Попаданка под развод с чудовищем

Королевство Раггерран. Генерал эр Драгхар

— Что значит «я не могу вас поженить»?!

Мой голос звучит спокойно, но жрец Храма Неба бледнеет, по бритому виску ползет струйка пота. Храмовник быстро ее смахивает, повторяет дрожащим голосом:

— Не могу, генерал! Вы… вы уже женаты.

— Жрец, ты с утра пораньше надышался белым туманом?! — спрашиваю еще спокойнее.

Рядом громко ахает Анастея. Испуганно шепчет:

— Милый, я не понимаю, что происходит?

— Да, генерал, объясните нам, о чем говорит жрец?! — фальцетом взвизгивает брат моей невесты, Людир Псани. — Вы решили позабавиться, сделав предложение моей сестре, будучи уже женатым?

— Какая наглость, генерал! От вас мы такого не ожидали! — поддакивает мать Анастеи. — Я пожалуюсь Его Величеству!

Смерив парочку хмурым взглядом, снова поворачиваюсь к жрецу:

— Я жду объяснений. Два дня назад я был здесь вместе с невестой, и алтарный камень подтвердил возможность брака. Старик, ты забыл, что лично поставил отметку храма на брачном разрешении?

Жрец нервно дергает шеей.

— Д-да, генерал, два дня назад… я лично поставил. Но сейчас на камне высветилось имя вашей… вашей супруги. Вы уже женаты, генерал эр Драгхар, — повторяет упрямо.

Анастея громко стонет, прижимает руку ко лбу и начинает падать. К ней подскакивают мать и брат. С двух сторон подхватывают девушку под руки. Торопливо волокут в сторону каменной скамьи, высеченной в храмовой стене.

— Что?! Какое еще имя?! — рычу я, потеряв всякое терпение: что за фуллов бред несет этот старик?!

— Генерал, п-посмотрите сами, — лепечет жрец и отступает в сторону, открывая мерцающую на камне алую надпись.

Из-за моего плеча высовывает свой длинный нос Седрик и нараспев читает:

— Аделаида эр Счастхар. Жена по клятве. Развод невозможен.

Седрик довольно хмыкает и дурашливым голосом тянет:

— Ой, какая прелесть! Ты уже женат, мой дракончик! Королю придется умыться и отдать свою незаконнорожденную дочку другому славному парню. Ха-ха-ха!

— Заткнись, — произношу предупреждающим тоном, - Мне не до шуток.

Быстро прокручиваю в голове - эр Счастхар. Люстин эр Счастхар, которому много лет назад я задолжал жизнь.

Правда, в то время я не считал это долгом. Тогда он был моим другом, и я, не задумываясь, сделал бы для Люстина то же самое, что он для меня.

Врагами мы стали много позже.

Кто она ему, эта женщина, которую он вдруг решил сделать моей женой? Не помню, чтобы у него были сестры или дочери. Если только…

Поворачиваюсь к жрецу.

— Как мне развестись с этой… — бросаю взгляд на камень, — Аделаидой? И не говори, что это невозможно.

— Но… генерал… Вы не можете… это брак по кровной клятве, он нерасторжим! — храмовник бледнеет еще больше.

— Я знаю. Но будет лучше для всех, если ты что-нибудь придумаешь, жрец…

Через час, отправив заплаканную Анастею и ее разгневанных родственников домой, выхожу из храма. На миг зажмуриваюсь, ослепленный заливающим площадь солнцем. Подставляю ему лицо, позволяя смыть с кожи налипшую храмовую стылость.

— Эх, как же хорошо на свежем воздухе, да под солнышком! — вторит моим чувствам Седрик. Оглядывается на храм. — У меня в таких мрачных зданиях всегда начинается нервная почесуха и хочется в туалет.

— И поэтому ты начинаешь болтать, как заведенный?

— Вовсе нет. Исключительно от раздирающих меня противоречивых чувств.

Кидаю на него ироничный взгляд:

— Это каких?

Седрик крутит туда-сюда головой и задумчиво отвечает:

— Во-первых, это радость, что ты остался на свободе, мой генерал. Авось пока ищешь эту Аделаиду, наш славный король найдет своей дочке другого мужа.

— Не найдет, успокойся.

— Погоди, я еще не все рассказал тебе о своих переживаниях. — Седрик поднимает костлявый указательный палец и многозначительно крутит им.

— В общем, радуясь, что ты остался свободен и доступен для прелестей холостяцкой жизни, я волнуюсь за твою дальнейшую судьбу. А ну, как наш добрый король решит, что ты оскорбил его? Женился втихаря на какой-то там Аделаиде, а его незаконнорожденную дочку от бывшей актрисы пустишь побоку, э?

Обидится и снова отправит тебя на границу с Прорвой, где ты сможешь от души крошить нечисть, проявляя свой отвратительный нрав в полную силу, — Седрик морщится и с досадой сплевывает.

— И что? Ты думаешь, меня испугает нечисть? — неспешно иду по залитому солнцем двору к коновязи, где привязаны наши лошади.

Седрик тащится за мной, носками сапог загребая пыль и продолжая болтать:

— Да, но перед этим он отберет все твое имущество, мой славный генерал. Ты же знаешь, что наш король любит так делать? Твою младшую сестру, этот прелестный цветочек, он отправит гнить в монастырь. Или отдаст замуж за кого-то вроде меня: беспринципного, неспособного на верность и проводящего дома от силы месяц в году.

Конечно, я описываю тебе худший из вариантов. Уверен, так поступить с тобой наш король не решится. Но… как говорится, будь готов к плохому, к хорошему мы и так всегда готовы.

— Лучше заткнись, балабол. Я дал Его Величеству слово жениться на Анастее и сдержу его. К тому же я сам хочу этого: девушка молода, красива и нравится мне. Уверен, наш брак будет удачным, — отвязываю своего коня и взлетаю в седло.

— А еще у нее широкий таз, и она нарожает тебе множество здоровеньких дракончиков, будущее славного рода эр Драгхар! — следом за мной оруженосец садится на свою лошадь.

Усмехаюсь, чувствуя, как от болтовни Седрика невольно поднимается настроение:

— И это тоже. Широкие бедра еще ни одну женщину не изуродовали и служат достойным приданным.

Трогаю коня с места и неспешно выезжаю за ворота храма.

Ну что же, как я и предполагал, вариант обойти клятву крови и развестись есть. Не так просто, но вполне решаемо. Осталось только отыскать эту… Аделаиду... Ну, и имечко!

  Двумя часами ранее. Аделаида

— Вяземская, четыре минуты до выхода! Живо к сцене! — пронзительный голос Владика, режиссера нашего спектакля, заставляет меня вздрогнуть.

Бросаю на себя взгляд в зеркало, проверяя лицо: вроде бы все в порядке. Следов слез не видно, красный распухший нос тщательно запудрен, прическа держится.

Взгляд падает на гримерный столик, заваленный палетками с гримом, и лежащую там шкатулку из ореха. Единственную вещь, что мне позволили взять на память из квартиры бабушки. Даже альбом с нашими совместными фотографиями не отдали.

Я снова непроизвольно всхлипываю, и перед глазами встает недавняя ужасная сцена…

— Убирайся отсюда, приживалка, — брезгливо цедит Лариса, сестра моей мамы. — Здесь нет ничего твоего, кроме рваных трусов. Пошла вон! — и пинает бок стоящего у двери чемодана.

Она сама его и собрала. Просто вывалила из шкафа мою одежду и чуть не ногами сгребла ее в старенький чемодан, с которым я два года назад приехала к бабушке после смерти родителей.

— Тетя Лариса, ну куда я пойду? У меня в Москве никого нет, кроме вас с дядей Борей, — я чуть не плачу, не понимая, что происходит. За что со мной так человек, которого я искренне считала близким и даже любила?

— Я тебе больше не тетя! А мой муж… даже не смей смотреть в его сторону, сучка развратная. Малолетка бесстыжая! Решила, что можешь раздвинуть ноги перед чужим мужем, и тебе это сойдет с рук?

— О чем вы говорите? — я таращусь на тетку и ничего не понимаю.

— О чем говорю?! — она упирается кулаками в широкие бока. — О том, что ты под моего мужа подлегла, шлюшка! Думала, я ничего не узнаю?!

— Я… да никогда… — я даже сказать ничего не могу, так оторопела от предъявленных обвинений.

— «Никогда-а», — кривляясь, передразнивает тетка. — Пошла вон! Это квартира моей матери, после ее смерти я наследница. А ты иди в других местах подстилкой работать.

От дверей слышатся смешки: из соседней комнаты выглядывают Лика и Мика, дочери-близняшки Ларисы. Мои двоюродные сестры.

Заметив, что я смотрю на них, Мика довольно улыбается, и Лика принимается корчить мне рожи. Две зловредных мартышки, с которыми я никак не могу найти общий язык. Неужели это они что-то надули матери в уши про меня и своего отца?

— Тетя Лариса, — я снова пытаюсь воззвать к ее разуму. — У меня никогда и ничего не было…

— Заткнись и топай к двери, — перебивает меня тетка и толкает в плечо. — Шагай.

— Можно я хоть что-то возьму на память о бабушке? — прошу ее. С тоской обвожу взглядом полки в стареньком серванте: наверняка, стоящие там вещицы скоро окажутся в антикварном магазине. А что не удастся продать, просто выкинут на помойку.

Ларису раздражала бабушкина любовь к фарфоровым статуэткам, которые та собирала всю жизнь. Нервировала бижутерия советских времен, которую бабуля упорно отказывалась выбросить, хотя все давным-давно вышло из моды. Все эти наивные, переливающиеся ярким  блеском броши, кольца с крупными одиночными камнями, кулончики из недорогих сплавов с хрусталем и гигантскими цирконами.

Еще Лариса обзывала бабушку старьевщицей за то, что та не выбрасывала расшитые бисером и пайетками театральные сумочки. Наоборот, бережно перекладывала папиросной бумагой и прятала в коробки из-под обуви.

А мне нравились все эти вещицы. Я любила перебирать их, рассматривать. Фантазировать, как вот с этим веером с перламутровой ручкой я танцую на балу с прекрасным мужчиной, графом или герцогом.

А с этой сумочкой в руках, одетая в длинное платье фасона «ампир», спешу в театр на премьеру новой пьесы. Или сама выступаю на сцене, а на груди у меня вот это колье с фальшивыми сапфирами. Частенько на спектакли в нашей студенческой театральной студии я надевала бабушкины украшения.

Увы, все это осталось в прошлом. В настоящем озлобленная сестра моей мамы выгоняет меня из дома.

