрением. — Одна?

Я кивнула. Что ещё делать?

— И упала, говоришь? И жива осталась?

— Дурная она, батька Семён, — снова встрял молодой. — Может, божья дурочка. Бывает, выживают такие, где нормальный помрёт.

Батька Семён. Имя зацепилось в памяти. В нашей деревне был дед Семён, но он умер лет пять назад. Да и не батька, а дедушка...

— Пошли в деревню, — решил старший. — Пусть батюшка глянет. Может, и правда божья дурочка. А может...

Он не договорил, но я поняла. Может, ведьма. Или ещё что похуже.

Меня окружили — не грубо, но плотно, чтобы не сбежала — и повели. Я шла, спотыкаясь, и лихорадочно соображала. Историческая реконструкция? Секта какая-то? Съёмки фильма? Но камер не видно, и деревня...

Когда мы вышли из леса, я увидела деревню. Малые Березники. И не Малые Березники. Избы стояли примерно там же, но другие — почерневшие, с маленькими окнами, крытые соломой. Никакого асфальта, только грязная дорога, разбитая колеями. Никаких проводов. Никаких машин.

И люди. Женщины в длинных сарафанах и платках, мужики в тех же рубахах и портах, дети босые, грязные, смотрели на меня как на чудо-юдо.

— Батюшку позвать! — крикнул Семён. — Отец Николай! Иди сюда, дело есть!

Из избы побольше других вышел мужчина. Ряса. Борода. Крест медный, потемневший. Он смотрел на меня внимательно, изучающе, и я вдруг поняла — он мне не поверит. Никто не поверит. Потому что это невозможно.

Но это было. Я стояла посреди деревни, которая была и не была моими Малыми Березниками, под дождём, в порванной куртке и треснувшем сапоге, и понимала — я не знаю, где я. И главное — когда.

— Как звать-то тебя, девка? — спросил батюшка.

— Маша, — прошептала я. — Мария.

Хоть имя нормальное, не Джессика какая-нибудь.

— А чья будешь, Мария?

Я молчала. Что сказать? Что я внучка бабы Нюры, которая, возможно, ещё не родилась?

— Дурная она, батюшка, — подсказал молодой мужик. — У проклятого колодца нашли. Говорит, упала туда.

Священник перекрестился. Потом подошёл ближе, взял меня за подбородок, заглянул в глаза. Его пальцы пахли воском и ещё чем-то — ладаном?

— Не бесноватая вроде, — пробормотал он. — Но одежда... и лицо... Стриженая, как немка какая.

Стриженая. Моя стрижка до плеч считается короткой. Окей.

— Батюшка, можно я... можно мне где-то обсохнуть? — попросила я. — Я холодная и... растерянная.

Он смотрел ещё несколько секунд, потом кивнул.

— Веди её к себе, Семён. Пусть матушка твоя поглядит. Если не бесноватая — приютите пока. А там видно будет.

Семён поклонился. Оказывается, это был не просто Семён, а дьячок — церковный служка. Меня повели к его избе, и я шла, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы окончательно не сойти с ума.

Потому что в глубине души я уже начинала понимать — это не розыгрыш. Это по-настоящему. Я провалилась в тот колодец в 2024 году.

А вылезла совсем в другое время.

Изба дьячка оказалась больше других, но всё равно тесной по моим меркам. Низкий потолок с почерневшими балками, маленькие окна с мутным стеклом, в котором виднелись пузыри и разводы, огромная печь, занимающая четверть пространства. Пахло дымом, квашеной капустой и ещё чем-то кислым — может, от половиков, может, от одежды. В углу у двери висели пучки сушёных трав, от них шёл горьковатый запах полыни.

Матушка Агафья — дородная женщина с красным лицом и цепкими глазами — оглядела меня с ног до головы, как будто прикидывала, не украду ли я что. Руки у неё были большие, красные, с короткими ногтями — руки, привыкшие к тяжёлой работе.

— Вот оно как, — протянула она. — Божья дурочка, значит. А одёжка-то заморская. Гляди, Дуняша, какие штаны неприличные!

Дуняша — девушка лет семнадцати, с длинной русой косой и миловидным, но надменным лицом — смотрела на мои джинсы со смесью любопытства и презрения. На щеках у неё играл румянец, а в карих глазах мелькало плохо скрытое любопытство.

— Срамота, — подтвердила она. — Ноги-то видны через дыры! И ткань какая странная, плотная, как на мужских портах.

Дыры. Это были специально рваные джинсы, за которые я отдала пять тысяч в московском магазине. Хотела объяснить, потом поняла — бесполезно.

