Попаданка - травница на службе Его Величества

— Забавно, я послал за лекарем, а мне доставили какого-то мальчишку-оборванца, — красивый молодой мужчина смотрел с пренебрежением на меня. — Где были глаза у этих олухов и разгильдяев?

— Вам никто не дал право меня оскорблять, — я, может, и не выгляжу сейчас как юная леди, но и не как мальчишка точно. А нечего было выдергивать меня, когда я грядки пропалывала с лекарственными травами. Что, я должна была лучшее платье надевать? Оно у меня вообще одно-единственное, так что приходится его беречь и не таскать почем зря. Поэтому старые штаны и рубаха — вот то, что на мне было надето. Лицо в пыли, потому что эти, как выразился красавчик, олухи изваляли меня в пыли, потому что не объяснили толком ничего, налетели, схватили и рта открыть не дали. На голове кепка, под которой удобно волосы прятать. Так что не мудрено, что меня приняли за парня.

— Я глава тайного отдела Его Величества и как хочу, так и буду с тобой разговаривать, мальчишка, — мужчина свел сердито брови к переносице и прищурился. Его взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Ну, раз так, то тогда хотя бы обращайтесь ко мне правильно, — и я сдернула с головы кепку, заодно протерев ею лицо. Какое же я получила внутреннее удовольствие от ошарашенного взгляда мужчины. Я практически ликовала, если бы не слова, сказанные им сразу же, когда он пришел в себя.

— Раздевайся! — скомандовал красавчик.

Тот самый красавчик.

— Ее надо выдать замуж, и поскорее,— именно эти слова заставили меня остановиться и замереть как вкопанной. Окна кабинета хозяйки воспитательного дома, ведущие в сад, открыты. Я же, по легенде, собирала цветы, чтобы обновить букеты в зале, где принимают официальных гостей. По факту же искала лечебные травы, чтобы пополнить свои запасы. Это было мое единственное развлечение в этом унылом месте.

— Да, она очень изменилась после того случая, — ответила старшая воспитательница, мадам Агнес.

— Вот и ты так говоришь, а я думала, мне показалось, — матушка Беатрис, суровая старуха, словно обрадовалась, что она не ошиблась в своем предположении. — Скоро поползут слухи, а это плохо отразится на нашем воспитательном доме.

Я сидела под окном, поджав к груди ноги, и прислушивалась к беседе, а на этом месте в их разговоре закатила глаза. Нашли о чем переживать. Сами девушками торгуют как товаром, а о слухах пекутся. Хотя в этом мире это нормально.

— Но не выдавать же ее насильно! Не познакомив прежде с женихом, — мадам Агнес хотя бы делает вид, что беспокоится об интересах девушек. Интересно, о ком они говорят. Хотя нехорошая догадка уже поселилась в душе, поэтому я навострила уши, чтобы не пропустить ни слова.

— Я не знаю, что она там им делает и говорит, но уже трое отказались от контракта на нее, — ворчит старуха.

— Младшие воспитательницы присутствуют при встречах, и там не происходило ничего вопиющего, — оправдывается женщина.

— Но они не слышат разговора, что она ведет с кандидатами, — замечает директриса.

— Да, вы правы, — растерянно соглашается мадам Агнес. — Думаете, она говорит какие-то глупости?

— Конечно! — старуха так хмыкнула, что я чуть не засмеялась в голос. Не трудно догадаться, о ком речь, если сопоставить факты. Правильно! Обо мне. Я и есть та, на чей счет сейчас совещаются две престарелые дамы. Зажимаю рот рукой, чтоб не выдать себя, так как меня душит смех. Они-то думают, я что-то сказала женихам, но нет, я им кое-что показала. От воспоминания меня отвлекает разговор, который становится еще интереснее.

— А что, если ее выдать замуж за какого-нибудь старика? У нас же есть такие кандидатуры? — старуха перебирает варианты.

— Но к чему такая спешка? — старшая воспитательница Агнес не так сильно хочет от меня избавиться, как хозяйка воспитательного дома. Ну правильно, мучает совесть, наверно. Я же вылечила ее внучку от ночных колик. Хотя это называется не вылечила, но женщина искренне в это верит. Какие же они необразованные. Вернее, образованные в своей женской сфере. Как вышивать, готовить или убирать, а еще петь и музицировать. Вот и все, чему учат девушек в этом доме.

— К тому, что сегодня приехал посланник из дома Арлаев, и я предложила ему Марлен, — старуха явно начинала злиться, а это не к добру. Чего доброго, реально продаст меня куда-нибудь в захолустье. Может, я перестаралась с отпугиванием женихов, но кто же знал.

— А он что? — осторожно интересуется старшая воспитательница.

— А он сказал, что достоинства этой девушки явно преувеличены. И если я буду настаивать с рекомендацией именно на этой кандидатке в жены, то он подумает, что наш воспитательный дом сдает свои позиции и не может уже воспитать достойных жен и невест для чиновника или аристократа! — мадам Беатрис была так возмущена, что даже закашлялась. — А еще он посоветовал ее отдать в ученицы кому-нибудь, а не в жены. Ты представляешь?

— Ужас, так и сказал? — мадам Агнес охала и ахала, лишь бы немного сместить акцент недовольства с меня на каком-то представителе дома Арлаев.

— Так и сказал, — судя по звуку, опытная Агнес сунула ей успокоительный отвар, что я приготовила для таких случаев. Мадам Беатрис славилась вспышками гнева и в эти моменты принимала очень импульсивные решения. А так как признать свое неправоту и вспыльчивость было ниже ее достоинства, то мадам Агнес очень часто приходилось их выполнять. Потому она и обратилась ко мне с просьбой дать средство, которое могло бы успокоить старуху. Я и приготовила обычное успокоительное на основе мяты, валерианы и пустырника. — А ты знаешь, — тон старухи стал каким-то задумчивым, — а может, он и прав. Проучу девчонку, раз она так замуж не хочет. И остальным будет наука. Не хочет жить в достатке и рожать детей, то пусть идет в услужение и работает не разгибая спины.