— Тетя Лариса, я хочу взять что-то на память о бабушке! — произношу, твердо глядя тетке в глаза. — После этого уйду!

— Ты и так уйдешь, — она кривится. — А будешь артачиться, полицию вызову и заявлю, что ты незаконно проникла в чужую квартиру.

— Я здесь прописана. В полиции никто вас даже слушать не станет, а за ложный вызов получите штраф! — упираюсь я.

Повторяю, глядя в ее блекло-серые глаза:

— Я хочу взять что-нибудь на память о бабушке!

— Ах, ты!

Тетка хватает со стола маленькую деревянную шкатулку с отбитыми уголками. Откидывает крышку, брезгливо рассматривает содержимое и сует мне:

— На! Забирай, все равно мне не нужно это барахло. Все, пошла вон!

Я беру из ее рук шкатулку, кладу в карман. Подхватываю чемодан и, не глядя ни на кого, иду на выход...

Опять всхлипываю, сдвигаю в сторону палетки с гримом и открываю шкатулку. На побитом молью черном бархате лежит колечко с тонким ободком, украшенным голубым камнем в виде сердечка. Дешевенькая безделушка, которых полно в каждом магазине бижутерии. Вынимаю колечко и рассматриваю: не помню, чтобы когда-то видела его у бабушки. Наверное, она приобрела его перед самой смертью и не успела мне показать.

— Вяземская! Две минуты! — рявкает из коридора Владик. Я вздрагиваю от неожиданности, рука дергается, кольцо скользит и оказывается на безымянном пальце. Укол боли, словно что-то царапнуло кожу, и на миг у меня темнеет в глазах. Стою, моргаю, пытаясь вернуть зрение...

— Быстро, Вяземская! Шнелен! Бегом! Сцена ждать не будет! — голос Владика все ближе и громче.

Иду к двери, но в последний момент оглядываюсь на зеркало и едва не ахаю: из стеклянной глубины на меня смотрит мужское лицо. Некрасивое, с резкими чертами и жесткими внимательными глазами. Мужчина рассматривает меня и, как мне кажется, зло усмехается.

— Вяземская! — новый вопль Владика. Я ошалело моргаю, а когда снова смотрю в зеркало, вижу только свою растерянную физиономию. Надо же, что только не померещится с расстройства.

— Да где ты там?! — в дверях вырастает разозленный режиссер. — Тридцать секунд!

— Иду! — вылетаю из гримерки и бегу к сцене, мгновенно забыв о своих странных галлюцинациях.

Дорогие читатели, приветствую вас в новой книге.
В этот раз нас ждет история горячей парочки, попаданки и генерала-дракона, вдруг обнаруживших, что они... женаты. Да не просто, а конкретненько так! И чтобы развестись им потребуется ого-го как постараться.
Посмотрим, как они справятся с этим квестом, особенно учитывая, что характер у обоих просто чудовищный!
Добро пожаловать в мир сильных мужчин и очарования девушек-землянок!
 
Книгу можно поддержать сердечками и комментариями. Это важно для вдохновения автора ❤️❤️❤️). 
Обязательно положите книгу в библиотеку и приятного чтения!

— Давай, Вяземская, шевели булками, Офелия недоделанная. Почему тебя на сцену затаскивать требуется?! — шипит Владик, подталкивая меня в спину.

— Потому что в таком спектакле на сцену даже выходить не хочется, — бурчу себе под нос. — Станиславский недоделанный. Изуродовал пьесу до неузнаваемости.

— Что ты там бухтишь, звездуля? — взвизгивает Владик. Видимо, услышал все-таки. — Да если бы не крайние обстоятельства, думаешь, доверил бы тебе главную роль?!

«Если бы Марьяша не заболела и не уговорила заменить ее в этом отстое, ноги моей здесь не было бы», — это я говорю уже про себя, чтобы Владик не слышал. Мне-то без разницы его недовольство, а Марье он потом весь мозг съест.

— И давай, Вяземская, напрягись. Побольше экспромтов, побольше! Без этих твоих упоров в классический текст. У нас авангардистский спектакль! — свистит мне в ухо Владик, когда я уже одной ногой на сцене.

— Пошла! Импровизируй, драконы тебя забери! — с силой толкает меня в спину, и я вылетаю на сцену, с трудом удержавшись на ногах.

На миг слепну от слишком яркого света софитов, а затем вокруг становится темно и почему-то очень холодно. Порыв стылого ветра ударяет в лицо, обжигает, и я слышу, как из темноты раздается:

— Она здесь, мой лорд.

— Подведите ее ко мне, — хрипит задыхающийся мужской голос. — Быстрее!

Меня с двух сторон подхватывают под руки и куда-то торопливо ведут, все также в полной темноте.

Послушно переставляю ноги, а в голове вертится, что совсем заимпровизировался этот дурковатый Владик. На последнем прогоне пьесы ничего такого не было. Был почти Гамлет, просто в дурацком антураже.

Видимо, в ночь перед спектаклем нашему гению окончательно моча в голову ударила, и он переделал сценарий. Только меня предупредить забыл!

Ладно, хочешь импровизацию — ты ее получишь…

— Кто здесь? Где он, моя любовь?!— восклицаю трагическим голосом в темноту.

На самом деле, я даже не понимаю, где зрительские ряды. Голова странно тяжелая, а уши слышат звуки, которых здесь не должно быть: шорохи под ногами, треск, словно где-то горят факелы. Еще запахи — сырости и какой-то тухлятины…

От держащих меня под руки мужчин тоже пахнет странно: лошадиным навозом, сыромятной кожей и давно немытым телом. Что за актеров нанимает Владик для своих «шедевров», что они мылом пользоваться не умеют?

— Где мой возлюбленный?! Что вы молчите, жестокие тираны?! — снова выкрикиваю с пафосом, потому что отвечать мне никто не собирается. Онемели всем актерским составом?

Пытаюсь остановиться, но меня грубо дергают, заставляя двигаться вперед.

— Куда ведете вы меня, о, изверги! — теперь я уже откровенно ору, потому что сквозь туман в голове начинает пробиваться паника. Что происходит?

В этот момент мы останавливаемся. В голове у меня становится почти ясно, глаза тоже начинают видеть, потому что медленно загорается свет. Правда, какой-то тусклый и мерцающий, словно… точно, свет от факелов!

Кручу головой по сторонам и невольно чувствую восхищение: ну, Владик, ничего себе антураж создал!

Сцена преобразилась до неузнаваемости, превратившись в мрачный не то склеп, не то ритуальный зал. Каменные стены, земляной пол. Углы помещения тонут в темноте, а в центре стоит… кровать?

Так, импровизация продолжается! Кто у нас там может лежать в соответствии с режиссерским замыслом? Полоний, Лаэрт или вообще бедный Йорик?

— Как твое имя, девочка? — звучит тот же задыхающийся голос, что я уже слышала.

Хочу сказать, что Офелия, но неожиданно для себя произношу:

— Аделаида! Звезда Аделаида… но ты можешь звать меня Офелией.

Сиплый смех, перешедший в надрывный кашель, и голос хрипло командует:

— Подойди.

Стою, отчего-то не решаясь сдвинуться с места, пока меня опять не толкают в спину. По инерции делаю несколько шагов и вдруг спотыкаюсь. Лечу лицом вперед и падаю ровно у изголовья кровати.

Шиплю от боли в отбитых коленях, поднимаю голову и встречаюсь глазами с лежащим на кровати мужчиной. Вскрикиваю от ужаса, потому что это не актер. Это тот… тот мужчина из зеркала!

Дикими глазами оглядываюсь вокруг себя и понимаю, что мы не на сцене! Эта комната — не декорации! Она настоящая, а лежащий на кровати мужчина собирается что-то сделать со мной!

Кричу и пытаюсь отползти от кровати, но за спиной у меня вырастает темная фигура. Плечи больно сжимают грубые руки, не давая мне сдвинуться.

— Алтарь! Живо! — хрипит мужчина на кровати.

— Руку! — переводит на меня злой взгляд, когда ему подносят круглый камень размером с волейбольный мяч. Краем помутившегося от страха сознания замечаю выгравированные на нем странные, мерцающие алым знаки.

Держащий меня мужчина наклоняется и затянутыми в перчатку пальцами сдавливает запястье.

Я снова начинаю кричать. Дергаюсь и пытаюсь вырваться руку из захвата. Пинаю держащего меня мужчину, радуясь, что на ногах не туфельки, а тяжелые солдатские ботинки — еще одна авангардная задумка Владика, за которую я сейчас благодарна.

— Да стукни ты ее! — хрипит тот, на постели, и в ту же секунду в голову мне врезается снаряд.

Ба-бах! Внутри черепа взрыв, и я очень явственно вижу летящие из моих глаз искры. Тупо рассматриваю их, удивляясь, какие они яркие. Затем резкая боль в запястье, и сквозь свое шипение и звон в ушах слышу голос мужчины из зеркала:

— Называю тебя, Аделаида Звезда, своей женой. Отныне ты Аделаида эр Счастхар… и после моей смерти ты… — мужчина страшно закашливается и замолкает.

Кто-то тревожно восклицает:

— Скорее, мой лорд! Призывайте клятву, пока не испарилась ее кровь…

Голоса сливаются в невнятное бормотание. Звон в голове усиливается, превращаясь в набат. Искры перед глазами собираются в пламя, и сквозь творящийся кошмар прорывается восклицание:

— Успел!

Другой голос после паузы добавляет:

— И помер!

Меня подцепляют за подмышки, тянут вверх:

— Вставайте, мадам, и надевайте вдовьи одежды — ваш муж умер.

Генерал Ардар эр Драгхар

— Ну что? Что сказал наш прекрасный король Пакрисий? Как отреагировал, узнав, что ты не женишься на его доченьке? — Седрик растягивает в ухмылке широкий рот, но в черных глазах мелькает тщательно скрываемое беспокойство.

Соскакивает с подоконника, где сидел, дожидаясь, пока я выйду из аудиенц-зала. Чуть не вприпрыжку бежит за мной, заглядывая то в мое лицо, то в декольте придворных дам, приседающих передо мною в реверансах.

— Я не сказал ему, что не женюсь. Я сообщил, что возникли трудности.

— Не придирайся к словам, мой славный генерал. Я сгораю от волнения. Рассказывай, умоляю! — Седрик картинно прикладывает руку к сердцу.

— Тебе дословно или достаточно передать общий смысл?

— Думаю, второе. Все равно, с твоей способностью мгновенно забывать несущественное, дословно ты ничего не воспроизведешь. Только все переврешь и запутаешь меня.