— Переодеть надо, — решила Агафья. — Не ходить же ей так, люди что подумают. На Покров скоро, в церковь водить придётся. Дуняша, дай какой сарафан старый да рубаху.

— Зачем мой-то? — возмутилась дочка.

— А чей? Мой велик, Феклино мало будет. Давай, не жадничай, христианская душа должна...

Пока они препирались, я осматривалась. В углу — иконы, потемневшие от копоти. Лампад нет, только свечи. На лавке вдоль стены — прялка. Настоящая прялка! У бабушки такая на чердаке валялась, антиквариат.

Младшие дети — мальчик лет десяти и девочка лет семи — выглядывали из-за печи, таращась на меня круглыми глазами.

— Мам, а она правда дурная? — громким шёпотом спросил мальчик.

— Молчи, Федька, — одёрнула Агафья. — Ступайте на полати, нечего глазеть.

Дети нехотя полезли по лесенке на полати — дощатый настил под потолком. Так вот как они все помещались в одной избе.

Дуняша притащила одежду — льняную рубаху, грубую, но чистую, и тёмный сарафан. Ещё какой-то платок, пояс, непонятные тряпки.

— Это что? — спросила я, разглядывая тряпки.

— Онучи, — фыркнула Дуняша. — Небось и портков-то нет под штанами заморскими.

Портки. Онучи. Я пыталась вспомнить уроки истории. Что там было про русский костюм? Ничего конкретного не вспоминалось.

— Переодевайся, — велела Агафья и добавила чуть мягче: — За печкой переодевайся, не стесняйся.

Я полезла за печку. Снять джинсы и футболку, спрятать их — куда? Засунула под лавку. Лифчик вызовет вопросы — тоже спрятала. Рубаха оказалась длинной, до щиколоток. Сарафан надевался через голову, подвязывался поясом. Онучи — это, оказывается, такие обмотки на ноги вместо носков. Я кое-как намотала их, чувствуя себя полной идиоткой.

Когда вылезла из-за печки, Дуняша присвистнула:

— Ишь, какая ладная! Не скажешь, что дурочка.

— Волосы прибрать надо, — заметила Агафья. — Эдак с распущенными только девки бесстыжие ходят. Ты замужем была?

Я помотала головой.

— Значит, косу заплетём. Дуняша, заплети ей.

Дуняша неохотно подошла, взяла деревянный гребень. Дёргала нещадно, будто вымещая злость за сарафан.

— Больно, — не выдержала я.

— Терпи. Красота жертв требует, — неожиданно философски заметила она. — Волосы-то мягкие какие. Чем моешь?

Шампунем из супермаркета, подумала я. Вслух сказала:

— Травами.

— Какими?

— Разными.

Она хмыкнула, но приставать не стала. Заплела косу — тугую, непривычную. Голова сразу стала казаться чужой.

— Вот теперь хоть на человека похожа, — одобрила Агафья. — Есть будешь?

Есть. Только тут я поняла, что умираю от голода. Когда я ела последний раз? Утром? Но какого утра — сегодняшнего или... из другого времени?

Мне дали деревянную миску с щами — капуста, лук, что-то мясное, но жилистое. Сверху плавали блёстки жира, а на дне виднелась крупа — перловка, кажется. Деревянную ложку. Чёрный хлеб — кислый, плотный, совсем не похожий на магазинный. Корка была твёрдая, приходилось размачивать в щах.

Я ела и думала. Что делать? Как жить? Вернуться к колодцу, попробовать снова? Но что если не получится? Что если я застряла здесь навсегда?

— Где жить-то будешь? — спросил дьячок Семён, входя в избу. — Родных нет?

— Нет, — честно ответила я.

— Вот ведь божье наказание, — вздохнула Агафья. — Может, у нас поживёт пока? Работящая если, то и прокормим. А там, глядишь, память вернётся, вспомнит, откуда родом.

— Зачем нам лишний рот? — возмутилась Дуняша.

— Не лишний, а рабочие руки, — отрезал отец. — Тебе помощница по хозяйству. Скоро замуж отдавать, а Фекла ещё мала.

Замуж. Дуняша зарделась, но промолчала.

Так я стала жить у дьячка. Первую ночь провела на лавке у печки, укрывшись каким-то тулупом. Не спала — слушала храп семейства, возню мышей, потрескивание остывающей печи. И думала, думала, думала.

Какой год? Судя по одежде, по быту — где-то века восемнадцатого-девятнадцатого? Но точнее? Как узнать, не выдав себя?