— Но к кому? — ужас в голосе мадам Агнес даже я ощутила.

— Да хотя бы к лекарю, что к нам приходит осматривать девочек. Он настолько стар, что девичьей чести Марлен ничего угрожать не будет. А если и обрюхатит кто, так это уже не наша беда будет. Пусть учится своей головой думать, раз не захотела, чтобы о ней позаботился мужчина.

— Вы уверены? Это же так жестоко по отношению к девочке, — Агнес пытается заступиться, но старуха непреклонна.

— Уверена. И расскажи об этом всем девочкам, чтоб знали, как нос воротить от женихов, — командует мадам Беатрис.

А что такого ужасного быть ученицей лекаря? Я не поняла, где здесь подвох.

— Но это же приговор для нее! — последняя попытка защитить меня от гнева старухи не увенчалась успехом.

— Нет, я все решила. Завтра ей исполняется восемнадцать. И раз она не обещана никому в жены, то, значит, послезавтра отправится к лекарю в лавку, — прогремели слова старухи, а я потихоньку стала уползать от окна. Кажется, я подслушала достаточно.

О том, почему плохо быть ученицей лекаря и почему это приговор, мне этим же вечером рассказала Агнес. Она пришла перед сном в мою комнату, которую можно было назвать кельей монахини, настолько аскетичная была там обстановка, и присела на единственный стул у кровати. Она долго молчала, а я не торопила. А смысл? Я и так знаю, что она хочет сказать.

— Марля, — начала Агнес, а я снова еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Мое полное имя в этом мире — Марлен. В своем мире до попаданства сюда я была Марией. Но все упорно называли меня Марлей. Еще тряпкой бы назвали! — Тебе завтра исполняется восемнадцать лет, но мадам Беатрис ни с кем не заключила в отношении тебя контракт на замужество, — наконец-то начала говорить женщина.

— Да, не сложилось, — я равнодушно смотрела на старшую воспитательницу. Женщина ведь не старая, но уже и волосы седые, и морщины на лице, а самое главное — очень уставшие глаза. Словно их обладательница устала жить и смотреть на этот мир.

— Матушка Беатрис приняла решение отправить тебя в ученицы к лекарю, — мадам Агнес произнесла это и ждала от меня хоть какой-то реакции, но я лишь пожала плечами. А еще меня очень раздражало, что какую-то старуху велено было всем называть матушка. У меня в моем мире была чудесная мама. И называть таким святым словом чужую тетку язык не поворачивался.

— Хорошо, — и смотрю на нее выжидательно.

— Ты не расстроена? — я вот сейчас проявила эмоции. Удивление. — Ну как же, — женщина растеряна, — к лекарю ведь.

— А чем лекарь плох? — я, как и все воспитанницы, ничего не знала о жизни вне этого воспитательного дома. Вернее, я, конечно же, знала. Дожила до тридцати пяти лет, но в другом мире, а потом умерла и оказалась в этом. В теле юной Марлен, воспитанницы-сироты.

— Ты не понимаешь! Будь ты ученицей швеи или пекаря, да хоть садовника, был бы шанс выжить после окончания учебы! — на глазах женщины появились слезы. Неужели ей меня жалко? — Законом запрещено, чтобы женщина занималась лекарским делом, — добавила она.

— Но почему? — теперь-то я и поняла весь масштаб той, простите, “задницы”, в которую угодила.

— Нельзя и все, — разводит руками женщина.

— И что же мне делать? — замуж за первого встречного я не хотела, но и оказаться под забором через год-другой — тоже. — Я могу отказаться?

— К сожалению, нет, — покачала головой собеседница. — Ты сирота, а значит, за тебя некому платить, чтобы ты и дальше жила и обучалась в нашем доме. Ты обязана служить лекарю, и часть оплаты будет перечисляться сюда, — рассказала мадам Агнес. Час от часу не легче.

— Но почему? — такого я не ожидала. Что-то перспективы становились все хуже и хуже.

— Когда тебя доставили в наш дом, то платы, что была вместе с письмом-заявлением о зачислении, хватило лишь на пятнадцать лет твоего проживания и обучения. В письме было указано, что когда тебе исполнится пятнадцать, то тебя заберут из нашего дома, но тебя не забрали, — ввела меня в курс дела женщина, а я слушала, боясь пропустить хоть какую-то информацию. Я не знала о себе ничего, только имя. При попаданстве у меня сохранились все воспоминания девочки, в чье тело я попала, но она ничего не знала о себе. — Мадам Беатрис долго думала, что с тобой делать, но так как ты была довольно хорошей ученицей и симпатичной девушкой, то она рассудила, что получит за тебя хорошие деньги при передаче тебя по контракту мужу. Окупит все затраты за эти три года.

— Но замуж я так и не вышла, — заканчиваю за мадам фразу я.

— Да, — мадам Агнес кивнула. — Когда ты закончишь обучение, то можешь попроситься к мадам Беатрис в услужение. Будешь здесь работать, если, конечно, она возьмет тебя, — уже значительно тише добавила женщина.

— Не возьмет, и вы это лучше меня знаете, — я усмехнулась. — Она меня терпеть не может.

— Но после того случая на реке ты очень изменилась. Из покладистой девочки превратилась в … — женщина замялась, чтобы выбрать выражение, а я закончила за нее фразу.

— В саму себя, — ответила с вызовом.

— Вот и придется тебе самой себе на хлеб зарабатывать, — мадам Агнес не понравился тон моего ответа.

— Простите, — мне стало неловко. Ведь я слышала их разговор и знала, что старшая воспитательница пыталась заступиться за меня.

