Попаданка в беременную. Лишняя жена дракона

Тяжесть. Это первое, что я почувствовала. Непробиваемая, свинцовая тяжесть во всем теле, будто меня накачали снотворным и бросили на дно колодца. Голова гудела низким, монотонным гулом, мешая собрать мысли в кучу. Я попыталась пошевелиться, но конечности не слушались, отзываясь лишь ватной слабостью.

Я не сразу открыла глаза. Сначала я прислушалась. Тишину нарушало чье-то ровное дыхание и тихий шорох ткани. Пахло сушеными травами — ромашкой, мятой и чем-то еще, горьковатым и незнакомым. Запах был настолько сильным, что вызывал приступ легкой тошноты где-то в глубине желудка.

Я медленно разлепила веки.

Потолок был высоким, с грубыми темными балками. Не моя квартира. Определенно не больничная палата. Я лежала в огромной кровати под колючим шерстяным одеялом. Слева от кровати, в кресле, сидел пожилой мужчина с седой бородой и внимательно изучал мое запястье, зажатое между его сухих, теплых пальцев. Его одежда была странной — простая туника из грубого полотна.

Страх подкатил к горлу липким комом. Это сон. Глупый, реалистичный сон. Так бывает.

Я скосила глаза вправо, и сердце пропустило удар.

У окна стоял мужчина. Огромный. Не просто высокий, а какой-то несоразмерно большой и широкий в плечах, глыба, перекрывающая собой тусклый свет. Он стоял спиной ко мне, заложив руки за спину, и смотрел на унылый серый пейзаж за стеклом. От него исходила аура холодной, подавляющей силы. Даже не видя его лица, я чувствовала опасность.

Старик, державший мою руку, наконец отпустил ее. Он поднялся и с поклоном обратился к мужчине у окна.

— Пульс выровнялся, милорд. Дыхание стабильное. Худшее позади.

Мужчина медленно обернулся. И если до этого мне было просто страшно, то теперь стало по-настоящему жутко. Красивое, но жестокое лицо с резкими чертами. Высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. А глаза… Темные, почти черные, они смотрели на меня без капли тепла или сочувствия. Только холодная, отстраненная оценка. Как на вещь.

— Она очнулась, — констатировал он низким, с легкой хрипотцой голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

— Да, лорд Арден. Сознание возвращается, — подтвердил старик-лекарь. Он снова повернулся ко мне, и его взгляд потеплел. — Как вы себя чувствуете, миледи?

Миледи? Лорд Арден? Я точно сплю. Мозг цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый сип. Я откашлялась, и голос, который прозвучал в тишине комнаты, был не моим. Чужой. Более высокий и мелодичный.

Паника начала затапливать сознание. Я подняла руки, чтобы посмотреть на них. И замерла. Длинные тонкие пальцы, аристократически бледная кожа, ухоженные ногти. Это были не мои руки. Не руки Марии, которая вечно возилась с щелочью и маслами.

Старик, заметив мой испуганный взгляд, ободряюще улыбнулся.

— Не волнуйтесь, леди Кристен. Это последствия жара. Скоро все придет в норму.

Кристен. Он назвал меня Кристен.

Лекарь снова повернулся к лорду. Он прокашлялся, набрался смелости и произнес фразу, которая расколола мой мир на до и после.

— Осмотр подтвердил мои догадки, милорд. Никаких сомнений. Поздравляю вас. Ваша жена беременна.

Комната качнулась. Два слова ударили по мне, как два молота.

Жена. Беременна.

Я? Чья-то жена? Жена этого ледяного мужчины у окна? И я… беременна? Как? Этого не может быть. Это абсурд. Бред.

Лорд не шелохнулся. Его челюсть напряглась так, что на щеке проступил желвак. Взгляд, которым он впился в меня, не содержал ни капли радости. Только лед и… что-то похожее на брезгливость.

— Вы… Вы кто такие? — надеюсь, мое лицо передает весь мой ужас.

Мужчина перевел взгляд на лекаря и вскинул бровь, а тот хмуро посмотрел на меня и положил ладонь на мой лоб. Неожиданно прикосновение расслабило и я прикрыла глаза.

— Кажется, у леди временно потеряна память. Что весьма странно, учитывая, что она просто потеряла сознание из-за духоты.

Я внимательно слушала его и даже не пыталась перебить. Моя память не была потеряна, я все еще прекрасно помнила, кто я такая на самом деле, но любая информация будет не лишней.

— Что значит потеряна? — холодно спросил мужчина и вперил в меня убийственный взгляд, будто я сама сидела и вычищала все свои воспоминания из головы.

Резко стало холодно и я вцепилась слабыми пальцами в одеяло и натянула его до самого подбородка.

— Леди, что вы помните из последних событий, — мягко поинтересовался второй мужчина, но я качнула головой на его вопрос. — Может быть, из детства?

— Ничего. Я ничего не помню. И не знаю, кто вы такие.

Мужчины переглянулись, и взгляд одного из них был убийственным.

— Сделай с этим, что-нибудь.

— Думаю, что нам не о чем волноваться, милорд. Явных повреждений у госпожи нет, а значит потеря памяти вызвана эмоциональным потрясением или… В общем, это пройдет. Я выдам рецепт на настойку, — он потянулся к чемоданчику, выудил оттуда листок и ручку, а затем принялся что-то писать. — Пусть принимает дважды в день. Это важно. Простимулируем память и она восстановится.

Лекарь, довольный собой, собрал свою сумку и поклонившись тихо вышел. Тяжелая дверь закрылась, отрезая меня от единственного доброжелательного человека в этом странном, удушающем пространстве. Я осталась наедине с ним. С мужчиной, которого назвали моим мужем.

Тишина давила на барабанные перепонки. Он не двигался, просто стоял и смотрел. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. В нем не было любопытства или злости. Только холодное, отстраненное презрение, которое ощущалось почти физически, как ледяной сквозняк.

В груди тупо, привычно ныло. Этот фантомный спазм не принадлежал этому телу. Он был мой, родной. Последнее, что я помнила из своей жизни. Казенный голос в телефонной трубке. Слова «авария» и «несовместимые с жизнью травмы». Боль, которая была не просто душевной, а настоящей, разрывающей сердце на куски. Буквально.

Я пыталась зацепиться за реальность этой комнаты — за грубые балки на потолке, за колючее одеяло, за запах трав. Но сознание плыло, и перед глазами вставала другая картина: залитый солнцем двор, смех моего шестилетнего Алешки и фигура бывшего мужа, который уводил его к машине.