— Когда такое было, чтобы я забывал? Приведи пример.

— Да, пожалуйста! С тобой только что поздоровалась графиня Лупская. Готов спорить на новенькую сбрую своего коня, что ты даже ее лицо не вспомнил, не то что имя!

— Это ты про блондинку в голубом, которая только что прошла мимо?

— Неужели ты ее заметил? — Седрик закатывает глаза к лепному потолку коридора. — Чудо!

— Заметил. Только зачем мне ее имя или лицо? — пожимаю плечами. — Мне достаточно помнить, что у нее кривые ноги и вялая грудь, чтобы больше не отвечать на ее приветствия. Еще у нее муж, равнодушный к похождениям жены, и она жеманно хихикает, когда ставишь ее в новую позу. Так что я прекрасно помню все, что мне нужно.

— Вялая грудь… — с сожалением тянет Седрик, глядя вслед вышеупомянутой даме. — Какое разочарование! А посмотришь на ее декольте и кажется — ого, какие арбузики! Крепенькие, крупненькие… как они это делают, а? Так ловко вводят в заблуждение… — оруженосец надолго замолкает. Видимо, пытается осознать размеры женского коварства в общем, и графини Лупской в частности.

Пользуясь передышкой в его болтовне, обдумываю, с чего начать поиски этой самой Аделаиды. Ну что за имя?! Я бы так и домашнюю виверну не назвал, а тут женщина…

Наверняка, убогая, которую Люстин эр Счастхар подобрал в какой-нибудь Прорвой забытой глуши. Не помню, чтобы у него хоть раз в любовницах были нормальные женщины. Главное, где ее сейчас искать, эту… тьфу, Аделаиду?

— Так что сказал наш прекрасный Пакрисий? И какие выводы ты сделал из вашей беседы? — Седрик, похоже, пережил свое разочарование в женщинах и снова готов совать свой лисий нос во все щели.

— Давай, я перескажу дословно? А ты сам сделаешь нужные выводы?

Сворачиваю в коридор, ведущий в малое крыло замка, где всегда размещаюсь, когда живу в столице. Седрик, пропустивший этот момент, успевает уйти метров на тридцать вперед. Лишь за следующим поворотом обнаружив, что рядом с ним никого, спохватывается и догоняет меня.

— Так вот, — говорю, чуть усмехаясь на его обиженно выпяченную губу, — королем сказано было следующее: «Я услышал тебя, эр Драгхар. Но это не значит, что понял и принял твой поступок».

— Ну, это ожидаемо. Его любимые слова, — Седрик глубокомысленно кивает. — Что дальше?

— Дальше мой ответ: «Я понимаю, мой король», — и легкий наклон головы, обозначающий положенную почтительность.

— Красавчик! Не зря я старался! Все-таки научил тебя правильные чувства демонстрировать! — восхищается Седрик. — А дальше?

— А дальше все, что ты вчера предполагал. Обещание отобрать мои земли, дома и деньги. Запереть Оливию в монастыре…

— Я же говорил, что он протянет руки к нашему нежному цветочку! — возмущенно перебивает меня Седрик. — Ну а потом?

— Потом, у меня есть три месяца, чтобы найти эту бабу и развестись с ней…

— А развестись с ней невозможно, потому что брак магический! — перебивает меня гнусавый голос. Из-за колонны выступает высокая, тощая фигура, облаченная во все черное. Первый советник Его Величества, барон Маскис Пренчир.

— Ты что-то хотел, Пренчир? Или просто вылез мне под ноги из подвала, где общался со своими хвостатыми, пищащими, вонючими родственниками? — спрашиваю, на миг приостановившись.

— Хотел сказать, что лучше для тебя сразу отказаться от брака с Анастеей! — советник оскаливается в подобии улыбки, становясь еще больше похожим на крысу. — Она не для тебя, генерал Чудовище!

— Все сказал?! — спрашиваю, глядя в его отвратительные глаза: один огромный, навыкате, голубого цвета, второй черный, похожий на сушеный чернослив. Так причудливо в нем соединилась темная магия матери и воздушная — отца.

— Не все. Обещаю, что за это я уговорю Его Величество не трогать твою сестру. И даже оставить ей домик где-нибудь в глуши, чтобы она там жила, пока ты будешь подыхать на границе с Прорвой.

Поднимаю руку и тяну к горлу советника. Он бледнеет, пытается отступить, но натыкается на успевшего зайти ему за спину Седрика.

— Ты не посмеешь! — вскрикивает Пренчир, сверкая глазами. Поднимает руку, пытаясь сплести какое-то заклинание, и не успевает: моя рука уже сжимает его шею.

Медленно давлю, наблюдая, как наливается синевой его бледное лицо. Когда оно становится совсем черным, отпускаю.

Уродец падает на плиточный пол и корчится, хрипя и кашляя. Отдышавшись, кое-как встает, держась за стену, поднимает на меня ненавидящие глаза. Шипит:

— Анастея моя! Ты все равно сдохнешь, Чудовище! Я прослежу, чтобы это произошло, будь уверен.

— Проследи лучше, чтобы поскорее заменить штаны: от них начало ужасно вонять, — хмыкаю и иду дальше.

— Э-эх, мой славный генерал! Не живется тебе спокойно! — ноет Седрик у меня за спиной, пока мы минуем один за другим коридоры дворца. — Мало у нас врагов, так ты еще Первого Советника в этот список добавил!

— Советник и не выходил из него с момента, когда король решил отдать Анастею не ему, а мне.

Седрик не отвечает, но продолжает вздыхать и что-то бубнить себе под нос.

— Да что ты там бухтишь? — не выдержав, останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Оруженосец хмыкает:

— Размышляю, мой генерал. Всю голову сломал, гадая, почему наш добрый король не выполнил просьбу своего любимца? Весь двор знает, что Пренчир давно облизывается на сладкие булочки твоей невесты. Точно известно, что он не раз просил Его Величество отдать девушку в жены ему, а не тебе, Чудовище эр Драгхар.

Но ее впихивают тебе, да еще так настойчиво. Чувствую, ждут тебя в браке с ней неприятности! Может, ну ее, в Прорву, эту дочку короля? Съездим, посмотрим на ту Аделаиду: вдруг она тебе приглянется. А королю скажем, что не получилось развестись…

— Мне приглянется подстилка Люстина эр Счастхара? Ты сам-то веришь в то, что болтаешь? — рявкаю я.

Седрик тяжело вздыхает и чешет в затылке.:

— Слушай, Ардар, а вдруг она милая девушка? Бывают ведь чудеса на этом свете? Я вот в них верю...

— Эта вера однажды погубит тебя, Седрик, — усмехаюсь и толкаю дверь в свои покои. — Хватит болтать. Надо пообедать, а то живот уже к позвоночнику прилип. Да хорошенько подумать, где искать эту фуллову бабу, что навесил на меня поганец Люстин.

Аделаида

— Мадам… мадам! — зовет меня тоненький голосок. Я с трудом разлепляю веки и ойкаю: надо мной склонилось черное, словно у трубочиста, лицо.

Сверкают белоснежные, в два ряда, остренькие зубки, и голосок снова пищит:

— Мадам! Вы проснулись?

Я сажусь, опираюсь на спинку кровати и принимаюсь разглядывать диковинное существо.

Оно... в общем, черненькое. Полностью, от макушки до обутых в тряпичные тапочки ступней. Похоже на человека, да… две руки. Ноги тоже две, но…

— Ты кто? — спрашиваю осторожно.

— Тинка, ваша служанка.

Ага, значит, это девочка. Я продолжаю рассматривать долговязую фигуру с двумя парами… хм, локтей на длинных и тонких верхних конечностях. Ноги, к счастью, у существа обычные одноколенные, хотя тоже чрезвычайно длинные и тонкие.

Еще у этого создания круглое лицо, короткие курчавые волосы и длинный, печальный нос. Про рот с двумя рядами верхних и двумя рядами нижних зубов я уже говорила, кажется…

Зато глаза: просто, вау! Огромные, с ярко-фиолетовой радужкой и длиннющими ресницами. Вполне человеческие глаза, не считая цвета.

Одето существо в серенькую до колен и без рукавов тунику, перепоясанную почему-то скрученной толстой веревкой.

— Ты кто? — снова спрашиваю я.

— Тинка, ваша служанка, — удивительное создание складывает на груди двухлоктевые ручки. Переплетает очень длинные, тонкие пальцы и начинает улыбаться еще шире и радостнее. Ох, мать честная, кажется, у нее там и третий ряд зубов имеется!

— Тинка и служанка, это я поняла. Я имею в виду, кто ты по… расе, или… национальности? — я даже не знаю, как сформулировать вопрос. — Ты же не человек?

— Нет, мадам, что вы, что вы! Я же тинка!

— Тинка? Что это?

— Вы разве не знаете, мадам? — удивляется существо. — Тинки. Замковые...

— Я не местная, — пришлось признаваться. — Что значит «замковые»?

Девочка хлопает себя по лбу черной лапкой.

— Ох, бестолковая я! Забыла, что вы к нам порталом пришли, мадам. Тинки — это слуги в замке господина, а теперь вашем. Сущность такая. Всю работу делаем: еду готовим, убираем, стираем, камины чистим. А я вашей личной служанкой назначена, — девочка горделиво выпрямляется.

«Порталом, значит, прибыла… а замок был господина, но теперь мой...» —прикрываю глаза, вспоминая, что со мной случилось, когда я вышла на сцену в дурацком спектакле Владика...

... Ослепительная вспышка, потом темнота. Тяжесть и муть в голове. Какое-то подземелье с факелами на стенах и земляным полом. Кровать в центре, на ней мужчина из зеркала. Шар с алыми знаками...

Затем удар по голове, после которого я окончательно перестаю соображать... боль в руке, невнятное бормотание мужских голосов. После мне говорят, что я теперь вдова, и велят надевать траурное платье…

Открываю глаза и начинаю оглядываться. Сейчас я в спальне. Большая, светлая комната с кроватью в центре. Стены затянуты нежно-голубой, расшитой мелким цветочками тканью. На полу ковер в тон стенам, по виду шелковый. Кремового цвета изящная мебель: парочка стульев возле кровати, кресло рядом с облицованным плиткой камином. У стены полукруглый консольные столик с массивной вазой на столешнице.

Из прикрытых легкими занавесками высоких окон с улицы льется сочное, яркое солнце. По каменным плитам пола и ковру весело, словно играя в догонялки, прыгают его золотые лучи. Кровать, на которой я лежу, широкая, комфортная, застелена пахнущим вербеной шелковым бельем.