Времени на то, чтобы придумать какой-нибудь план побега из этого мрачного заведения, у меня не было. Да и куда бежать? Как мне рассказала сердобольная старшая воспитательница, женщинам везде двери закрыты. Естественно, я могу пойти куда-то в богатый дом служанкой. Но вопрос: кто меня возьмет? Документов у меня нет, и взять их неоткуда. В общем, мироустройство было таково, что всем правили мужчины. Абсолютно всем. Но при этом женщины работали ничуть не меньше мужчин, а порой и больше. Однако прав у них было не больше, чем у редиски, что растет в огороде. Паши и рот не открывай. Бедные семьи, а тут таких было полно, отдавали своих дочерей в услужение. При этом получали пятьдесят процентов от зарплаты, что им платили. А у служанки и так плата за работу была не велика, а тут еще и половину в семейный бюджет отдай. Если же девушка провинилась, то ее могли оштрафовать и вовсе ничего не выплатить. Это рассказывала одна из девушек. Она хвастливо вещала, что таким образом ее батюшка и скопил денег, чтобы отдать ее в этот воспитательный дом. Правда, она проговорилась, что потом одна служанка повесилась из-за того, что дома кто-то умер с голоду: то ли ее младший братишка, то ли сестренка. Рассказчицу это не волновало. Она говорила о происшествии как о досадном недоразумении, из-за которого ее отец был вынужден прекратить штрафовать прислугу. Правда, ненадолго, лишь на время королевской проверки. А как только дознаватели укатили из их поместья, а они там проводили дознание по всей строгости закона аж целых три месяца, продолжил периодически лишать жалования девушек. Но не так часто, как раньше. И потому ей пришлось отказаться от довольно хороших платьев, которые она заказала из расчета на деньги, которые пришлет батюшка.

Эта девушка попала в воспитательный дом уже в сознательном возрасте, но большинство из воспитанниц были сданы своими семьями сюда в детском возрасте. Что это за практика такая, при которой принято избавляться от дочерей и сдавать их черт-те куда, я не знала. Но так повелось, что именно в таких домах воспитывали настоящих леди, которых не стыдно было вывести в свет. Когда девочки обсуждали это и на полном серьезе ждали представления королю и своего дебютного бала, я кипела внутри. Их же как собачек на поводке на выгул выводят. Показать экстерьер, чтобы они там по команде сели, встали, потанцевали. Не удивлюсь, что им еще там и зубы, как у лошадей, проверят.

Именно после первого бала представители знатных домов выделяли понравившихся кандидатур. И уже приезжали в воспитательный дом говорить, что называется, предметно. Узнавать цену контракта на конкретную жену. Могли даже поторговаться, если нашли в девушке какой- то изъян, будь то физический недостаток или какая оплошность во время бала.

Как оказалось, хозяйка этого тела уже побывала на таком балу и вызвала к себе большой интерес. Яркая внешность, при этом идеальные манеры вкупе с кротким нравом сделали свое дело. А потом произошел конфуз, и в ее теле оказалась я. А в мои планы не входило выходить замуж за первого встречного и рожать детей до посинения. Что произошло на реке, я не знаю, но подозреваю, что и юную Марлен такая участь не порадовала, и девка с горя решила утопиться. Но тут в ее теле оказалась я, а она сгинула к праотцам. Точную инструкцию по заселению пустующих тел я дать не могу. Ибо все произошло без моего какого-то осознанного участия. Я просто пошла купаться на реку, ногу свело судорогой и все. Здрасьте, новый мир и я в теле Марлен. Не исключено, что душа юной девы оказалась в моем теле, и теперь она — тридцатипятилетняя Мария Ивановна Шлома. Учитель истории, обществознания, а в период декрета Татьяны Ивановны, которых у нее было уже три и четвертый на подходе, так еще и учитель биологии с химией.

К моему величайшему разочарованию, способа по возврату в свое родненькое, пусть и не такое молодое и красивое тело я нигде не нашла. В библиотеке было все, что могло заинтересовать юную кандидатку в идеальные жены. То есть ни одной мало-мальски нормальной книги. Зато настольное пособие: сто и один способ, как развлечь супруга разговорами о погоде, там имелось.

Потому, узнав о том, что я стану ученицей лекаря, я сперва расстроилась. Но затем решила, что буду решать проблемы по мере их поступления и актуальности. И потом, не исключено, что через лекаря мне все же удастся попасть в более основательные книгохранилища или библиотеки, где я могла почерпнуть нужные мне знания. Да и к тому же лекарь по определению должен быть человеком образованным. Может, что и у него дельного узнаю. Так я рассуждала, когда покидала воспитательный дом со своими скромными пожитками на открытой старенькой телеге. Тогда я не знала, чем все это обернется. А если б знала, то уж лучше бы сбежала и вела нелегальный образ жизни, поселившись где-нибудь в лесу в старой избушке.

Дом лекаря, как и сама лекарская лавка, находящаяся в нем, была печальным зрелищем. Домик держался на честном слове. Он не рухнул только лишь потому, что его с двух сторон подпирали другие домишки. Одноэтажный, покосившийся. Лавка была самой большой комнатой и самой приличной. Эта комната хоть иногда, но видела тряпку, которая смахивала в ней пыль и мыла пол. Хотя по поводу второго я не уверена. Позади нее располагалась кухня, где лекарь готовил еду себе и лекарства на продажу. Впечатлилась я сильно, если честно. Грязь и ветхость. Полы там не мылись наверно лет сто. И можно было как на спиле дереве посчитать кольца, так и рассмотреть слоистость грязи на полу, потому что там еще были протоптаны тропинки, где грязь стерлась с течением времени и оттого, что старик лекарь перемещался по кухне по одному и тому же маршруту.

Дальше была комнатушка, которую старик гордо именовал спальней, и еще более убогий закуток выделили мне. В моей комнате была деревянная постель с мешком соломы вместо матраса. Как, впрочем, и вместо подушки. И старая шуба, которой нужно было укрываться в период холодов.