Дверь снова тихо скрипнула, и в комнату почти бесшумно вошла девушка. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Она была как луч света в этом сумрачном склепе. Копна блестящих светлых волос, огромные голубые глаза, в которых плескалось искреннее, неподдельное беспокойство.

— Дамиан? Что сказал лекарь? — спросила она, ее мелодичный голос был полон тревоги.

— Сказал она временно потеряла память и беременна, — ровно ответил Дамиан, не сводя с меня своего ледяного взгляда.

Лицо девушки на миг застыло от удивления, а затем озарилось такой чистой, светлой улыбкой, что в комнате будто стало теплее. Она всплеснула руками, ее глаза восторженно заблестели.

— Боги, какое счастье! — выдохнула она и подлетела к моей кровати. Она осторожно присела на край и взяла мою руку в свои. Ее пальцы были теплыми и нежными. — Кристен! Сестренка, ты слышала? Ты станешь мамой!

Мамой.

Это слово ударило под дых, вышибая остатки воздуха. Оно прозвучало как издевательство. Как жестокая насмешка вселенной. Я была мамой. Всего несколько часов, или дней, или вечность назад. У меня был сын. Мой Алешка. Мое солнце. Я судорожно сжала край одеяла, впиваясь в него ногтями, чтобы не закричать.

— Я… я не понимаю, — прохрипела я, и это была святая правда. Мой разум отказывался принимать этот жестокий фарс.

— Конечно, ты слаба, — тут же закивала она, ее лицо выражало глубокое сочувствие. — Столько дней испытывала жар. Не переживай, я о тебе позабочусь.

Она посмотрела на Дамиана, и ее взгляд был полон молчаливой просьбы, призывая его к состраданию. Дамиан наконец сдвинулся с места. Он подошел к кровати и навис надо мной темной скалой.

— Отдыхай, — приказал он. — Тебе понадобятся силы.

— Конечно, понадобятся! — счастливо подхватила сестра, не замечая ледяного тона. — Представляешь, Кристен? Малыш! Мы будем шить ему крохотные одеяльца, я свяжу ему пинетки… Мы будем самым лучшими тетей и мамой на свете!

Пинетки. Перед глазами вспыхнули синие сандалики, которые я купила Алешке. Он так и не успел их сносить. Я помнила его запах, когда утыкалась носом в макушку. Помнила тепло его маленького тельца, когда он засыпал у меня на руках. Это было все, что у меня осталось. И теперь эта девушка, эта сияющая, ничего не понимающая сестра, сыпала соль на мою открытую, кровоточащую рану.

Дамиан даже не посмотрел в ее сторону. Его темные глаза впились в мои, и он произнес слова, которые заставили мое остановившееся сердце умереть еще раз.

— Он не будет здесь, — его голос был ровным и безжалостным, как скальпель хирурга. — Как только он родится, его отправят в Воспитательный дом Драконьего Утеса. Там о нем позаботятся.

Мир вокруг меня померк. Звуки исчезли. Остались только его слова, эхом повторяющиеся в оглушенной черепной коробке.

Его. Увезут.
О нем. Позаботятся.

Это был тот же сценарий. Та же фраза, которую я услышала от пьяного бывшего мужа, когда он забирал моего сына. «Я о нем позабочусь лучше тебя!» И отобрал. Навсегда.

Счастливая улыбка сползла с лица сестры. Она резко обернулась к Дамиану, ее глаза расширились от ужаса и непонимания.

— Что? — прошептала она. — Дамиан, ты не посмеешь! Это же ребенок! Твой ребенок!

Он никак не отреагировал на ее отчаянный возглас. Не удостоил даже взглядом. Словно ее не было в комнате. Он еще раз посмотрел на меня, словно вбивая гвозди в крышку моего гроба, затем молча развернулся и вышел.

Тяжелая дверь за ним закрылась с глухим стуком, который прозвучал как приговор.

Сестра бросилась ко мне, обнимая мои плечи. Она дрожала.

— Не слушай его, Кристен, не слушай! — зашептала она мне в волосы, и я почувствовала на своей щеке ее горячие слезы. — Он не сделает этого. Он не может. Я не позволю, слышишь? Я поговорю с ним, я его убежу…

Она говорила и говорила, но я ее уже не слышала. Я смотрела на закрытую дверь, и в моей голове был только белый шум и одна-единственная, пронзительная мысль.

Это повторится снова.

Я умерла, потому что у меня отняли сына. И очнулась здесь, только для того, чтобы у меня отняли его еще раз. Это был не второй шанс. Это был мой персональный, бесконечный ад.

Ее слезы были настоящими. Горячие капли падали на мою щеку, смешиваясь с моими собственными, которые текли беззвучно, без всхлипов. Я чувствовала, как дрожат ее плечи, как она крепко, почти отчаянно, обнимает меня, пытаясь передать свое тепло. Она была единственным живым, теплым пятном в этом ледяном кошмаре.

— Не слушай его… не слушай… — шептала она, и ее голос срывался.

Я слушала. Я слышала каждое слово, но они не достигали сознания. Они разбивались о стену белого шума, который заполнил мою голову после того, как за Дамианом закрылась дверь. Его приговор все еще висел в воздухе, холодный и окончательный. «Его отправят в Воспитательный дом Драконьего Утеса. Там о нем позаботятся».

Я о нем позабочусь. Я.

Воспоминание о голосе бывшего мужа, пьяном и самодовольном, наложилось на ледяной тон Дамиана, и они слились в один чудовищный аккорд. История повторялась с дьявольской точностью.

Я отстранилась от Леи, вытирая щеки тыльной стороной незнакомой, слишком изящной руки. Мне нужна была информация. Мне нужно было понять хотя бы канву этой пьесы, в которой мне досталась главная и самая незавидная роль.

— Что… что произошло? — мой голос прозвучал как скрип ржавой петли. — Как я здесь оказалась?

Лея посмотрела на меня с безграничным сочувствием. Ее большие голубые глаза все еще блестели от слез.

— Ты совсем ничего не помнишь? — она покачала головой, словно ругая себя. — Конечно, нет, если лекарь подтвердил. Мы гуляли в саду. День был такой теплый, ты радовалась солнцу… А потом тебе вдруг стало плохо. Ты побледнела, сказала, что кружится голова, и просто… потеряла сознание. Я так испугалась, Кристен! Едва докричалась до стражи. Тебя сразу отнесли сюда. Ты горела несколько дней.

Сад. Теплый день. Радовалась солнцу.