Неплохая комнатка. Только я совершенно не помню, как здесь очутилась. И сколько я спала, интересно?

Снова перевожу взгляд на преданно глядящее на меня черненькое создание.

— Значит, ты тинка, и ты замковая. Имя у тебя есть?

— Да. Тинка.

— Подожди, ты сказала, что тинки — это существа, которые работают в замке.

— Да.

— А имя? Лично тебя как зовут?

— Тинка.

— Нет, так дело не пойдет, — я с досадой выдыхаю. — Это не имя, это… национальность. Сколько вас работает в замке?

Волшебное создание поднимает глаза к потолку и принимается молча шевелить губами. Потом уверенно заявляет:

— Сорок семь.

— Ну вот! И как вас различают? Как понять, какой тинка делает ту или иную работу? Например, как разобраться, кто стрижет кусты в парке? — надеюсь, тут есть парк.

— Так это просто! Кусты стрижет тинка, который стрижет кусты.

— Железная логика. А суп варит тинка, которая варит суп, да?

— Да! Мадам такая умная! — восхищается девочка.

— А ты тинка, которая служит мадам? — я продолжаю доставать неземное создание.

— Да, господин Варбрель назначил меня тинкой мадам, — девочка снова сияет радостной улыбкой.

— Кто такой господин Варбрель?

— Это я, — звучит от двери тяжелый мужской голос, и в комнату без стука заходит огромного роста, широкоплечий, затянутый в кожаные доспехи, мужчина.

— Брысь, — цыкает он на черненькую тинку и, тяжело ступая, идет к моей кровати.

Тинка тоненько взвизгивает. Бледнеет, если так можно сказать про абсолютно черное существо, и начинает быстро пятиться к двери. Я не успеваю и глазом моргнуть, как девочку сдувает из комнаты.

Проводив ее взглядом, мужчина поворачивается ко мне. Кладет ладонь на рукоять длинного меча у себя на боку и медленным движением вынимает его из ножен. Держа оружие в руке, неспешно идет ко мне.

Я впиваюсь побелевшими пальцами в край одеяла и зажмуриваюсь: «Ну, все, Аделаида, закатилась твоя звезда. Сейчас тебя будут убивать…»

Но, подойдя к кровати, мужчина останавливается. Двумя руками берет меч за лезвие и вдруг опускается перед кроватью на одно колено. Склоняет голову и протягивает руки с мечом ко мне.

Четко выговаривая каждое слово, произносит:

— Аделаида Счастхар, я Варбрель, твой слуга… Ты можешь отдавать мне любые приказы, и я их исполню. Можешь отрубить мне голову, и я буду счастлив. Можешь пронзить этим мечом мое сердце, и это будет правильно, если таково твое желание. Мой меч — твой меч. Моя жизнь — твоя жизнь. Клянусь!

Повисает пауза. Я таращусь на мужчину, не понимая, что происходит, а он явно чего-то ждет от меня.

— А… можно я не буду ничего… пронзать? — мямлю я, наконец. Натягиваю повыше одеяло и с опаской смотрю на меч мужчины, все еще протянутый в мою сторону. Не нравится мне все это: и меч страшный, и мужчина выглядит опасным. И клятвы он раздает подозрительные.

Я перевожу взгляд на его лицо. Да, и лицо у него тоже подозрительное. Совершенно бесстрастное, словно каменное. Хотя, если присмотреться, черты у него красивые: тонкий, благородный нос с легкой горбинкой, узкие губы хорошей формы. Еще у мужчины широкие прямые плечи и мощная грудь, затянутая в украшенные серебряной чеканкой доспехи.

Да, привлекательный экземпляр. Но почему-то от него хочется поскорее отвести взгляд. Лучше, вообще, убежать.

Понять бы еще, кто он такой и что ему нужно от меня. А главное, что со мной произошло, и куда я попала?

— Воля госпожи — закон, — произносит мужчина, продолжая стоять на колене и протягивая мне свой меч.

Время идет, я молча смотрю на него, он все так же стоит, вытянув руки и склонив голову.

Интересно, чего он ждет? Может, мне нужно что-то сказать? Например, что я верю его обещанию и беру в свои вассалы? Потом потрогать его меч, как это делали короли в средневековье, принимая клятвы от рыцарей. Надо попробовать…

Сажусь на кровати поудобнее, тянусь к мечу, собираясь прикоснуться и сказать что-нибудь торжественное, в духе пьес про рыцарей. Но тут мою ладонь пронзает болью, словно цапнуло кусачее насекомое. Я дергаю руку к себе, и боль мгновенно исчезает.

Что такое?! Трясу кистью, осматриваю ее — вроде бы все в порядке, на коже никаких ран. Снова тянусь к мечу, но руку опять обжигает болью. Да такой острой, что я даже вскрикиваю.

Мужчина поднимает голову и упирается в меня черными глазами. Странные они у него. Сам он блондин, очень светлый, а глаза черные и какие-то… сморщенные, словно два сушеных чернослива. Ужасные глаза…

— Э-э-э, господин Варбрель, — начинаю я, баюкая руку, в которой продолжает пульсировать боль. — Простите, я не могу принять вашу клятву, потому что не знаю, чем мне это грозит. Но, уверена, мы с вами станем добрыми приятелями и без всяких обещаний с вашей стороны.

Мужчина медленно поднимается с колена, и его бесстрастное лицо искажается странной гримасой. Словно кто-то раз, и поменял красивое лицо на другое, злое и уродливое. Всего на мгновение, и тут же вернул маску спокойствия на место.

Варбрель медленным движением вкладывает свой меч в ножны и произносит тяжелым голосом:

— Вы пожалеете, что не приняли мою клятву, Аделаида Счастхар. — поворачивается и идет к двери.

— Постойте, Варбрель! — зову я. — Как я здесь очутилась? Для чего?! И почему вы называете меня… как там… Счастхар?!

Ответом мне служит звук закрывшейся двери и удаляющиеся гулкие шаги. Ну вот, поговорили, называется. Может, зря я не потрогала его меч?

Перевожу взгляд на свою ладонь, пульсация в которой начала утихать одновременно с хлопком закрывшейся двери. Внимательно ее рассматриваю и не вижу ничего необычного. Никаких ран или следов от укусов насекомых. Никаких порезов, могущих вызвать болезненные ощущения. Странное дело.

Кручу бабушкино колечко на безымянном пальце и решаю снять его — в этом пальце боль была самой сильной. Может, от кольца у меня появилась аллергия? Все-таки это дешевый сплав с непонятно какими добавками, кто знает, какую реакцию он может вызвать.

Тяну серебристый ободок с пальца, но он и не думает сдвинуться.

Я снова тяну, и опять безрезультатно! Колечко свободно крутится на пальце, но сниматься отказывается наотрез!

Я кручу кольцо и так, и эдак, но оно не желает сниматься. Вокруг пальца вращается совершенно свободно, хоть по часовой стрелке, хоть против. Но стоит потянуть его, чтобы снять, как кольцо намертво приклеивается к коже.

Уже и ногтями пытаюсь подцепить, и зубами тяну — результата ноль! Кольцо как будто сопротивляется моим усилиям. Мистика какая-то…

Устало опускаю руки и прикрываю глаза — надо успокоиться. Сейчас я передохну и придумаю, как мне его снять.

Раздавшийся справа от кровати шорох заставляет меня распахнуть глаза. Настороженно оглядываю комнату: кроме меня, никого нет. Однако шорох повторяется, и теперь я засекаю источник звука — консольный столик на гнутых ножках, стоящий у стены.

Пока я смотрю на него, кусок боковой поверхности подстолья дергается и начинает сам по себе медленно выдвигаться вперед. На пять сантиметров, на десять, и тут…

Из образовавшейся темной щели на меня смотрят два глаза. Больших, красивых, фиолетового цвета. Обрамляющие их длинные ресницы хлопнают раз, другой, и тонкий голосок шепчет:

— Мадам одна? Господин Варбрель ушел?

Ошарашенная, я с трудом киваю — что-то сказать у меня просто не получается.

После моего кивка фиолетовые глаза начинают радостно сиять, панель еще чуть-чуть выдвигается вперед, и из щели лезет...

Сначала, вытянувшись и сплющившись, вылезает черненькая курчавая голова. Затем тонкая рука с двумя локотками. Следом вторая ручка. Потом туловище в серенькой тунике…

Пока я хлопаю глазами, из ящика на пол вытекает вся целиком моя тинка. Встает на тоненькие ножки в тряпичных тапочках и как ни в чем не бывало пищит:

— Тинка, которая готовит мадам обед, спрашивает, можно ли подавать мадам обед?

Я открываю рот и… начинаю ругаться. Матом!

Вообще, я не матерюсь. Вот совсем — не приучена, да и не умею. Думала, что не умею.

Но сейчас эти некрасивые слова сами льются из меня. Много и разные. На букву «б« и на букву «п». А уж на ту самую «х» я выдаю не меньше пяти штук, в таком шоке от увиденного нахожусь…

Все это время тинка внимательно меня слушает, и с каждым моим словом в глазах у нее все сильнее разгорается восторг.

Когда я замолкаю, девочка складывает ручки на груди и с придыханием спрашивает:

— Это магические заклинания из мира мадам, да? Такие красивые слова! Мадам расскажет, что это за колдовство? Защитное, сотворяющее, смертоносное, оживляющее? А может, портальная магия? Или магия призыва?

— Все сразу… — кое-как выдавливаю из себя. — И сотворяющее, и оживляющее, и портальное: так послать можно, что потом с собаками не найдут. Ну, и защитное, при необходимости…

Я замолкаю, переводя взгляд то на тинку, то на узенькое подстолье консоли, пытаясь сопоставить их размеры.

— Почему ты оттуда вылезла?.. Ты же в дверь вышла. Как, вообще, ты там поместилась?! — я тыкаю пальцем в консоль, где боковая панель уже задвинулась, и столик стоит как ни в чем не бывало. Словно это не из него сейчас вылезла целая тинка!

— Тинки всегда выходят через дверь, а заходят, как получится, — лучась счастьем, отвечает волшебное существо.

— А… а через дверь вы не заходите?

Черненькое существо отрицательно мотает головой.

— Тинки не могут заходить через дверь. Только выходить.

— Не получается? — оторопело интересуюсь я.

— Не положено, — она огорченно вздыхает.

— А-а-а! — тяну я многозначительно, словно мне сразу все стало понятно.