Душ? Ванна? Туалет? Нееее, тут такого не водилось. Вода из колодца. Мыться на реке, что была буквально в ста метрах ниже, за огородом. На мой вопрос, а как мыться зимой? Старик ответил, что у них зима всего три месяца. Можно и потерпеть, как говорится. Туалет представлял собой еще более убогое и покосившееся здание в другом конце двора. Его я смотреть не пошла.

Сам старик-лекарь представлял собой не менее печальное зрелище. Сухой, он словно задержался в этом мире по ошибке. Боженька отпустил пописать, а он дверью ошибся и теперь обратно возвращаться не хочет. Но я думаю, у него просто не было денег на похороны. А помереть под забором самомнение не позволяло. Вот чего-чего у этого старика было вдоволь, так это именно мнения о себе и том, что он недооценен и недопонят. В общем, гений, живущий в трущобах.

Брал он немного за свои труды, так как за дорого его никто нанимать не будет. Взглянув на меня, старик закатил глаза к небу и что-то буркнул себе под нос. Это точно было ругательство, я уверена в этом, но слов разобрать не могла. Зря я ожидала, что попаду к образованному человеку. Зря я ожидала разжиться здесь какой-то литературой, чтобы понять, как вернуться в свой мир и вообще, возможно ли в него вернуться.

— Вещи свои оставь в комнате, — и это старик там мою каморку назвал. Даже у мальчика, живущего под лестницей, и то было больше места под этой самой лестницей, чем у меня. Из вещей, к слову, у меня была смена белья, да то платье, что было надето на мне, и все. А еще кое-какие документы, которые были при мне при попадании в воспитательный дом. Я еще не смотрела, что было в том конверте, так что не знала. А еще у меня был свой экземпляр контракта, по которому меня отдавали в рабство этому старику на два года. По истечении этого срока я должна буду или оставить ученичество, или …. В общем, о втором “или” я не думала, потому что даже не представляла, что мне делать и как зарабатывать себе на жизнь.

Старик оставил меня сидеть на кровати в комнате и ушел со словами: “обживайся”. Что? Было бы смешно, если б не было так грустно. Отложила в сторону узелок с вещами, да мне даже чемодана не выделили. А дали то детское одеялко, в котором я была завернута. В смысле, не я, а Марлен. Но это в принципе не важно.

Оказывается, из документов у меня была деревянная дощечка прямоугольной формы. Марлен Уорк и дата рождения. Ни фото, ни каких-то средств защиты, титула. Ниже имени была сухая информация, что с младенчества до восемнадцати лет находилась в воспитательном доме. И только я хотела отложить эту дощечку, как на ней начала выгравировываться надпись. Была указана сегодняшняя дата и информация о том, что поступила в ученицы к почтенному лекарю Полю Комнене сроком на два года с удержанием из жалования восьмидесяти процентов в пользу воспитательного дома в связи с имеющимися неоплаченными долгами. Сколько? Они че там, ошалели? Шок оттого, что на досточке сама появилась надпись, отошел на второй план. Я судорожно, дрожащими пальцами разворачивала свой экземпляр контракта. Как я могла проглядеть такое? Я же точно видела, что было пятьдесят процентов. Откуда еще тридцать-то накапали?

Аааааааааааа. Матушке Беатрис, чтоб у нее одна нога стала короче другой, надо в банке в кредитном отделе работать. Может, она там и работала, конечно, в прошлый жизни. Как же я не обратила внимания на приписку мелким шрифтом? Пятьдесят — это стандартный процент, так как воспитательный дом выступил в роли моей семьи. А эти самые тридцать процентов — это как раз и будут идти на покрытие тех трех лет жизни, что я жила на халяву. Если прикинуть стоимость проживания, то я, видимо, жила на широкую ногу. На очень широкую, размера этак сорок седьмого. Ела из золотой посуды, пила из хрусталя и разбивала бокал каждый раз, как из него выпивала минеральную воду, добытую где-нибудь из колодца Санта Клауса.

И че делать теперь? Контракт-то уже подписан. И назад пути нет.

— Ну что, очухалась с дороги? — в комнату заглянул старик, которого, оказывается, зовут Поль Комнене. Когда меня выгрузили с телеги, на которой сюда привезли, он не представился.

— У меня тут вопросик возник, уважаемый, — показала ему деревяшку и смотрю вопросительно. — А это что?

— Документ твой, — и старик покосился на меня подозрительно. Ну, знаете, как смотрят на бродячую собаку, обходя ее по дуге. Так, на всякий случай, а вдруг укусит. — А ты че, не видела его ни разу?

— Да откуда, уважаемый? — я развела руками. Кстати, обращение “уважаемый” здесь было в обиходе, так обращались к людям, статус которых не знали.

— Ты это, — старик посмотрел по сторонам, словно в этой комнате нас мог кто-то слышать еще. Только если мыши и тараканы. Потому что вряд ли здесь кто-то еще мог поместиться и остаться при этом незамеченным, — Зови меня дядюшка Поль. И ни слова никому из соседей или кто спросит, что ты у меня ученицей пристроена. Кто спросит, скажешь: осиротела, дескать, дядя приютил. И держи вот, — и мне на колени бросили мужские штаны, рубаху и куртку со стеганной жилеткой. — А и волосы спрячь. Лицо сажей мазать не предлагаю – бесполезно, глазищи такие большие. Не спрячешь. Но носи кепку. И меньше зыркай на людей. Примут за парня — не спорь, целее будешь, — наставлял меня “дядюшка Поль”. Еще он принес мне ботинки, которые были велики и сильно потерты, но хотя бы целые. И носки. Но я решила, что сперва их бы не мешало простирнуть, и не раз. Впрочем, как и всю одежонку, что мне пожаловали с барского плеча. — Если народ прознает, что ты ученица моя, житья тебе не дадут. Смотри, я тебя предупредил.