Это было как смотреть фильм о чужой жизни. Жизни какой-то Кристен, которая гуляла в саду. Я же в это время, наверное, умирала на полу своей пустой квартиры, прижимая к груди телефон, из которого мне сообщили, что моего Алешки больше нет.

Я снова посмотрела на свои руки. На тонкое запястье. Потрогала волосы — мягкие и шелковистые, не мои, вечно пересушенные дешевым шампунем. Я осторожно провела ладонью по своему животу. Плоскому. Я еще ничего не чувствовала, кроме легкой тошноты, но я знала. Знала, что там, внутри, уже зародилась жизнь.

И это знание не приносило радости. Оно приносило только первобытный, животный ужас.

— Не думай сейчас об этом, — мягко сказала Лея, неверно истолковав мой жест. — Не думай о его словах. Дамиан сказал это в гневе. Он не такой. То есть… он сложный, но он не чудовище. Он не отберет у тебя ребенка, я тебе обещаю.

Она верила в то, что говорила. Ее искренность была почти осязаемой. Она видела перед собой свою сестру, напуганную жестокостью мужа. Она не знала, что передо мной стоит не просто угроза. Передо мной стоял призрак моего прошлого. И я знала, на что способны такие мужчины, как Дамиан. Я знала, что их решения нерушимы, а обещания ничего не стоят.

Я не его жена. Я не Кристен. Я — женщина, у которой уже один раз отняли все. И я каким-то непостижимым образом оказалась заперта в чужом беременном теле, чтобы пережить этот ад снова.

Нет.

Мысль была тихой, но твердой, как сталь. Нет. Не в этот раз.

Лея оставалась со мной до самого вечера. Она принесла легкий бульон, который я с трудом заставила себя проглотить, рассказывала какие-то светские сплетни, пытаясь меня отвлечь, и без умолку строила планы о том, как мы будем воспитывать малыша. Каждое ее слово о крошечных чепчиках и колыбельных было для меня пыткой, но я молча кивала, поддерживая маску слабой и напуганной женщины. Я не могла позволить ей увидеть ту ледяную пустыню, которая образовалась у меня внутри.

Когда в комнате сгустились сумерки, и служанка зажгла свечи, Лея наконец ушла, пообещав зайти утром. Тишина, наступившая после ее ухода, была оглушительной. Я осталась одна. Наедине со своими мыслями, своим страхом и своим чужим телом.

Я медленно села в кровати. Слабость все еще окутывала меня, но разум, обожженный ужасом, работал на пределе. Я смотрела в темноту за окном, где смутно угадывались очертания деревьев, и снова и снова прокручивала в голове слова Дамиана.

«Его отправят… Там о нем позаботятся».

Каждый раз эта фраза отдавалась в груди тупой, разрывающей болью. Я вспоминала, как кричала на бывшего мужа, умоляя его не садиться за руль пьяным. Как он оттолкнул меня, усмехнулся и сказал ту же самую фразу: «Я о нем позабочусь, не лезь». Он тоже был уверен в своей правоте. В своем праве решать. И его решение стоило мне сына.

Дамиан был таким же. Таким же самоуверенным, таким же жестоким в своей правоте. Он уже все решил. И наивная вера Леи в то, что его можно переубедить, была просто смешной. Я знала этот тип мужчин. С ними нельзя договориться. От них можно только бежать.

Я опустила ладонь на живот. Такой плоский, что беременность казалась бредом. Но она была. Я чувствовала ее на каком-то подсознательном уровне. Чувствовала эту крошечную искорку жизни, которая оказалась в такой же смертельной ловушке, как и я.

В прошлой жизни я проиграла. Я была слабой. Я позволила отобрать у меня ребенка, и это меня убило. Вселенная, или кто там дергает за ниточки, дала мне второй шанс. Не на счастье. Нет, я не питала иллюзий. Она дала мне второй шанс на борьбу.

Слезы высохли. Шок прошел, уступив место чему-то другому. Холодной, как сталь, звенящей ярости. Ярости матери, у которой хотят отнять ее дитя.

Я не знала этого мира. Не знала его законов, его опасностей. Я не знала, кто такая Кристен и каких врагов она успела нажить. Я была одна, в чужом теле, запертая в доме мужчины, который меня ненавидел. Мои шансы были ничтожны.

Но я знала одно.

Я не отдам этого ребенка.

Я выживу. Я найду способ сбежать отсюда. Я рожу его вдали от этого монстра и его Драконьего Утеса. Я спрячу его, защищу, выращу. Я не позволю истории повториться. Я не допущу, чтобы еще один мой сын погиб из-за самодурства жестокого мужчины.

В груди, там, где раньше была только всепоглощающая боль утраты, зародилось новое чувство. Твердое, как камень.

Полная решимости, я откинула одеяло, чтобы впервые встать на ноги. Тело протестовало, мышцы дрожали от слабости, но я заставила себя подняться. Мне нужно было дойти до окна, осмотреться, оценить высоту. Сделать первый шаг к своему плану побега.

Я сделала несколько шатких шагов по холодному каменному полу, держась за резную спинку кровати. И тут мой взгляд упал на туалетный столик в углу комнаты, на котором стояло большое овальное зеркало.

Сердце пропустило удар. Я до сих пор не видела своего нового лица.

Медленно, как во сне, я подошла к зеркалу, цепляясь за мебель. Мои пальцы коснулись полированного дерева. Я подняла голову и заглянула в свое отражение.

И замерла, вцепившись в столик так, что побелели костяшки.

Из полумрака на меня смотрела… Лея.

Я стояла, вцепившись в туалетный столик, и смотрела на лицо Леи в зеркале. На свое лицо. Мозг отказывался это принять. Мы были двойняшками. Идеальными копиями. Единственная опора в моем рушащемся мире, светлый образ заботливой сестры, покрылся сетью зловещих трещин.

Дверь в комнату со скрипом отворилась. Я резко обернулась, внутренне подобралась, готовая к защите. В проеме стояла невысокая, плотная женщина в простом сером платье служанки. Ее лицо, испещренное сеткой морщин, было хмурым и недовольным.

— Миледи, что же вы творите? Вам же велено лежать!

Она решительно вошла в комнату, и я сделала шаг назад, к стене. Я не знала, кто она, и что ей нужно. Ее властный тон не был похож на поведение обычной прислуги.

— Я просто хотела… воды, — солгала я, мой голос прозвучал ровно, без дрожи.

Женщина остановилась, окинула меня оценивающим взглядом, и ее лицо смягчилось на долю секунды.