Ну, не положено и все, что такого-то? У нас, вон, нельзя на красный свет дорогу переходить и пальцы в розетку совать. У них заходить в двери не рзрешается. В каждой избушке свои погремушки, как говорится.

— Тинка, которая готовит для мадам обед, спрашивает, можно ли подавать мадам обед? — повторяет девочка свой вопрос.

— Подавайте, — вздыхаю я. — Раз завтрак пропустила, нужно пообедать. И вообще, пора вставать и разбираться, куда и зачем меня занесло. И кто со мной это сделал.

Тинка лучезарно улыбается и идет было к двери. Но в какой-то момент останавливается и, глядя на меня бесхитростными глазами, пищит:

— Мадам хорошо сделала, что не приняла клятву господина Варбреля. Она убила бы мадам…

Из такого (примерно) столика вылезла наша тинка

— Что?! — ахаю я. — Как… как убила?! С чего ты это взяла?

— Я слышала, как другие тинки об этом говорили.

— Ты обманываешь меня? Или специально пугаешь?

— Что вы, мадам! — тинка удивленно хлопает ресницами. — Тинка мадам не может обманывать мадам. Пугать тоже не может.

— А ну-ка, рассказывай! — требую я.

Тинка переступает тонкими ножками, сжимает пальчики в кулачки и начинает торопливо бормотать:

— Я еще маленькая была и плохо помню, как умерла предыдущая мадам. Но другие тинки об этом много говорили, а я слушала. Они говорили, что предыдущая мадам приняла клятву господина Варбреля и скоро умерла.

— Как скоро? — я сглатываю сухой комок в горле.

— Совсем скоро. Месяц или немного больше. Магию смерти трудно пережить.

Я снова закрываю глаза: не хочу здесь оставаться! Верните меня обратно!

— А до этого умерла самая первая мадам, очень давно, я только родилась, — продолжает «добивать» меня девочка. — Но вы не умрете, и тинка очень рада этому!

Девочка снова умильно на меня смотрит и, пока я прихожу в себя, исчезает за дверью. Я сползаю головой на подушку и лежу, таращась в покрытый лепниной потолок.

Вот это я попала! В замок Синей Бороды, похоже — две мадам до меня померли, если тинка не сочиняет.

Зажмуриваюсь, в дурацкой надежде, что когда открою глаза, то увижу свою гримерку или сцену, на которой должна играть Офелию. Вдруг все это мои галлюцинации? Хотя откуда бы им взяться? Как сказала тинка, я пришла к ним порталом. Значит, все это реальность…

— Тук-тук, мадам. Обед пожаловал! — звучит женский голос, и дверь комнаты распахивается.

На пороге стоит дородная женщина с подносом в руках.

— Я могу зайти, мадам?

— Да… заходите, пожалуйста, — я сажусь и смотрю на женщину.

Обычную женщину средних лет. С обычными, однолоктевыми руками и полненькими ногами. Носом-пуговкой на круглом румяном лице и широко улыбающимся ртом с нормальным количеством зубов!

— Вы человек? — спрашиваю осторожно, пока она идет к кровати.

— Да, мадам, — женщина кивает, аккуратно устраивая передо мной поднос на ножках, заставленный тарелками.

— Приятного аппетита, мадам, — желает мне и поворачивается к выходу.

— Постойте! Я думала, в замке только тинки служат… — останавливаю я женщину.

— Люди тоже есть, надо ведь, кому-то еду разносить по комнатам. Или вдруг еще что занести потребуется: мебель там, или ковер какой. Грязное белье в прачечную доставить, продукты на кухню. Тинки ведь не могут войти через дверь…

— Да, это большое неудобство, — соглашаюсь.

Женщина добродушно улыбается и теребит конец веревки, подпоясывающий ее тунику. Туника у нее не серая, как у тинки, а синяя, но веревка по виду такая же. Тут еще не придумали нормальные пояса и ремни?

— Как вас зовут? Вы всегда будете приносить мне еду?

— Меня зовут Маана, мадам. Я буду приносить вам только обеды. На завтрак и ужин вы будете выходить в столовую, так господин Варбрель распорядился, — охотно отвечает женщина.

— Расскажите, кто он, этот Варбрель?

Маана на мой вопрос бледнеет, опускает глаза и, пробормотав: «Простите, мадам, меня будут ругать, если я задержусь у вас», — выскакивает из комнаты.

Я провожаю ее взглядом и задумываюсь: «Похоже, его все тут боятся, этого типа с мечом, клятвами и неприятными глазами. Надо выяснить про него побольше и держать с ним ухо востро. И срочно разобраться, с какой целью я здесь очутилась — пришла порталом, как сказала тинка».

Пока я размышляю, незаметно съедаю почти всю еду с тарелок: похожую на кукурузную кашу с какими-то кисло-сладкими ягодами, нарезку из нескольких видов сладковатых сыров. Еще съедаю чашку йогурта, тоже сладкого. Пирожок с начинкой из ягод запиваю сладким напитком, по вкусу что-то среднее между цикорием и какао.

Вкусный обед, хотя больше похож на завтрак, на мой взгляд. И очень сладкий — надо будет попросить у тинки, которая «готовит обед мадам» класть в еду поменьше сахара.

У окна раздается шуршание и из-за шторы вытекает моя тинка. Надо бы ей имя дать, а то ерунда какая-то: «тинка, которая служит мадам»!

— Мадам желает принять ванну? — девочка забирает у меня поднос с пустыми тарелками и ставит на злополучную консоль, так перепугавшую меня недавно.

— Ванну желаю, — соглашаюсь я и поднимаюсь с кровати. — Еще в туалет бы сходить. Куда идти?

— Сюда, мадам, — тинка толкает неприметную дверь в стене. Спокойно проходит в образовавшийся проем и оттуда пищит:

— Одну минуту, мадам. Я открою воду в ванне и вернусь помочь вам снять ночную сорочку.

Интересно, а кто помог мне ее надеть, эту сорочку, пока я была без сознания?

— Давайте, мадам, помогу вам раздеться, — девочка снова появляется в спальне и тянется к моему бело-розовому одеянию до пят.

— Подожди, милая, — останавливаю ее. — Ты ведь сейчас зашла в спальню. А перед этим зашла в ванную! Что же ты говоришь, что тинки не могут этого делать?

Девочка распахивает на меня фиолетовые глазищи и изумлено произносит:

— Что вы, мадам! Я не зашла в спальню — я вышла из ванной.

— А-а-а! — тяну я с умным видом. — Тогда, конечно, понятно! Выйти из ванной в спальню, это совсем не то же самое, что зайти в спальню из ванной. Это совсем-совсем другое!

— Мадам такая умная! — совершенно искренне восхищается девочка и чуть в ладоши не хлопает от радости.

Так, надо срочно помыться, одеться и отправляться на разведку: разбираться с местными реалиями, где с «зайти» и «выйти» какая-то белиберда происходит, и все носят толстые веревки на поясе. А еще мадамы регулярно помирают.

Только сначала дам тинке имя.

— Послушай, как тебя мама в детстве называла? — обращаюсь я к девочке. — У тебя ведь есть мама?

Сверкают белоснежные многорядные зубки:

— Конечно, мадам, у меня очень добрая и красивая мама. Это она готовит вам обед. Вкусно ведь было?

Я киваю, что да, вкусно. И очень сладко...

— Мама звала меня «тинка — бусинка», — произносит девочка счастливым голоском.

Бусинка? Ну, нет, у нас так комнатных собачек называют.

— Послушай, я хочу дать тебе имя. Твое собственное, личное имя. Поняла? Тебя будут звать…

Как же назвать девочку? Я внимательно рассматриваю ее. Черненькая, круглолицая, тоненькая и длинненькая. Еще добрая, судя по всему, несмотря на жуткие акульи зубы.

О, акула — Акулина! Может, так назвать?

Ну, нет, буду говорить «Акулина» и вздрагивать, вспоминая три ряда остро заточенных клыков. Не годится. У меня и так нервы натянуты до предела, не стоит добавлять себе раздражителей.

Так-с, тинка… Что в рифму идет? Тинка — Динка — Пинка — Полинка. Что еще? Тинка — резинка — картинка — корзинка — картонка — собачонка… Почти Маршак со своим детским стишком выходит. Все не то…

— Пятница! — торжественно объявляю преданно глядящей на меня девочке. — Ты будешь Пятницей.

То, что нужно! Тем более, я попала сюда аккурат в этот день недели, а девочка чем-то похожа на единственного друга Робинзона Крузо: черненькая, наивная, преданная…

— Пи-ят-ни-сся… — по слогам выговаривает незнакомое слово тинка. — Мадам хочет дать мне имя? Пиятнися?

— Да, Пятница. Это твое личное имя, — повторяю твердо. — Я тебе его дарю.

Некоторое время новоокрещенная Пятница стоит, хлопая на меня глазами. Потом вдруг закрывает лицо руками и, тоненько взвыв, кидается прочь из комнаты. Я остаюсь смотреть на захлопнувшуюся за ней дверь и с ужасом думаю, что сделала что-то плохое.

Вдруг нельзя тинкам давать имена? Что, если это убьет девочку? Или еще какой-то вред нанесет, а я полезла со своей инициативой, куда не просят!

Ой-ой! Натворила я дел, похоже!

Ноги вдруг становятся ватными. Колени подгибаются, и я шлепаюсь попой обратно на кровать. Несколько секунд сижу, ничего не видя перед собой, потом складываюсь пополам, утыкаюсь лицом в ладони и начинаю рыдать…

Не знаю, сколько я так сижу, проливая слезы. Плачу от переживаний за тинку, которой по неведению сделала что-то плохое. От страха за себя и свое непонятное положение. От ждущей меня неизвестности, которая страшит больше самого откровенного кошмара. В общем, от всего сразу.

— Мадам, — врывается в мои всхлипы тоненький голосок.

Я вскидываю голову и таращусь на стоящую передо мной тинку. Живую, здоровую и даже улыбающуюся. Одетую, почему-то, в красную тунику. Очень мятую, пыльную и местами дырявую, словно ее погрызла моль. Но зато алую, как закат над морем!

— Ты жива! — шепчу, выпрямляясь.

— Почему мадам плачет? — пугается тинка, заметив мое мокрое лицо. Присаживается передо мной на корточки и рассматривает меня своими фиолетовыми глазищами.

— Наверное, я зря дала тебе имя, да? — вздыхаю я, вытирая слезы. — У вас это нельзя? Я сделала тебе плохо?

— Мадам сделала тинку счастливой. Пиятнися — самая счастливая тинка в замке! — девочка улыбается еще шире и вдруг гладит меня по голове.