— А что мне могут сделать за это? — я все больше и больше таращилась на старика. Мне кажется, я со стороны выглядела очень дико. Словно вместо глаз у меня бильярдные шары, которые скоро вывалятся. Но с удивлением ничего поделать не могла.

— Остригут и отдубасят, костей не соберешь, — ввел в курс дела дядюшка.

— Да за что?! — такого поворота я не ожидала.

— За то, что шибко умная, — старик пригрозил мне пальцем, как ребенку.

— А я еще вот что хотела спросить, — дядюшка хотел уже уйти, но остановился в дверях.

— Спрашивай, — разрешили старик и даже словно приосанился. Входил во вкус. Видимо, ему нравится учить уму-разуму.

— А как это в документах сама по себе надпись появилась? — и я снова ткнула в деревянную дощечку.

— Чему вас только учат в этом воспитательном доме? — заворчал мужчина. — Не сама по себе, а когда контракт твой официально зарегистрировали. Это артефакт специальный такой. Тебе этот документ в воспитательном доме, наверно, справляли. Потому что те, что в семьях при рождении девочек получают, они из розового дерева.

— Я не поняла, — я уставилась на дощечку, — Уорк — это моя ненастоящая фамилия?

— Ну ты глупая совсем. Нет конечно! Ее всем подкидышам дают, — рассмеялся старик.

— И еще, — я сперва смутилась, но потом решила: а что стесняться-то? Здесь все свои. И ближайшие два года круг моих близких людей вряд ли расширится.

— Ну что еще? — старик, наверно, уже устал от моих вопросов.

— Сколько вы мне платить будете? Я просто хотела прикинуть, через сколько я выплачу ипотеку. Ой, долг матушки Беатрис, — назвав у себя в голове эту долговую яму ипотекой, я так и не могла отделаться от этой ассоциации.

— Зарплата твоя — десять монет серебром. Две тебе, восемь — в воспитательный дом, — когда заговорила про деньги, настроение дядюшки Поля и вовсе испортилось.

— А что можно купить на две монеты серебром? — живя в воспитательном доме, Марлен, как, впрочем, и я, понятия не имела о ценности денег.

— Гульнуть в кабаке разок, — усмехнулся старик. — Но скромно.

— Это как? — я опешила от ремарки старика.

— Это громко от входа сказать : “ жаркое мне!”. Но когда подойдешь к стойке, все же уточнить, что без хлеба, — а старик с юморком.

Я снова открыла контракт и посмотрела на выставленный мне счет за проживание в воспитательном доме, путем несложных математических подсчетов я прикинула, что за два года не выплачу и половины. А если точнее, то покрою полгода всего лишь.

А остальные два с половиной как же?

— Но за два года я не покрою долг перед матушкой Беатрис, — я растерялась. Может, я что-то неправильно считаю?

— С тебя все время будут вычитать тридцать процентов, пока ты не выплатишь весь долг, обьяснил старик. — Тебе еще повезло, что за тебя было уплочено до пятнадцати лет, и тебе всего за три года надо выплатить, а то так бы всю жизнь им платила.

— И все время будет уходить пятьдесят процентов им же, как моим опекунам? — когда я прочитала про восемьдесят процентов, я думала это дно. Но нет, снизу еще и постучали.

— Да, — подтвердил мои страшные выводы дядюшка Поль.

— Всю жизнь? — спросила на выдохе.

— Нет, что ты! Только первые пятнадцать лет, — “утешил” старик.

— Сколько? — я опешила от цифр.

— Ну так в тридцать три ты официально признаешься старой девой и замуж выйти не сможешь. Вернее, сможешь, но там налог платить большой. Ты ж старой девой будешь, милая, кому ты уже потом нужна-то будешь? — усмехнулся старик.

— То есть воспитательный дом будет до тридцати трех лет моих получать половину моих доходов? — старик кивнул. — А если я найду настоящих родителей? Или замуж выйду?

— Тогда они будут получать, но кто ж согласится. За рождение девочек вон какие налоги платить надо. И неизвестно, платили твои настоящие родители эти налоги. Или потому тебя и сбагрили к матушке Беатрис, чтобы обхитрить законы. Некоторые семьи после рождения дочерей, особенно если их больше одной, то и разориться могут, — покачал головой мужчина. — А замуж тебя вряд ли кто возьмет.

— Почему? — даже чутка обидно стало.

— Да кто ж тебя возьмет без роду, без племени, да еще и без приданого мало-мальского? — удивился моей глупости старик.

— А почему так девушек дискриминируют? — я хмуро смотрела на мужчину.

— Что делают? — дядюшка Поль даже подался вперед, переспросив непонятное ему слово.

— Не любят почему девушек? — перефразировала вопрос.

— Ты это. Словечки-то свои умные брось. Я тебе сказал уже: здесь шибко грамотных не любят, — отругал меня дядюшка Поль. — А девочек любят, но стране нужны воины, солдаты. А девки что? Тьфу, одним словом. И толку никакого. Ладно, заболтался я с тобой. Переодевайся и живо

в огород. Нечего прохлаждаться.

Как бы я ни брезговала одеждой, что дал мне дядюшка Поль, но идти в огород в платье не могла. Оно у меня единственное, и хотелось бы приберечь его на всякий случай.

Конверт, в котором кроме документа была еще какая-то записка, я бережно свернула в детское одеялко, служившее мне сумкой для вещей, и убрала в единственное место для хранения — тумбочку у кровати. Переоделась и, спрятав волосы под кепку, вышла на задний двор. В принципе, не совсем корректно его называть задним, так как он был единственным двором. Узкий, зажатый между двумя высокими каменными заборами, он плавно переходил в огород. А уже огород, в свою очередь, спускался к реке.