— Я принесу. А теперь вернитесь в постель. Прошу вас. Не хватало, чтобы вы еще головой ударились, тогда память никогда не вернется.

Это была уже не команда, а просьба. Я медленно кивнула и, держась за мебель, вернулась в кровать, укрывшись одеялом как щитом. Мне хотелось сказать, что моей памяти вряд ли хоть что-то поможет, но это было бы странно.

Она принесла стакан воды, помогла мне приподняться и дождалась, пока я сделаю несколько глотков.

— Лея сказала, мне стало плохо в саду, — произнесла я, глядя ей прямо в глаза. Это был не вопрос. Это был вброс информации, проверка реакции.

Женщина поджала губы.

— Леди Лея много чего говорит, — ровным тоном ответила она, забирая у меня стакан.

От этого ответа стало не по себе.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я прямо.

Женщина посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Потому что я ваша кормилица, леди Кристен. Я Герта. И я знаю вас обеих с рождения. А еще потому, что я устала смотреть, как она вас губит.

Кормилица. Это объясняло ее тон. И ставило ее в уникальное положение — она не просто слуга, она почти член семьи. И у нее есть право на свою правду.

Две версии. Первая, от Леи: несчастный случай, обморок от жары. Простая и логичная. Вторая, от Герты: злой умысел. Мрачная, конспирологическая, но… она объясняла бы животный ужас, который я испытывала, находясь рядом с мужем, и его ледяную ярость.

— У вас есть доказательства? — мой голос был тихим, но твердым. Я не собиралась верить на слово ни одной из них.

Герта горько усмехнулась.

— Доказательства? Какие могут быть доказательства, когда она все делает с ангельской улыбкой? Есть только мои глаза. И ваша память, если она к вам вернется.

Она наклонилась ниже, и ее шепот был похож на шелест сухих листьев.

— В тот день она принесла вам чай. В вашей любимой чашке, с васильками по ободку.

Герта замолчала, давая мне время. Я копалась в пустоте своей новой памяти, но там ничего не было. Только мои собственные, кровавые воспоминания об Алешке.

— Вы выпили его, — продолжила она, видя, что я ничего не могу вспомнить. — До дна. Потому что вы ей верили. Всегда верили. А через пять минут вас уже несли в дом без сознания.

Герта ушла так же тихо, как и появилась, оставив меня наедине с ее зловещими словами. Комната погрузилась в тишину, но в моей голове бушевала буря.

Чай. Отравленный чай.

Это было похоже на сюжет дешевого романа. Слишком просто, слишком театрально. Лея, с ее искренними слезами и теплыми руками, казалась полной противоположностью образу хладнокровной отравительницы. Герта могла ошибаться. Могла быть просто старой, ревнивой служанкой, которая недолюбливала более яркую и удачливую из сестер.

А могла и не ошибаться.

Ее версия, какой бы дикой она ни казалась, складывалась в пугающе логичную картину. Необъяснимая болезнь. Ярость Дамиана, которая была бы чрезмерной для простого обморока. И мое попадание сюда — возможно, душа Кристен действительно покинула тело после яда, освободив место для моей.

Кому верить? Ангелу с сияющей улыбкой или хмурой служанке с горькой правдой в глазах?

Ответ был прост. Никому.

Я больше не была наивной Машей, которая верила в лучшее. Та Маша умерла вместе со своим сыном. Я была выжившей. А выжившие не доверяют никому. Они наблюдают. Анализируют. И ждут удачного момента, чтобы нанести удар. Я закрыла глаза, и передо мной снова встало лицо Алешки — его улыбка, ямочки на щеках. Я не проиграю снова, малыш. Обещаю. Эта мысль придала мне сил, и, обессиленная борьбой чужих истин, я провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Разбудил меня солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжелых шторах, и звонкий смех.

— Кристен! Сестренка, просыпайся! Посмотри, какой чудесный день!

Лея влетела в комнату, словно порыв свежего ветра. Она была одета в легкое платье цвета утреннего неба, ее платиновые волосы сияли в солнечном свете. Она распахнула шторы, и комната наполнилась светом.

— Я распорядилась, чтобы нам накрыли на террасе. Представляешь? Теплые булочки с джемом и твой любимый жасминовый чай!

Чай. Это слово ударило меня, как пощечина. Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри все сжалось в ледяной комок.

— Звучит… чудесно, — медленно произнесла я.

— Тогда чего мы ждем? Давай я помогу тебе одеться!

Она вытащила из огромного шкафа сложное на вид платье из тонкой шерсти. Я смотрела на все эти шнуровки, крючки и нижние юбки с тихим ужасом. В моем мире были джинсы и футболки. Здесь, чтобы просто одеться, требовалась посторонняя помощь. Лея, весело щебеча, помогла мне справиться с этим квестом. А потом усадила меня перед зеркалом и взяла в руки щетку.

— У тебя такие прекрасные волосы, — промурлыкала она, проводя щеткой по прядям. — Дамиан всегда говорил, что они похожи на лунный свет.

Ее прикосновения были нежными. Ее голос был ласковым. Но я сидела, напряженная как струна, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Каждое ее слово, каждый жест я теперь пропускала через фильтр подозрений. Это было невыносимо.

Когда мы наконец спустились вниз и вышли на залитую солнцем террасу, я увидела, что стол действительно накрыт. Белоснежная скатерть, фарфоровые чашки, серебряный чайник, от которого поднимался тонкий ароматный парок. Все было идеально.

Кроме одной детали.

За столом, в плетеном кресле, спиной к нам, сидел Дамиан. Он медленно пил кофе из темной чашки, глядя на утренний сад. Его присутствие мгновенно разрушило всю пасторальную картину, наполнив воздух звенящим напряжением.

Лея тоже замерла на пороге.

— Доброе утро, — пролепетала она, явно не ожидав его здесь увидеть.

Он не обернулся. Он просто поставил чашку на блюдце, и звук фарфора о фарфор прозвучал в утренней тишине оглушительно громко. А потом он сказал, его голос был холодным и ровным, как поверхность замерзшего озера.

— Лея. Оставь нас.

Слова Дамиана повисли в утреннем воздухе, холодные и острые, как осколки льда. Лея замерла. На ее лице промелькнула тень разочарования, но она тут же скрыла ее за маской послушания.

— Конечно, — прошептала она, бросив на меня быстрый, сочувствующий взгляд, и почти бегом скрылась в доме.

Я осталась одна. В западне.

Солнце грело, пели птицы, пахло розами и свежесваренным кофе. Но для меня вся эта идиллия мгновенно превратилась в ледяную, стерильную операционную, где я была объектом для препарирования. Я чувствовала себя бабочкой, пришпиленной к столу его тяжелым, изучающим взглядом.