— Точно все в порядке? — недоверчиво переспрашиваю.

— В порядке! — девочка вскакивает на ноги и начинает кружиться передо мной. — Красивое платье у Пиятниси?

— Очень! Откуда такое?

— Это платье моей бабушки. У нее тоже было имя: Верьунчик, ее мадам так назвала! А теперь и у меня есть имя, поэтому я могу надеть красное платье, — девчонка вдруг шмыгает носом и падает передо мной на колени.

— Э, э, ты что?! — я хватаю ее за руки и пытаюсь поднять.

— Нет, мадам, тинка должна выразить свою благодарность! — верещит девочка, упираясь и распластываясь по полу.

— Да хватит тебе ковер протирать! Уже отблагодарила! Одно то, что ты жива и здорова, для меня счастье, Пятница! — я снова тяну ее с пола, и на этот раз она слушается. Поднимается на ноги, складывает ручки перед грудью и смотрит на меня с обожанием.

Я тоже смотрю и думаю о произошедшем. Значит, если тинке дать имя, то она может носить красное платье. Еще здесь уже была тинка с именем Верунчик... Похоже, я не первая попаданка в эти места. То есть, это была одна из двух предыдущих мадам. Тех, что померли…

В этом месте я ежусь от пробежавшего по спине неприятного озноба, а правую ладонь опять колет болью. И не зря колет: дверь комнаты с грохотом распахивается, и на пороге вырастает фигура с мечом в руках. Варбрель!

Выглядит он кошмарно: в черных глазах вспыхивают сине-зеленые, с желтым отливом всполохи, рот безобразно кривится. По лицу пробегают злые судороги, искажая его до неузнаваемости.

Мужчина молча шагает в комнату и, глядя только на тинку, идет в нашу сторону.

Пятница сдавленно ахает и начинает испуганно метаться из стороны в сторону, ища, куда сбежать. Потом принимается пятиться, глядя на приближающегося мужчину, как кролик на удава.

— Э-э, господин Варбрель, что вы делаете? — я пытаюсь загородить собой перепуганную девочку.

Не отводя взгляд от тинки, мужчина протягивает ко мне затянутую в перчатку руку. Мощный толчок в грудь, и я отлетаю в сторону, врезаюсь в стену и, потеряв равновесие, падаю на пол.

Сидя на полу, я держусь за ушибленное место. В ужасе смотрю, как мужская рука обхватывает тонкую черную шейку и начинает ее сжимать... Пятница судорожно дергается...

— Быстро снимай это платье, — бешено рычит мужчина.

— Нет, мадам дала мне имя! Я могу носить красное платье! — отчаянно сипит девочка.

Тонкие черные пальчики судорожно царапают по грубой коже перчатки, пытаясь оторвать от себя мужскую руку.

«Он ее убьет!» — мелькает у меня паническая мысль. Я кое-как, держась за стенку, встаю и хриплю:

— Убери от нее руки, Варбрель! — делаю шаг в его сторону, и тут мой взгляд падает на тяжелую вазу, стоящую на консоли.

Недолго думая, хватаю ее, прижимаю к груди и за спиной Варбреля карабкаюсь на кровать. Покрепче упираюсь ногами в матрас, поднимаю вазу обеими руками и с силой опускаю на мужской затылок.

«Хрусть!»  звучит очень громко и страшно.

Варбрель замирает. Рука, сжимавшая горло Пятницы безвольно падает, и мужчина начинает медленно-медленно поворачиваться ко мне. Я стою, прижав к груди руки, и с ужасом гляжу на его лицо, по которому с волос стекают красные струйки.

Мужская рука снова поднимается и тянется к моему горлу.

«Вот теперь тебе точно конец, звезда Аделаида!» — приходит в голову равнодушная мысль. В следующий момент руку обжигает болью, пальцы сами по себе сжимаются в кулак, и, размахнувшись, я бью мужчину в лицо.

Удар выходит, скажем прямо, так себе, слабенький. Но эффект вызывает потрясающий: мой кулак врезается в мужскую щеку точнехонько камешком бабушкиного кольца. Царапает по коже и...

От соприкосновения с кольцом кожа на щеке Варбреля словно взрывается. Будто по мрамору, по ней во все стороны начинают бежать толстые, извилистые трещины. Глаза Варбреля с яростью и ненавистью смотрят на меня, и я бью еще раз, теперь уже сознательно целясь в него кольцом.

— Ах ты, маленькая пришлая дрянь... — хрипит мужчина. — Ты еще пожалеешь, что сделала это. Теперь тебя ничто не спасет от чудовищ...

Черные глаза медленно закрываются, и тяжелое мужское тело обрушивается мне под ноги. Несколько раз дергается и затихает.

Разинув рот от ужаса, я смотрю, как застывает покрытое трещинами лицо, как прямо на глазах деревенеет лежащее на полу тело...

Как оно вдруг начинает менять очертания, становясь все меньше и меньше, словно ссыхаясь.

Когда от огромного мужчины остается лишь нечто черное и бесформенное, размером с большую куклу, оно вдруг вспыхивает. Ярчайшее пламя заставляет нас с надсадно кашляющей тинкой отскочить в сторону и закрыть лица руками от ужасающего жара.

Еще несколько мгновений, и на том месте, где только что лежало тело Варбреля, не остается ровным счетом ни-че-го. Даже пепла.

В наступившей после этого тишине громом раздается еле слышный хрип Пятницы:
— Мадам, вы убили господина колдуна.

— Ик! — произношу я. И еще раз. — Ик! Почему убила?! Он же просто испарился!

Оседаю на кровать и, продолжая икать от страха, таращусь на тинку.

— Что теперь со мной будет? Меня казнят за это? В тюрьму посадят?

— Ик! — хрипло икает Пятница. Шлепается попой на ковер, прямо среди осколков вазы, разбитой об голову Варбреля, и смотрит на меня тревожными глазами.

Так, мы сидим, глядя друг на друга и икая по очереди. С перепугу я даже забываю, что хотела в туалет. Хорошо, что мой мочевой пузырь об этом помнит и отвлекает меня от пессимистичных настроений.

— Мне надо в туалет! — я сползаю с кровати и иду в сторону санузла.

— Ой, вода! — ахает Пятница. Птичкой взлетает с ковра и несется в ванную, опередив меня.

Местный храм чистоты оказывается не слишком большим помещением с облицованными светлым камнем стенами. В центре стоит громоздкая каменная ванна, вдоль стен — несколько широких деревянных скамей, застеленных чистой тканью.

Пятница перекрывает льющуюся в ванну воду. Проверяет ее температуру и принимается задумчиво добавлять какие-то ароматные жидкости из кувшинчиков, стоящих на столике рядом.

— Мадам, забирайтесь в воду, пока не остыла. Полежите, расслабьтесь, а я тем временем приберусь в спальне. Потом вымою вас и сделаю массаж, — сипит, когда я выхожу из туалета. Да, похоже, горло ей этот урод знатно повредил.

— Пятница, что со мной будет за то, что я колдуна… того… убила? — снова спрашиваю я. От беспокойства меня все еще потряхивает: вот это я вляпалась! Только оказалась здесь и тут же убила человека!

Конечно, я защищала тинку и себя, но… кто знает, какие тут законы и правила. Да и докажи, попробуй, что это была самооборона!

Девочка выливает в воду жидкость из очередного кувшинчика и выпрямляется. Поворачивается ко мне и вдруг расплывается в широкой и довольной улыбке.

— Мадам… Какой колдун? Не было никакого колдуна! Кто видел, что он был в вашей комнате? Или, что вы что-то ему сделали? Кто?

— Но… ты, я сама...

— Я ничего не видела и ничего не знаю! — тинка вдруг становится очень серьезной. — Господин Варбрель часто исчезал из замка, потом возвращался. Затем снова куда-то исчезал, никто не знает куда.

— Вот и сейчас он, наверное, отправился по своим делам. Когда вернется, и вернется ли, никто не знает. Он ведь никому о своих планах не докладывает.

— Но… слуги в доме. Другие тинки…

— Мадам — хозяйка в замке. Как мадам скажет, так все и будут думать! Особенно тинки! — твердо произносит девочка.

— Ты д-думаешь? — спрашиваю неуверенно - мне все еще не по себе от произошедшего.

— Я точно знаю. Давайте помогу вам снять сорочку, мадам. Забирайтесь в воду и ни о чем не беспокойтесь: вы сделали то, что должны были сделать, и никак иначе, — очень уверенно и спокойно произносит Пятница.

Я с удивлением смотрю на нее. Сейчас девочка выглядит гораздо старше, чем полчаса назад, до того как Варбрель начал ее душить. Даже как будто ростом стала выше и приосанилась. Да и красная туника идет ей гораздо больше, чем серая… Только постирать ее надо и дырки заштопать. Еще веревку эту жуткую с талии убрать...

— Ни о чем не беспокойтесь, мадам, — повторяет Пятница и выходит из ванной.

«... сделала то, что должна была…» — лежа в горячей ароматной воде, я размышляю над словами тинки.

А ведь она права, я не могла обойтись с Варбрелем по-другому, не могла позволить ему задушить беспомощную девочку. Повторись эта ситуация, я бы поступила точно так же: прибила гада, и никакие муки совести меня бы не потревожили.

И раз так, то нечего беспокоиться. Тем более, колдун испарился, исчез, развеялся, и предъявить мне нечего. Как говорят у нас на Земле, нет тела — нет и дела.

Поэтому сейчас я моюсь, одеваюсь и иду знакомиться с окружающей обстановкой. Коли я здесь хозяйка, то и вести себя нужно соответственно: смело и решительно, с уверенностью в своих действиях.

Забыть про колдуна и направить силы на то, чтобы разобраться, с какой целью я здесь очутилась.

Так я строю планы и набираюсь смелости, пока в ванную не возвращается Пятница и между делом не сообщает мне:

— Мадам, через неделю заканчивается срок вашего траура. К вам начнут приезжать женихи и нужно приготовиться их встречать.

В это же время. Генерал Ардар эр Драгхар

Сегодня в таверне «У дядюшки Гремуя» не протолкнуться. Столы стоят плотнее, чем обычно, и за каждым кто-нибудь сидит. Кажется, даже на широких подоконниках и ступеньках, ведущих в винный погреб, разместились едоки с тарелками в руках.

Все разом решили отведать знаменитых пирожков с мясом и потрошками моны Эриссы?

— Господин генерал, соизвольте подождать одну минуточку, ваш столик уже готовят, — кидается ко мне с поклоном сам мон Гремуй.