Во дворе был колодец, сарай для хранений всей огородной утвари, типа тачки, мотыги и граблей. Еще был туалет, в который я все же заглянула и поняла, что если мне придется им пользоваться, то сперва не мешало бы его как следует отмыть.

Старик меня уже ждал в огороде. Вернее, не ждал, а работал. Он сидел на маленькой табуреточке и выдергивал траву на грядках. Но все дело в том, что на огороде росли исключительно полезные целебные травы. Для морковки, лука и репы был выделен совсем микроскопический участок, размером с носовой платок.

Вот мне его и выделили, так как к травам в первый же день пускать неуча, каким меня считал старик, было глупо. Выдерну еще не то, что надо, и принесу больше вреда, чем пользы. Хотя было видно, что старику с трудом давался уход за этими растениями, но я не лезла.

Будучи деревенским жителем, я прекрасно знала, как ухаживать за огородом. Поэтому выдернула все сорняки, сходила в сарай и взяла мотыгу. Боже, с каким опасением на меня косился дядюшка Поль, когда я рыхлила землю. Может, он подумал, что я сейчас при помощи этой мотыги буду покушаться на его жизнь, не знаю. Но расслабился он, лишь когда мотыга отправилась обратно в сарай. А я сходила за ведром и принесла из колодца воды, но она была просто ледяная. Такой водой поливать овощи не очень хорошо. Да и участок, что был выделен под овощной огород, был ближе к реке. Полив лук холодной водой, я пошла к реке. Там на берегу были полузасохшие кусты, и у меня возникла идея сделать из прутьев веник или метлу. Поэтому, натаскав воды и полив огород, я попыталась наломать веток. Но несмотря на то что куст был без листьев и вроде как сухой, он не хотел ломаться.

— Дядюшка Поль, а есть у вас садовые ножницы? — я вернулась к старику, который уже без опасения, а с некоторой долей любопытства смотрел на меня.

— А тебе зачем? — старик тяжело поднялся с табуретки.

— Хочу у куста, что растет на берегу, прутьев нарезать и сделать метлу, — объяснила я свои намерения.

— Хорошее дело, моя метелка-то совсем стерлась, — похвалил меня дядюшка Поль и одобрительно покачал головой. Естественно, ножниц у старика не было, но был изогнутый наподобие серпа нож. Вот его мне и вручили.

Я вернулась на берег и с осторожностью нарезала целую охапку прутьев. Пока нарезала, отметила, что за этим кустом есть чудесное место с пологим песчаным берегом, где вечером можно искупаться и простирнуть вещи. Не факт, что они успеют высохнуть за ночь, но всяко лучше, чем сейчас. Но вот сомневаюсь, что у старика найдется мыло. Даже спрашивать бессмысленно. Все же я учитель истории и помню развитие мыловарения в средневековье. А я попала именно в него. Ну или почти в него.

Принесла ветки во двор, а там меня уже ждал старик с мотком веревки.

— Мне б еще пару черенков для метел, — я прикинула, что из имеющегося материала смогу сделать пять-шесть метелок. В парочку можно будет воткнуть рукоять, чтоб не гнуть спину.

— Один от старой отдам, а за остальными завтра схожу, — покачал головой старик и полез в старый сарай за метлой. Не соврал дядюшка Поль, старая метла была в ужасном состоянии. Разобрав ее по составляющим, я начала связывать новые метелки. Связала три. Одну, ту, что с черенком, оставила подметать двор, одну отнесла в дом, а одну решила использовать на уборку туалета.

Незаметно наступил вечер, и мой желудок ругнулся, намекая, что пора бы и об ужине подумать, раз уж обеда я его лишила. А вот старик вроде бы и не собирался есть. Хотя с его худобой не исключено, что он ест вообще раз в пару дней.

— Простите, а ужинать мы будем? — я заглянула на кухню, когда дядюшка Поль как раз там что-то кашеварил.

— Ох, ужинать, — старик всплеснул руками. — А я-то все голову ломал, что я забыл.

Я удивленно смотрела на пожилого человека. Он что, серьезно сейчас забыл про еду? Или так решил пошутить?

— А что вы варите? — я зашла на кухню и принюхалась. Или это булькающая жидкость в котелке так плохо пахнет, или это в принципе устоявшийся запах кухни.

— Это укрепляющий отвар, — отзывается старик. — А ты готовить умеешь?

— Смотря что, — я осторожно покосилась на старика. Он что, готовить не умеет, потому и не ест ни черта?

— Я просто ничего не приготовил, — и, судя по тому, как дядюшка покосился на меня, он и не собирался ничего готовить. Бахнул бы на ночь своего укрепляющего отвара. Укрепился бы и уснул с чистой совестью, если она у него еще присутствует, а не высохла и не превратилась в урюк. И про меня и не вспомнил бы. — Тут вот овощей немного есть, — и старик махнул рукой на корзину. Я заглянула в нее. Да, их действительно немного. Три картошки, морковка, луковица, свекла, капуста и штук пять помидоров. — Тут просто у старухи Буше не было денег, вот она мне за лекарство овощей и притащила, только что мне с ними делать, ума не приложу.

— А кастрюля у вас есть? — я мысленно прикинула, что можно приготовить из этого богатства. — Чистая, — внесла небольшое уточнение.

— У меня вся посуда чистая, — оскорбился старик и подал мне небольшую кастрюльку. Чистую, правда, только внутри. Но и то неплохо. — А что ты будешь делать?

— Готовить ужин, — я грустно усмехнулась. Видимо, функция поварихи тоже теперь будет входить в мои обязанности. Деваться некуда, если не хочу, конечно, сидеть голодной.

Сходила к колодцу и принесла воды в ведре. Промелькнула мысль, что на будущее надо набирать днем воду в ведро, чтобы она за день нагревалась и ею можно было что-то делать по дому, потому что водой из колодца можно пальцы отморозить.