Паника подкатила к горлу липким, удушающим комом. Мой бывший муж был ублюдком, да. Он был громким, агрессивным, его гнев был похож на лесной пожар — всепоглощающий, но предсказуемый. Я знала, когда он взорвется. Я знала, как его потушить или где от него спрятаться.

Этот мужчина был другим. Его ненависть не кричала, она молчала. Она была в том, как напряжены его плечи под тонкой тканью рубашки, в том, как он держал чашку, в абсолютной, непробиваемой пустоте его глаз. Это была ненависть не лесного пожара, а арктического ледника — медленная, безжалостная и способная раздавить все на своем пути.

Я заставила себя сделать шаг, подошла к столу и села в кресло напротив него. Я не прикоснулась к чаю.

— О чем вы хотели поговорить со мной? — мой голос прозвучал на удивление ровно. Я решила действовать на опережение, не дать ему загнать меня в угол молчанием.

Он медленно поставил свою чашку, звук фарфора о фарфор был единственным звуком в затянувшейся паузе. Он смотрел на меня. Не на волосы, не на платье. Прямо в глаза. Словно пытался разглядеть мою душу.

— Лекарь сказал, ты ничего не помнишь, — наконец произнес он. Это был не вопрос, а утверждение. — Это правда?

— Да. Пустота, — ответила я, крепче сжимая подлокотники кресла. Пальцы похолодели.

— Совсем ничего? — в его голосе проскользнули нотки едкой насмешки.

— Совсем.

Моя броня холодной отстраненности давала трещину. Растерянность брала верх. Я не знала, как вести себя с ним. Я не знала правил этой игры. Я видела его впервые в жизни, но чувствовала застарелую, въевшуюся враждебность, причину которой я не понимала.

— Жаль, — протянул он, и в этом слове не было ни капли сожаления. Только холодное, злое удовлетворение. — Некоторые вещи стоит помнить.

Он снова замолчал, продолжая свой безжалостный осмотр. Он словно наслаждался моим замешательством, моей уязвимостью. Он намеренно растягивал эту пытку, наблюдая, как я ломаюсь под его давлением. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Зачем… зачем я вам нужна? — не выдержала я. Вопрос вырвался сам собой, слабый и испуганный.

На его губах мелькнула тень усмешки. Жестокой.

— Ты мне не нужна, — отрезал он. — Но твое… состояние, — он с откровенной брезгливостью скользнул взглядом по моему животу, — вносит некоторые коррективы в наши планы.

Он наклонился вперед, опираясь локтями на стол. Расстояние между нами сократилось, и я почувствовала, как аура его холодной ярости стала почти осязаемой.

— Впрочем, раз уж твоя память так удобно очистилась, — его голос стал ниже, в нем зазвучали угрожающие, рокочущие нотки, — хочешь, я напомню тебе, как ты его получила?

Его слова были не просто угрозой. Это была грязная, унизительная пощечина.

— Нет, — я поспешно замотала головой, отшатнувшись так резко, что спина ударилась о прутья кресла. Паника, которую я так старательно сдерживала, вырвалась наружу ледяной волной.

На губах Дамиана проскользнула едва заметная усмешка. Он видел мой страх. И он ему нравился. Медленным, отточенным движением он подвинул ко мне маленькую фарфоровую чашку без ручки, больше похожую на стопку. В ней плескалась густая, почти черная жидкость.

— Лекарь сказал, это поможет твоей памяти, — его голос был обманчиво ровным. — Пей.

Это был приказ. Абсолютный и не терпящий возражений. Я смотрела на темную жидкость, потом на него. В его глазах не было ничего, кроме холодной, выжидающей воли. Я поняла, что спорить бесполезно. Продолжать это противостояние было выше моих сил. Легче было подчиниться. Сделать то, что он хочет, и пусть он оставит меня в покое.

Дрожащей рукой я взяла чашку. Жидкость была горькой, с сильным травяным привкусом. Я зажмурилась и залпом выпила все до дна, как ядовитое лекарство.

В тот момент, когда я поставила пустую чашку на стол, это и случилось.

Стресс, помноженный на действие концентрированного отвара, ударил по моему сознанию, как молния. Комната на террасе исчезла. Солнечный свет сменился полумраком спальни. Запах роз — тяжелым, мускусным запахом мужского тела и ярости.

Вспышка.
Темная ткань платья, разорванная у ворота.
Его руки, сжимающие мои бедра. Не просто держат — впиваются, оставляя на коже невидимые синяки. Властные, безжалостные.

Вспышка.
Его лицо совсем близко. Челюсти сжаты, в глубине темных глаз горит черный огонь. Он зол. Он в ярости. Он ненавидит ее. Меня. Но его дыхание обжигает кожу, и в этой ненависти есть что-то еще. Голод. Жадность.

Вспышка.
Боль от грубого толчка, тут же сменившаяся ошеломляющей волной жара. Он вбивался в податливое тело, наказывая, требуя, забирая свое. Каждый его выдох — рычание. Каждый толчок — утверждение его права. Горячий. Злой. Ненасытный. Он хотел ее так сильно, а она дала повод. Она посмела.

Я чувствовала ужас. Животный, первобытный ужас Марии, для которой это было насилием. Агрессией. Подтверждением того, что он — монстр.

Но сквозь мой собственный ледяной страх просачивалось что-то еще. Чужое. Горячее.
Это были чувства Кристен.
Ей было страшно, да. Страшно от его ярости, от его силы.
Но ей не было больно. Не по-настоящему.
Потому что под страхом, под унижением, ее тело отвечало. Оно плавилось от его прикосновений. Оно изгибалось ему навстречу. Она сама была возбуждена и отчаянно, до дрожи в коленях, нуждалась в этой близости, пусть и такой жестокой, такой агрессивной. Она хотела его. Даже такого. Особенно такого.

Ощущения были настолько реальными, что я задохнулась. Фантомный жар чужого желания прокатился по моему телу, заставляя кровь прилить к щекам. Я резко распахнула глаза, жадно глотая воздух.

Терраса вернулась на место. Солнце, цветы, белоснежная скатерть. И он.

Дамиан не сдвинулся с места. Он все так же сидел, оперевшись локтями о стол, и смотрел на меня. Но теперь в его взгляде была не просто холодная ярость. В нем появилось что-то еще — темное, хищное любопытство. Он видел. Он точно видел, как изменилось мое лицо, как затуманился взгляд. Он наблюдал за мной, как ученый за подопытным животным, которому только что ввели сильнодействующий препарат.