В отличие от своей румяной, пышнотелой и улыбчивой супруги хозяин таверны был бледен до синевы и худ почти до состояния скелета. Длинный унылый нос и косящие глаза, вдобавок к худобе и синюшности, делали облик мужчины почти комичным и служили вечным предметом для шуток посетителей.

Эта занятная парочка, мона Эрисса и мон Гремуй Паггоди, уже лет тридцать владела таверной на перекрестке двух главных улиц столицы. Первый раз я зашел сюда еще курсантом военной академии. С тех пор, приезжая в город, почти не изменяю этому месту, всегда радующему своим меню.

Обвожу взглядом обеденный зал: удивительно, сколько знакомых физиономий. Обычно все эти пресыщенные, надменные лица встречаются мне в коридорах королевского дворца, но не здесь.

— Отчего у тебя такой ажиотаж, Гремуй?

— Так сегодня же день Изумруда! — отвечает довольный хозяин. — Здесь собрались желающие вступить в брак с достойным вдовцом или вдовицей.

Хмурю брови: кажется, я слышал про этот день.

Раз в шесть месяцев состоятельные вдовцы и вдовы на все королевство объявляют, что ищут нового супруга. Озвучивают размер имущества и дохода, показывают свой портрет и после ждут, когда явятся желающие сочетаться с ними браком.

Что-то вроде аукциона, только наоборот: дорогая вещь сама покупает себе владельца. Хотя, чаще всего, женщин на этот «аукцион» выставляют их опекуны — отцы, дядюшки, братья — не считаясь с желанием самой вдовицы. Иметь в семье незамужнюю женщину детородного возраста считается дурным тоном.

— При чем здесь твоя таверна? — интересуюсь, по-прежнему не понимая роли Гремуя в этом деле.

— В прошлом месяце я получил лицензию на установку у себя артефакта, передающего изображения. Теперь и я могу показывать картинки из управы по делам супружества, — хозяин таверны с удовольствием кивает на большой прямоугольник из драконьей слюды, прикрепленный высоко на стене.

— Раньше для того, чтобы увидеть «изумрудных» нужно было идти в городскую ратушу и смотреть на крошечном экранчике с ужасным звуком. Но сегодня увидеть товар... то есть, желающих вступить в брак изумрудных вдовцов и вдовиц можно прямо за столиками моей таверны. Я счастлив, что вы тоже пришли посмотреть, генерал эр Драгхар! — гордо надувает впалые щеки Гремуй.

— Я пришел поесть, а не выбирать себе лежалый, подержанный товар в жены, — рявкаю на трактирщика. — Займись лучше делом, чем болтать ерунду.

Тот испуганно втягивает голову в плечи и начинает лебезить, пытаясь погасить мой гнев:

— А вот и столик ваш готов: вымыт, застелен свежей скатертью и ждет вас, господин генерал. Ваш оруженосец тоже будет с вами?

— Да, накрывай на двоих, Седрик сейчас подойдет, — отвечаю недовольно.

Теперь уже злюсь на себя: накинулся на ни в чем не повинного трактирщика. Он не виноват, что у меня который день дурное настроение из-за этой девки Счастхара. Прошло три дня, как я узнал о ее существовании, но до сих пор не получается отыскать даже ее следа. Вот и сорвался на бедолагу Гремуя.

Иду к столу, небрежно кивая в ответ на приветствия придворных короля Пакрисия. Надо же, сколько их здесь собралось, не меньше четверти всего состава дворцовых лизоблюдов. И мужчин, и женщин...

Решили поправить свои дела женитьбой на богатой вдовице или браком с вдовцом? Неужели перестало хватать королевских подачек?

— А вот и я, мой славный дракончик. Ты уже заказал чудесных пирожков моны Эриссы? — не успел я сесть, как напротив меня на стул плюхается Седрик.

Растягивает в улыбке губы и дурашливо трясет головой:

— Наконец, поем нормальной еды. То, что подают на дворцовых обедах, могут есть только придворные дамы и их болонки. У мужчины моего темперамента все эти паштеты, муссы и кремы вызывают изжогу и непроходящую тоску в желудке.

— Есть новости про эту… Аделаиду? — останавливаю поток жалоб оруженосца на невыносимо трудную жизнь.

— Есть. Ее нигде нет. Ни в одном замке, доме или даже захудалом сарае, принадлежащем Люстину эр Счастхару, никто не слышал про женщину по имени, ах, А-де-лаи-и-ида! — поет Седрик дурацким голосом.

Под моим тяжелым взглядом мгновенно делается серьезным. Какое-то время крепкими белыми зубами жует свою тонкую нижнюю губу и задумчиво произносит:

— Только одно место осталось, где она может прятаться. Замок Рихнорр.

— Заколдованный замок в Проклятой Долине? Тот, что, словно дракон сокровищницу, много лет стережет маг смерти?

— Да не просто маг, а сам Варбрель! Бывший друг нашего прекрасного короля Пакрисия, советник его отца, а перед этим и его деда. Плюс сильнейший темный маг королевства. Да что там, королевства, всего нашего мира, — морщится Седрик.

— Как он оказался на службе у эр Счастхара? Маги смерти всегда предпочитали оставаться независимыми.

Седрик пожимает плечами:

— Кто же его знает. Известно только, что это произошло примерно в одно время: твоя стычка с Люстином Счастхаром и ссора Варбреля с королем Пакрисием, тогда еще принцем Пакрисием.

В этот момент нам с Седриком приносят еду, и разговор на время смолкает. Пока служанка расставляет тарелки и миски, раскладывает столовые приборы и разливает по стаканам напитки, я размышляю.

Рихнорр, завороженный замок в самой загадочной долине королевства. В месте, куда, находясь в здравом уме, не сунется ни один дракон, ни один маг, и тем более, ни один оборотень или человек. Да, и про замок рассказывают истории, одну ужасней другой, хотя никто точно не знает, что в нем творится на самом деле.

Значит, в это место Счастхар запрятал девку, с которой связал меня магическим нерасторжимым браком… эту фуллову Аделаиду…

Генерал Ардар эр Драгхар

— Значит, отправляемся туда, — произношу спокойно. Отпиваю большой глоток эля, чтобы забить появившийся на языке противный вкус. Ситуация мне совсем не нравится, и предстоящий визит в Долину тоже. Там я бывал дважды и надеялся никогда больше не возвращаться.

— У нас нет шансов вытащить ее оттуда, мой славный дракон. Даже если мы пройдем через проклятую долину, замок Рихнорр не откроет перед нами свои заколдованные двери, — вздыхает Седрик. Впивается зубами в пирожок с мясом и с блаженным видом зажмуривается.

— Вот это я понимаю, еда! — чавкает с набитым ртом.

Прожевав первый кусок и приоткрыв один глаз, возвещает:

— Да, не откроет… Если только твой бывший дружок не приготовил тебе подарочек. Ловушку, в которую попытается заманить тебя, мой славный генерал.

В этот момент взгляд Седрика упирается во что-то за моей спиной. Глаза его расширяются, а рот приоткрывается, являя моему взгляду недоеденный пирожок.

— Прожуй, не то подавишься, и опять спасай тебя, — советую ворчливо.

Седрик быстро глотает и продолжает смотреть на что-то позади меня.

— М-м-м, — мычит нечленораздельно и тычет длинным пальцем в ту сторону.

Неспешно поворачиваюсь, куда он показывает. Замечаю, что вся таверна, замерев, смотрит в ту же сторону. В почти полной тишине все глазеют на новый лицензионный артефакт мона Гремуя.

— И последний номер, которым завершается тысяча шестьсот седьмой День Изумруда в истории королевства Раггерран, — несется из него гулкий, точно грохот обвала, голос каменного тролля, главы королевской управы по делам браков.

На поверхности артефакта появляется длинный перечень каких-то названий и ряды цифр.

— Номер пять. Аделаида эр Счастхар, вдова Люстина эр Счастхара. Дата наступления вдовства: восьмой день месяца Красного Клевера текущего года. Заявка на брак подана Аделаидой эр Счастхар лично.

Перевожу взгляд на Седрика, в глазах которого читается изумление.

— Это что, твой бывший дружок Люстин помер? Интересно, почему новость об этом не гремит на все королевство?

— Очевидно, кто-то придерживает ее, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как под сердцем неожиданно отдает болью.

Значит, Люстин Счастхар мертв... Интересно, что с ним случилось? Наведенная болезнь? Ранение? Воздействие черной магии?

Ясно, что это неестественная смерть: драконы его мощи не уходят за облака такими молодыми. А его вдова тут же кинулась искать нового супруга…

— Ты смотри, и недели не прошло, как Люстин помер, а она снова замуж захотела, — бормочет Седрик, вторя моим мыслям. — Она что, не в курсе, что уже замужем за тобой, мой славный дракончик? Или все так и было задумано?

— От подстилки Счастхара ты ожидал чего-то другого? — усмехаюсь, развернувшись к артефакту, где продолжали сменять друг друга названия принадлежащих вдове поместий, замков и земель. Отдельной строкой шел перечень ее денежных доходов и описание сокровищницы эра Счастхара, теперь принадлежащей этой дряни.

— О, святое небо! — сипит кто-то с соседнего столика. — Какой лакомый кусочек. Я в деле!

— Портрет! Давай портрет этой Счастхар! — кричит кто-то задорно со ступенек винного погреба.

— Да! Картинку! — поддерживают его из другого угла. — А то вдруг она уродливей мерзкой жабы?!

— Ничего, такие богатства прикроют самое безобразное лицо и кривые ноги! За такие деньги можно потерпеть, даже если баба страшна как Прорва! — смеются в компании, сидящей прямо напротив артефакта. В ней я узнаю «цвет» королевского двора.  Развратники, прохиндеи и картежники. Любимцы короля Пакрисия. 

— Будто кто-то из них видел Прорву в лицо. Слизняки дворцовые, — зло цедит Седрик, услышавший эти слова. Сверкает на меня глазами и хлопает ладонью по столу:

— Кажется, я понял!.. Вот и твой подарочек от Счастхара, мой славный Ардар эр Драгхар. Он же и ловушка.

Генерал Ардар эр Драгхар

— Что ты имеешь в виду?

— Надо больше интересоваться светскими делами королевства, генерал Чудовище, а не только на окружающих жуть нагонять. Тогда будешь знать, что такое День Изумруда, и какие он несет за собой последствия! — цедит Седрик зловеще.

— Местонахождение вдовы Счастхар — замок Рихнорр в Проклятой Долине, — между тем произносит голос тролля.