Налила в кастрюлю и поставила кипятиться. Старик с неподдельным любопытством смотрел на то, что я делаю. Даже свой отвар в сторону подвинул и сам отошел, чтобы мне не мешать. А дальше и вовсе присел в уголке на табурет. И смотрел за моими действиями, словно в театр пришел.

Принялась за приготовление ужина: помыла и почистила овощи. Попросила сковороду, которая была примерно в таком же состоянии, что и котелок. Грязная снаружи и чистая внутри. Но ничего говорить по этому поводу не стала. А смысл? От моих замечаний сковорода сама не очиститься. Проще самой завтра идти к реке и чистить все это дело песком.

Ну что, начнем благословясь?

— Дядюшка, мне терка нужна, — я точно помнила, что видела что-то похожее, когда он полез в шкафчик за сковородой.

— У меня нет, — старик ответил так спешно, что я удивленно подняла на него взгляд. Ну ладно, нет так нет. Могу и обойтись. Мелко нарезала помидоры, благо они были шикарные. Спелые и сочные. А насчет терки я ему еще припомню, он меня еще не знает. Я не то чтобы злопамятная, но память у меня хорошая. Проведу еще инспекцию всего, что здесь есть, когда уборкой займусь. Свеклу нарезала брусочками мелко-мелко и бросила на сковороду, старик аж шею вытянул, наблюдая за моими действиями. Но я молчу, пусть смотрит. Туда же через время отправила и морковку с луком, на этом месте дядюшка скривился, явно жареный лук не любит. Слегка обжарила и добавила помидоры. Пока я все это нарезала, вода в кастрюльке закипела, и я с тоской посмотрела на нее. Без мяса или даже косточек будет уж очень постный супчик. С сомнением посмотрела на дядюшку Поля. Спросить или нет? Он мне терку зажал дать попользоваться, а тут…. Ну ладно, за спрос пока по губам не бьют.

— А у вас, случаем, кусочка мяса не найдется? — ну а чем черт не шутит. Питается же он сам чем-то. Не только ж свои отвары хлебает.

— Зачем? — старик насторожился, словно я у него что-то такое этакое спросила. Да что он такой дерганый?

— Ну, для бульона, — я кивнула в сторону котелка. — Чтоб наваристее было, — я уже жалею, что спросила, слишком уж взгляд у дядюшки Поля стал колючим и подозрительным.

— Будь здесь, за мной не ходи, — скомандовал старик и ушел. При этом три раза обернулся, чтобы убедиться, что я его не преследую. Я даже глаза закатила. За кого он меня принимает? Думает, я сейчас ограблю его продуктовые запасы?

Я принялась нарезать капусту, когда вернулся старик и принес кусочек очень сильно просоленного мяса. Видимо, все же в этом домишке есть подвал или подпол, а может холодная кладовку, где хранятся продукты. Я понюхала мясо. Пахло оно нормально, но я все же решила перестраховаться, попросила еще сковороду и, помыв мясо от соли, мелко его нарезала. Ножи бы не мешало наточить, а то я еле победила бедный кусок мяса. Бросила на сковороду и обжарила, только после чего переложила его в кипящую воду. Спать хотелось невероятно, да и урчащий желудок, который словно с ума сошел от ароматов готовящегося супа, настроения не прибавлял.

Собрала образовавшуюся пену и продолжила нарезать капусту. Вот на моменте сбора пены я думала, дядюшка Поль испепелит меня взглядом. У них что, не принято так делать? Так как мясо было и так просоленное, я посчитала, что полчаса ему достаточно для варки, и выложила все из сковороды с зажаркой к мясу, бросила туда капусту. Получился довольно-таки густой борщ. Ох, сюда б еще сметанки да горбушку черного хлебушка натереть чесночком, ммммм. Да, овощей в нем было больше, чем того требовал размер котелка, но думаю, ничего страшного. Я поварила все вместе еще минут пятнадцать и отставила котелок в сторону. Облегченно выдохнула. Этого должно хватить поужинать нам со стариком и даже на завтрак хватит.

— Ужин готов, — я показала на котелок, а старик с сомнением посмотрел на меня. Он, видимо, уже очень жалел, что выделил мясо для этого, на его взгляд, непонятного варева. — Миска есть?

— Я это есть не буду, — сразу предупредил меня дядюшка и протянул глубокую, но небольшую деревянную миску и черкак.

— Мое дело предложить, — ну не заставлять же его есть, в самом деле.

Я помыла посуду, а то мало ли сколько они у него там лежали в таких антисанитарных условиях, и зачерпнула поварешкой борщ. Положила себе и еще раз кивнула на котелок в приглашающем жесте, но дядюшка отрицательно покачал головой. Ну, как говорится, хозяин-барин. Присела на стул и не спеша принялась за еду. Тепло от супа разлилось по телу, и я чуть ли не замычала от удовольствия. Боже, пища богов. Как же я давно не ела нормального супа. Даже в воспитательном доме нам давали в основном каши, да и повариха особо и не старалась. Утром каша, днем похлебка с крупой, вечером кусок хлеба со стаканом молока. Не разжиреешь, но и с голоду не помрешь, конечно.

С голодухи умяла все в одно мгновение и положила себе добавку. Старик не сводил с меня взгляда и провожал каждую ложку в рот, что мне пришлось даже сесть полубоком. А то боялась подавиться от такого пристального внимания. Обернулась и снова предложила старику.

— Перевела почем зря хороший кусок мяса, — проворчал старик.

— Ну так поешьте, — я не понимала такого скепсиса к самому обычному борщу.

— Уж лучше я отвара выпью, — и старик и в само деле налил себе в кружку отвара. — В нем я хотя бы уверен.