— Что ж, — протянул он медленно, и его голос вырвал меня из остатков чужого транса, — кажется, настойка лекаря действительно работает.

Я не могла произнести ни слова. Горло пересохло. Я чувствовала себя грязной, оскверненной не столько самим актом, сколько чужими, непонятными мне эмоциями. Тело Кристен предательски хранило память о том унизительном удовольствии, и сейчас эта память принадлежала мне.

Я отвела взгляд, не в силах выдерживать его пристального внимания. Уставилась на свои руки, сцепленные на коленях в замок. Они дрожали.

— Похоже, воспоминание было… ярким, — продолжил он с той же издевательской интонацией.

Я молчала, надеясь, что он просто прекратит этот допрос, эту пытку. Но он не собирался этого делать. Он ждал. Наслаждался моим унижением. Я чувствовала его взгляд на своих волосах, на шее, на плечах. Он словно раздевал меня снова, только на этот раз — медленно и безжалостно, слой за слоем сдирая мою защиту.

Я заставила себя поднять голову и встретиться с ним взглядом, пытаясь собрать остатки самообладания.

— Я ничего не понимаю, — прошептала я. Это была единственная правда, которую я могла произнести.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а именно усмехнулся — одними уголками губ, что делало его лицо еще более жестоким.

— Правда? — сказал он, его голос стал вкрадчивым, почти интимным, и от этого по спине пробежал холодок. — А по-моему, ты кое-что начала понимать.

Он чуть наклонил голову набок, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда.

— Что же ты такого вспомнила, жена, что так густо покраснела?

Очень интересны ваши мысли по поводу проды)))
Буду признательна за лайки.
Всех 🧡

Я не нашлась с ответом. Что я могла ему сказать? Что я только что побывала в теле его жены в момент, когда он грубо и яростно брал ее в наказание за что-то? Что я ощутила ее унизительный, отчаянный восторг? Сказать это человеку, который смотрел на меня с холодным презрением, было немыслимо.

Я просто отвела взгляд, уставившись на нетронутую чашку с жасминовым чаем. Мое молчание было громче любого ответа.

Дамиан усмехнулся. Тихо, удовлетворенно. Он получил то, что хотел — увидел мое смятение, мое унижение. Добившись своего, он потерял ко мне интерес. Резко отодвинув кресло, он поднялся во весь свой огромный рост и, не проронив больше ни слова, ушел, оставив меня одну на террасе, дрожащую от перенесенного потрясения.

Не успела я перевести дух, как рядом снова возникла Лея. Ее лицо было полно тревоги и любопытства.

— Кристен? Что случилось? О чем он с тобой говорил? Ты вся бледная!

— Ни о чем, — отмахнулась я, поднимаясь из-за стола. Мне нужно было двигаться, что-то делать, чтобы вытряхнуть из себя липкие остатки чужого воспоминания. — Я не голодна. Пойдем.

Лея следовала за мной по пятам, засыпая вопросами, но я упорно молчала, ссылаясь на головную боль. Мне нужно было время, чтобы все переварить. Чтобы отделить свой собственный ужас от постыдного восторга Кристен.

В тот день я начала изучать свой новый дом. Свою тюрьму. Лея была моим гидом. Она водила меня по бесконечным коридорам, показывала огромную библиотеку, бальный зал, оружейную. Я кивала, улыбалась, но смотрела не на гобелены и картины. Я оценивала толщину стен, высоту окон, количество стражи у входов. Я искала лазейки.

Мы спустились на нижний этаж, где располагались кухни, прачечные и кладовые для слуг. Здесь царил совсем другой мир — мир пара, тяжелой работы и запахов. В прачечной девушки в огромных тазах замачивали белье в мутной жидкости, пахнущей кислой травой.

— Это вервеск, — пояснила Лея на мой вопросительный взгляд. — Его отваром стирают.

На кухне я увидела, как молоденькая служанка скребет чугунный котел, покрытый слоем застывшего жира. Она посыпала его песком и терла с таким усилием, что ее лицо покраснело. Ничего не помогало. Жир просто размазывался.

— Проклятый жир! — прошипела она себе под нос, вытирая пот со лба.

Рядом с кухней, у задней двери, стояли ведра, наполненные остывшей серой золой из каминов и печей. Ее, как я поняла, просто выносили и выбрасывали.

Я остановилась как вкопанная.

Стирка — отваром вервеска. Жирная посуда — песком и проклятиями. Полы — просто горячей водой. Они не знали. Они просто не знали.

Жир с кухни. И зола из каминов. Два простейших компонента, которые они выбрасывали или использовали не по назначению. Два компонента, которые при правильном соединении давали продукт, способный изменить их быт навсегда.

Мыло.

В этом мире не было мыла. У них было все, что нужно для его создания. Все, кроме знания.

Эта мысль ошеломила меня своей простотой и масштабом. Я могла не просто сделать предмет роскоши. Я могла принести сюда целую технологию. Я могла создать то, в чем будут нуждаться все — от последней прачки до самого короля.

Деньги. Это слово обрело новый, головокружительный смысл. Я могла заработать не просто на побег. Я могла заработать на целую крепость, в которой спрячу себя и своего ребенка.

Я посмотрела на свои тонкие, аристократические руки. Руки леди Кристен. Они не привыкли к работе. Ничего. Привыкнут.

Мой план был прост и дерзок, но для его осуществления требовались три вещи: место, ингредиенты и предлог. И я начала действовать в тот же день.

— Лея, мне так душно в замке, — пожаловалась я сестре после обеда. — Я бы хотела прогуляться по саду. Ты не пойдешь со мной?

Ее лицо тут же озарилось радостью.

— Конечно, сестренка! Свежий воздух тебе полезен. И малышу тоже!

Она взяла меня под руку, и мы вышли из душных стен замка. Сад был огромным и немного запущенным. Аккуратные клумбы с розами и лилиями соседствовали с дикими зарослями благоухающих трав. Я делала вид, что просто наслаждаюсь прогулкой, но сама внимательно осматривалась, выискивая знакомые растения. Ромашка, мята, лаванда… Все это было здесь, в изобилии. Идеальные компоненты для ароматизации.

Я наклонилась и сорвала веточку лаванды, растирая в пальцах лиловые цветочки. Пряный, успокаивающий аромат ударил в нос.

— Какой чудесный запах, — сказала я, поднося веточку к лицу Леи. — Хочу собрать немного, поставить у кровати.