На несколько секунд в таверне наступает тишина, затем кто-то обиженно восклицает:

— Ну, нет, так нечестно! Такой толстенький кошелечек, и в таком месте спрятали…

Договорить страдалец не успевает: из артефакта несется продолжение.

— Ровно через три дня от сего момента и ровно на три недели доступ к замку Рихнорр будет открыт для любого желающего туда войти.

После этих слов поднимается невообразимый шум: кто-то радостно свистит, кто-то улюлюкает. Трое придворных за столиком напротив артефакта многозначительно переглядываются, встают и торопливо идут к выходу.

— Портрет! Лицо нам ее покажи, тролль! — пьяно орет кто-то из дальнего угла.

— Пошли отсюда. Все важное мне уже известно, — поворачиваюсь к оруженосцу. Пока мы поднимаемся из-за стола, снова раздается голос тролля:

— Представляем портрет вдовицы Аделаиды эр Счастхар…

В зале наступает тишина. Глаза Седрика, глядящего на артефакт, вспыхивают странным блеском.

— Очешуеть! — бормочет он.

Поворачиваюсь, чтобы тоже взглянуть на эту Аделаиду. Но едва успеваю заметить нечто красное и размытое, как артефакт, жалобно взвизгнув, гаснет.

— Э-э! Трактирщик! Гремуй, чтоб тебя Прорва съела! Включи артефакт! — несутся со всех сторон недовольные крики.

Перепуганный трактирщик кидается к потемневшему прямоугольнику, начинает дуть на него, стучать по нему кулаком…

— Да, пойдем отсюда, больше ничего интересного не будет, — соглашается Седрик. — По дороге я попробую описать тебе размер задницы, в которую тебя решил отправить твой милый друг Люстин. Пусть небо его примет и обратно не выпустит! — добавляет злобно.

Выйдя из трактира, поворачиваю в сторону королевского дворца: перед отъездом надо проведать Анастею. Еще раз успокоить ее насчет свадьбы. Если удастся остаться наедине, то поцеловать ее нежные губы. Огладить упругую пышную грудь, стиснуть в ладонях ягодицы под платьем. Пойти чуть дальше, с удовольствием слушая, как тяжелеет ее дыхание и трепещет тело под моими руками.

Уверен, в брачной постели Анастея доставит мне удовольствие…

Чувствую, как от мыслей о женском теле неприятно заныли чресла, требуя освобождения от скопившегося за много дней напряжения. Фуллова баба Счастхара! Если бы не она, сейчас бы я наслаждался прелестями желанной жены, а не размышлял, как избавиться от навязанной!

Чтобы успокоиться, глубоко дышу. Втягиваю в себя запахи первых дней лета: прогретой солнцем булыжной мостовой, распускающихся розовых кустов в палисадниках, нежных духов юных дев, спешащих по своим важным девичьим делам...

Люблю это время — одуряющая жара еще не высушила все вокруг, но уже согрела воздух, выгнав из него зимнюю стылость. Ветерок, долетающий с ледяных вершин Синих Хребтов, успевает по дороге слегка прогреться, но все еще пахнет снегом и холодом. Занятное сочетание.

С удовольствием подставляю солнцу лицо. Чувствую, как горячие лучи скользят по коже, греют ее, ласкают. Проходятся по моим шрамам, словно пытаются их разгладить. Увы, даже им это не под силу…

Седрик молча идет рядом. Цепляется носками сапог за камни мостовой, как делает всегда, когда глубоко задумывается. На меня не смотрит, словно забыл о моем присутствии.

— Ну, так что там с этим Днем Изумруда и ловушками, которые он в себе несет? — разбиваю наше молчание. — По мне так все отлично складывается. Через три дня откроется дорога к замку, я отправлюсь туда и заберу эту девку. Оттащу ее в указанное жрецом место, разведусь и женюсь на Анастее. Все просто!

— Э-эх, мой славный генерал, — Седрик вздыхает. — Если мне не изменяет память, а она меня никогда не подводит, зайти в это время в замок ты можешь свободно. Выйти тоже, но… один! Вывести оттуда Аделаиду ты сможешь только с ее согласия.

— Ты хочешь сказать?..

— Ага, если она пошлет тебя в Прорву с твоим предложением отправиться на другой конец королевства, чтобы развестись, ты ничего не сможешь сделать. Замок не выпустит ее.

Некоторое время я размышляю над словами Седрика.

— Ладно, придумаю что-нибудь. Уговорю, запугаю... Да что угодно сделаю, но она согласится, никуда не денется. Что еще скажешь?

— То, мой славный генерал, что через три дня в замок ринется толпа, нет, армия женихов, один краше другого. Ты видел, сколько мужчин возбудилось на богатство вдовушки эр Счастхара в одной только таверне Гремуя? А теперь представь, сколько еще желающих поиметь его деньги появилось сегодня по всему королевству, — вздыхает Седрик.

— Чем они могут мне помешать?

— Тем, что она может мгновенно выбрать любого из них и сказать ему «да». Тогда она станет чужой женой, а Анастея будет навсегда потеряна для тебя, мой славный дракончик.

— Давай-ка с этого места подробнее, мой многомудрый лис, — рычу, чувствуя, как после слов Седрика в голове вспыхивает сигнал опасности. — Как это Аделаида может стать чьей-то женой, если она уже моя жена?

— О-о-о! А мне нравится это твое «моя жена»! — ехидничает Седрик, косясь на меня смеющимися глазами, но быстро возвращается к серьезному виду. — Ладно, шутки в сторону. Дело в том, что тут у нас возникает магически-правовая коллизия. Попросту говоря, противоречие. 

— Подробнее!

— По закону Дня Изумруда, кстати, подаренного нам вашими драконьими предками, мой генерал… — добавляет Седрик ехидно. — Так вот, «изумрудная» женщина, сказав «да» соискателю, автоматически становится его женой. При этом любые брачные узы, если они успели возникнуть ранее, аннулируются по Закону Изумруда. Тут главное — вовремя подать заявку в невесты, что твоя ловкая женушка Аделаида и успела проделать, мой славный генерал. 

— Это ведь решает все мои проблемы. Баба Счастхара скажет «да» кому-нибудь, кто явится в замок Рихнорр, и я свободен. Могу спокойно жениться на Анастее. Не понимаю, почему ты хмуришься, Седрик?

— Потому что у нас коллизия, как я уже говорил. Да, по закону ты перестаешь быть мужем Аделаиды, и она может смело идти в храм со своим новым избранником.

— Туда ей и дорога, — хмыкаю.

— Увы, друг мой. Это у нее все будет отлично с новым мужем и, может быть, десятком детишек, которых она ему родит. Но не у тебя, мой бедный генерал…

— Вот так, у Аделаиды все будет отлично, но не у тебя, мой генерал… — повторяет Седрик и надолго замолкает.

— Да говори ты! — рычу, устав ждать продолжения.

— Для тебя ничего не изменится, Ардар. Ты женат по праву клятвы крови, и никакой Закон Изумруда не может это отменить. Для магии эта Аделаида, пока жива, будет считаться твоей супругой. И когда ты придешь в храм с Анастеей, тебе снова откажут: ты уже женат на другой женщине! Ты попался, мой друг. 

— Что за ерунда?! — рявкаю. — С какой стати я женат, а эта Счастхарова девка не замужем? И вообще, как получилось, что она одновременно стала вдовой Люстина, моей женой по клятве и «изумрудной невестой»?

Седрик страдальчески вздыхает:

— Говорю же, коллизия. Она, и еще одна ма-аленькая неувязочка, в которую ты вляпался всеми своими лапами, мой дракончик.

— Рассказывай!

Седрик ухмыляется:

— Думаю, произошло следующее. Умирая, буквально на последнем издыхании, твой друг Люстин эр Счастхар призывает клятву крови. С ее помощью он обязывает тебя стать новым мужем для своей жены Аделаиды после того, как сам он уйдет за облака. Это первая часть.

Дальше, едва клятва произнесена и запущена в дело, Люстин умирает, и Аделаида делается вдовой. Это вторая часть.

Вот тут и начинается самое интересное… Дело в том, что между моментом призыва клятвы и моментом, когда она вступает в силу, проходит некоторое время. Немного, буквально несколько секунд. Пять, может, десять, не больше...

Но если за это время успеть овдоветь и следом подать заявку на «изумрудный брак», то вдовец или вдовица попадает под Закон Изумруда. Под закон, отменяющий все прочие брачные законы и клятвы.

Шустрая Аделаида за эти несколько секунд успевает проделать все это: овдоветь, подать заявку в невесты и попасть под юрисдикцию Закона Изумруда. Все, она свободная женщина — магия не может привязать ее к тебе, эр Драгхар.

Но на тебя, мой бедняжка-генерал, этот изумрудный закон не распространяется. А твоя клятва уже запущена, ТВОЯ клятва крови, дракон! Ее уже не отменишь. Относительно тебя она в любом случае вступает в действие.

Вот тут и случается она, та самая коллизия: Аделаида тебе жена, а ты ей никто. И если наша дамочка решит выйти замуж за другого мужчину, магия примет этот брак. Но если ты решишь жениться, то хвостик от морковки тебе, а не прекрасная Анастея с широкими бедрами!

Седрик замолкает, а меня буквально рвет на части от злости…

— Ты уверен, что все именно так, как ты говоришь? — цежу сквозь зубы.

— Абсолютно! Такое уже дважды было в нашей истории. Первым эту штуку провернул лет двести назад Шолих Браски. Это он сообразил, как можно обвести вокруг пальца клятву крови. Таким образом, он вырвал свою будущую жену из лап одного не очень хорошего дракона.

Известен еще один случай. Но подробностей я не знаю, поэтому и говорить о нем не буду. Ты третий, попавший в эту ловушку, мой славный генерал. Люстин эр Счастхар и эта Аделаида разыграли все как по нотам. Или это она сама такая ушлая, не знаю…

Седрик хлопает меня по плечу.

— Сочувствую, друг мой. Наш прекрасный король Пакрисий не простит тебе отказа от женитьбы на его дочке.

— Я женюсь на Анастее, — произношу спокойно. — Доберусь до замка Рихнорр раньше всех желающих туда попасть и тогда… или эта фуллова дрянь согласится на развод, или я стану вдовцом.

— Отличное решение, — с умным видом кивает Седрик. — Я про вторую часть твоего замечательного плана, если что. Одной Аделаидой на свете больше, одной меньше — кто их считает, правда ведь?

— Чистая правда, друг мой. Никто этих аделаид не будет пересчитывать, — язвлю в ответ. — Особенно таких хитросделанных мерзавок.