— Как пожелаете, мне же больше достанется, — я усмехнулась. А старик отошел к окну с кружкой и с видом вселенского наслаждения начал с громким звуком попивать вонючи отвар.

Ну, мне же лучше. Из-за мяса, конечно, получилось солоновато. Ну ничего, если не брать это в расчет, было очень вкусно.

Закончив трапезничать, я откинулась на стул и погладила сытый живот. Есть в жизни счастье. Сейчас бы завалиться на боковую, но еще стирка и сомнительная помывка в реке. Не факт, что я после этого стану чище, но ополоснуться было дикое желание. Тем более как раз стемнело, так что я надеюсь, что не привлеку к себе излишнего внимания. Помыла после себя посуду, прикрыла котелок крышкой и пошла в свою комнату за сменными вещами. Когда шла к выходу из домишки, то услышала странные звуки. Осторожно заглядываю на кухню. И вижу старика, который с жадностью уплетает борщ черпаком из котелка. Улыбнулась и осторожно пошла на выход. Вот же старый упертый сухарь! Ну ничего, приручу потихоньку. Главное, чтоб он не оказался вредным скупердяем и зарплату платил вовремя.

На берегу я разделась и первым делом начала постирушки. Отсутствие мыла усложнило процесс. В воспитательном доме девочки не занимались ни готовкой, ни стиркой. Их все же воспитывали, чтобы она могла развлечь мужа интересной беседой, умела музицировать, красиво восхититься природой. И как бы на этом все. Ну и еще этикет вколачивали воспитателями. При этом, говоря слово вколачивали, я не преувеличивала. Физические наказания не то чтобы приветствовались, но и не возбранялись. Так что особо неуклюжие и нерадивые могли получить деревянной указкой по пальцам. Поэтому я понятия не имела, что здесь используют при стирке.

Сколько бы я ни полоскала рубаху и штаны, мне все казалось, что они не стали пахнуть лучше и выглядеть чище. Пока я занималась штанами, рубаха решила совершить побег. Что ж, поплыла за ней. Из-за плотности ткани она не потонула, а подхваченная течением, уплыла метров на двадцать в сторону, но я ее успела взять в плен. А вот выбраться на берег в месте вылова рубашки я не могла. Слишком он был там скользким. Это, наверно, было довольно комичное зрелище. Девушка, скользящая и падающая, словно на льду. Я сперва не поняла, в чем причина, а потом, ухватившись за растение, растущее на берегу, наконец-то смогла выбраться на сушу, заодно понять причину скользкого берега. Растение, что росло на берегу, называлось мыльнянка и имело такое очень необычное свойство — ее сок мылился и пенился. Нарвав охапку этого самого растения, я по берегу вернулась к месту, где оставила все остальные вещи, и стирка пошла уже веселее. На камне, что был на берегу, я разложила растения и отбила их как следует камнем поменьше. Используя получившийся сок, я вполне сносно перестирала все выделенные мне вещи и даже сама помылась. Переоделась в единственную запасную рубашку и, захватив свои постиранные вещи, направилась в дом. Об одном я не подумала: на чем развешивать постиранные вещи. Оказывается, у старика даже веревки бельевой не было. Но я вспомнила про бечевку, что он принес мне, когда я делала веники. Нашла и натянула ее во дворе. Вещи вывесила и направилась в дом, когда услышала странные звуки. Котенка кто-то мучит, что ли? Или сова в трубе застряла? В сумерках в чужом дворе я кралась на странный звук, пока до меня не дошло, откуда он исходит и от кого.

Дядюшка Поль, не привыкший к нормальной еде и сидящий на своих укрепляющих отварах, наелся борща. И, видимо, он съел не один черпак. Теперь же он штурмом брал клозет, при этом издавал характерные звуки, приговаривая, что отравила дрянная девчонка, и что он завтра же расторгнет контракт и выгонит меня взашей, а еще заявление дознавателям напишет. Это все пахло не очень хорошо. И в прямом, и в фигуральном смысле. И потому надо было срочно спасать старика, а еще и мою собственную шкуру.

Заскочила на кухню и без стеснения пошарилась в тумбочках и шкафах и нашла все необходимое. Сполоснула пустой котелок из-под борща и поставила в нем же воду на огонь. Еще бы он там, в уличном клозете, демонов не вызывал, когда стрескал в одну старческую моську столько еды. У него, поди, там желудок высох так же, как и он весь, а он его решил растянуть на старости лет. Тоже мне, лекарь называется.

Вода закипела, я взяла кружку и зачерпнула в нее кипятка, бросила запариваться льняные семена. В котелок я накидала целый коктейль из трав и прикрыла крышкой, чтобы они запарились. На все про все ушло больше часа, и к этому времени старик притопал к себе в комнатушку. Я решилась заглянуть к нему.

— У-у-у-у, отравительница! — завыл дядюшка, завидев меня в дверях. — Не подходи, кричать буду.

— Ну, вообще-то вы сами виноваты. Нечего было там много есть за один раз, — я принесла кружку с заваренным льном и ложку.

— Ну так вкусно же! — возмутился старик моей непонятливости.

— Ну и что? — я возмутилась логике дядюшки. — Вы когда ели-то нормально в последний раз?

— Я предпочитаю укрепляющие отвары, — надменно ответил пожилой мужчина, но скрутивший его тело спазм напомнил ему о бренности бытия.

— Ага, я заметила, когда пустой котелок из-под борща мыла, — я присела на стул и, как ребенка, заставила старика выпить несколько ложек отвара.

— Ты решила меня добить, злодейка? — жалобно скулит дядюшка Поль.

— Вы сами с этим прекрасно справляетесь, — ворчу себе под нос.

В общем, половину ночи я отпаивала прожорливого старика, пока он не уснул. Лишь когда забрезжил рассвет, я ушла к себе спать, молясь, чтоб дядюшка Поль не отбросил свои старческие копытца ни от борща, ни от моих отваров.