— Какая хорошая идея! — тут же подхватила она. — Это успокаивает. Я сейчас позову садовника, он нарежет тебе лучший…

— Нет! — остановила я ее слишком резко, потом смягчила тон. — Не нужно. Я хочу сама. Это… помогает отвлечься. Просто походить, пособирать.

Лея посмотрела на меня с пониманием и сочувствием.

— Конечно, Кристен. Все, что угодно, лишь бы тебе было легче.

Она видела перед собой беременную женщину, страдающую от перепадов настроения и холодности мужа. И эта роль меня полностью устраивала. Под прикрытием «беременной причуды» я могла делать почти все, что угодно.

Мы брели все дальше и дальше, к самой дальней стене сада, где ухоженные дорожки сменялись едва заметными тропинками. И там, скрытый за разросшимися кустами дикой сирени, я увидела его. Небольшой, покосившийся от времени сарай, сложенный из темного камня и дерева. Дверь висела на одной петле, а крыша в некоторых местах прохудилась. Он был явно заброшен.

Идеально.

— Ой, что это? — я изобразила любопытство, указывая на строение.

— Старый сарай садовника, — отмахнулась Лея. — Его уже много лет не используют. Там, наверное, одна рухлядь и пауки. Пойдем отсюда, нечего там делать.

— А можно посмотреть? — я включила все свое актерское мастерство, изображая капризного ребенка. — Пожалуйста, Лея! Всего на минуточку. Мне просто интересно.

Она вздохнула, но улыбнулась.

— Ну хорошо, хорошо. Только осторожно.

Она с видимым отвращением отодвинула ветку, преграждавшую путь, и мы подошли к сараю. Я с замиранием сердца толкнула ветхую дверь. Она отворилась с протяжным, жалобным скрипом, впуская внутрь полосы солнечного света. Внутри пахло пылью, прелой землей и чем-то еще, едва уловимым. Сарай был завален всяким хламом: сломанные инструменты, старые мешки, пустые глиняные горшки.

Но мое внимание привлекло не это. В самом дальнем и темном углу, под слоем пыли и паутины, стояло нечто большое, медное, с изогнутыми трубками и массивным котлом.

Я замерла, не веря своим глазам.

Это был самогонный аппарат. Старый, примитивный, но, судя по всему, вполне рабочий. А самогонный аппарат — это, по сути, дистиллятор. Идеальное устройство для получения не только спирта, но и драгоценных эфирных масел.

Мой план только что стал в десять раз реальнее. У меня было не только место, скрытое от посторонних глаз. У меня было оборудование, о котором я не смела и мечтать.

— Какая гадость, — поморщилась Лея, заглянув мне через плечо. — Сплошной мусор. Пойдем отсюда, Кристен, пока на тебя что-нибудь не упало.

— Да, ты права, — поспешно согласилась я, отступая от двери. — Пойдем.

Но уходя, я бросила на сарай еще один, долгий взгляд. Это был не мусор. Это была моя тайная мастерская. Моя крепость. Место, где начнется мой путь к свободе.

Следующие несколько дней я провела в кровати, изображая слабую и напуганную жертву. Герта приносила мне еду и горькую настойку, которую я послушно пила, не ощущая больше никаких побочных эффектов. Лея проводила со мной часы, читая вслух и рассказывая истории из их с Кристен детства. Я слушала, запоминала, впитывала детали, как губка. Каждая крупица информации была важна.

Но бездействие меня убивало. План зрел, и ему нужен был выход.

В один из солнечных дней, когда Лея в очередной раз присела у моей кровати с книгой, я решила, что пора действовать.

— Лея, — начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал слабо и капризно, — мне так надоело лежать в четырех стенах. Лекарь говорил, что свежий воздух полезен.

— Конечно, сестренка! — тут же откликнулась она. — Мы можем немного посидеть на террасе!

— Нет, — я покачала головой. — Я бы хотела… прогуляться. В саду. Герта говорит, что запахи некоторых трав успокаивают. Мне бы хотелось собрать немного лаванды, может, мяты…

Это была идеальная легенда. Причуда беременной женщины с пошатнувшимися нервами.

Лицо Леи просияло.

— Какая чудесная идея! Конечно, пойдем! Я помогу тебе собраться.

Она с энтузиазмом подобрала для меня легкую накидку и удобные туфли. Она видела в этом хороший знак — ее больная сестра наконец-то проявляет интерес к жизни. Она не знала, что я иду не на прогулку. Я иду на разведку.

Мы медленно шли по ухоженным дорожкам сада. Лея беззаботно щебетала, указывая на пышные кусты роз и яркие клумбы. Я кивала, улыбалась, но сама лихорадочно осматривалась. Мне нужно было не это. Не парадная, вылизанная часть сада. Мне нужно было что-то укромное. Скрытое от любопытных глаз.

— Мне кажется, самые ароматные травы должны расти там, где больше солнца и меньше ухода, — сказала я, указывая в сторону дальней, заросшей части сада, примыкавшей к высокой каменной стене.

— О, там все запущено, — поморщилась Лея. — Садовники туда редко заходят. Но если ты хочешь…

Она, как всегда, уступила. Мы свернули с гравийной дорожки на едва заметную тропинку. Здесь действительно все было по-другому. Трава росла выше, цветы были дикими, а воздух был гуще и прянее. Я делала вид, что срываю листья мяты и соцветия ромашки, но сама продолжала сканировать пространство. Мне нужно было место. Помещение. Что-то, где можно развести огонь и спрятать оборудование.

И я его нашла.

Мы обогнули старый, разросшийся куст сирени, и за ним, у самой стены, увидели его. Это был сарай. Старый, покосившийся, из потемневшего от времени дерева. Одна створка двери сорвалась с петли и висела под углом, крыша была покрыта густым мхом. Он был совершенно заброшенным и забытым.

Я остановилась как вкопанная, чувствуя, как бешено заколотилось сердце.

— Фу, какая развалюха, — поморщилась Лея, дернув меня за рукав. — Пойдем отсюда, Кристен, здесь, наверное, полно пауков.

Но я не двигалась. Я смотрела на этот ветхий, убогий сарай, и видела в нем нечто иное. Я видела в нем свою тайную мастерскую. Свою крепость. Свое спасение.

— Кристен? — удивленно позвала Лея, заметив мой странный взгляд. — Что это с тобой?

Я медленно повернула к ней голову, но смотрела сквозь нее.

Вот оно.

— Кристен? — удивленно позвала Лея, заметив мой странный взгляд. — Что это с тобой?

— Ничего, — я тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. — Просто… интересно, что там внутри.

— Да что там может быть интересного? Старый хлам, — фыркнула она. — Его давно собирались снести, да все руки не доходили.

Но я уже шла к сараю, ведомая необъяснимым предчувствием. Я не могла объяснить это логически, но чувствовала, что должна заглянуть внутрь. Дверь поддалась с протяжным, жалобным скрипом. В нос ударил густой запах пыли, прелой древесины и чего-то еще, кисло-сладкого, как забродившее вино.

Внутри царил полумрак. Лучи солнца пробивались сквозь щели в стенах, выхватывая из темноты горы того, что Лея назвала бы хламом. Старые бочки, какие-то мешки с истлевшим содержимым, сломанные садовые инструменты. Но мой взгляд зацепился за другое.

В дальнем углу сарая, под слоем пыли и паутины, стояло нечто невероятное. Сложная конструкция из большого медного котла, соединенного изогнутыми трубками со змеевиком, опущенным в деревянную бочку.

Самогонный аппарат.

Я замерла, не веря своим глазам. В прошлой жизни я видела такие только в фильмах про подпольных бутлегеров. Но я знала принцип его работы. Дистилляция. Перегонка. Процесс, который позволял не просто кипятить жидкости, а отделять их составляющие.

Это был не просто самогонный аппарат. Для меня это был аламбик. Идеальное устройство для получения эфирных масел.

— Боги, какая мерзость! — воскликнула Лея, брезгливо зажимая нос. — Дед старого садовника гнал здесь какую-то свою огненную воду. Пойдем же отсюда!

Но я ее не слушала. Я осматривалась дальше, и сердце билось все чаще. Рядом с аппаратом стояли чугунные котлы разного размера. На полках пылились глиняные горшки и миски. А в центре сарая, сложенная из грубого камня, возвышалась небольшая, но основательная печь с дымоходом, выведенным сквозь крышу.

Огонь. Емкости для смешивания. И аппарат для дистилляции.

В моей голове все мгновенно сложилось в единую картину. Я смогу не просто варить примитивное мыло из жира и золы. Я смогу получать драгоценные эфирные масла из трав, которые росли здесь в изобилии. Розовое масло. Лавандовое. Мятное. Я смогу создавать не просто очищающий продукт, а элитную, ароматную косметику, о которой в этом мире никто даже не слышал.

Это открытие меняло все. Оно повышало мои шансы в десятки раз. Такой товар будет стоить целое состояние.

— Кристен, я серьезно! — Лея нетерпеливо потянула меня к выходу. — Здесь ужасно!

— Да, ты права, — я поспешно кивнула, стараясь придать лицу такое же брезгливое выражение. — Пойдем.

Я позволила ей увести себя из этого пыльного, заброшенного сарая. Но уходя, я бросила на него последний взгляд.

Мы вернулись в дом, и я тут же сослалась на усталость, чтобы прекратить пустую болтовню Леи. Она с готовностью проводила меня до комнаты, пообещав принести прохладный морс. Пока она отдавала распоряжения на кухне, я медленно шла по коридору, все еще прокручивая в голове увиденное в сарае.

Из приоткрытой двери одной из комнат для прислуги донеслись приглушенные голоса. Я не собиралась подслушивать, но одна фраза заставила меня замереть.

— …и вот я их ищу, ищу, а найти не могу! — сокрушенно говорила молоденькая девушка. — Все восемь серебряных ложек из хозяйского сервиза. Проснулась в холодном поту.

— Ох, Мегги, это дурной сон, — ответил ей второй, более зрелый женский голос. — Терять что-то во сне — к убыткам и неприятностям. Смотри сегодня в оба за всем, что в руки берешь. И лучше помолись Светлым, чтобы отвадили беду.

— И то правда, — испуганно согласилась Мегги.

Я медленно пошла дальше. Разговор был пустяковым, но для меня он стал еще одним откровением. В этом мире к снам относились серьезно. Очень серьезно. Их считали предзнаменованиями, пророчествами, предупреждениями свыше. Люди верили, что во сне можно получить как дурную весть, так и божественное откровение.

Эта деталь мгновенно встроилась в мой план. Я не могла объяснить свои познания в мыловарении логически. Я, леди Кристен, никогда этим не занималась. Но если рецепт приснился мне? Если сами Светлые боги послали мне его во сне, чтобы я, бедная, больная женщина, нашла себе утешение и занятие? Против такого аргумента будет трудно возразить. Это было идеальное прикрытие.

Когда Лея вернулась с морсом, я уже лежала в кровати с самым изможденным видом.

— Я немного отдохну, — прошептала я. — Прогулка меня утомила.

— Конечно, сестренка, отдыхай, — она заботливо поправила мне подушку. — Я тоже прилягу у себя. Позови, если что-то понадобится.

Я дождалась, пока ее шаги затихнут в коридоре. Подождала еще полчаса для верности. А потом тихо, как мышь, выскользнула из комнаты. Сердце колотилось от адреналина. Это был мой первый акт неповиновения. Мой первый шаг к свободе.

Я кралась по коридорам, стараясь держаться в тени и избегать встреч со слугами. Мне повезло. Я незамеченной выскользнула через заднюю дверь. Прежде чем идти к сараю, я решила осмотреть его снаружи. Обойдя строение, я наткнулась на еще одну невероятную удачу. В нескольких шагах от задней стены, скрытый в зарослях крапивы, находился старый колодец с каменным бортиком и тяжелой деревянной крышкой. Вода. Чистая вода прямо под рукой. Мне не придется таскать ее ведрами из дома.

Сарай встретил меня тишиной и запахом пыли. Теперь, когда я была одна, я могла не сдерживаться. Я сбросила изящные туфли и с наслаждением прошлась босиком по пыльному деревянному полу. Это место было моим.

Работы было невпроворот. Для начала нужно было навести хотя бы подобие порядка. Я нашла старую метлу и принялась выметать многолетнюю паутину и пыль. Нашла тряпку и протерла полки. Перетащила тяжелые котлы поближе к печи, оценивая их объем и состояние. Все было покрыто ржавчиной и грязью, но вполне пригодно для работы.

Я трудилась несколько часов, забыв обо всем на свете. Я была не леди Кристен в шелковом платье, а Машей-мыловаром в своей мастерской. Я чувствовала себя живой. По-настояшему живой.

Увлекшись, я не сразу услышала звук шагов за дверью. Я замерла, когда скрипнула покосившаяся дверь, и в дверном проеме нарисовалась темная фигура, перекрывшая солнечный свет.

Это была не Лея.

На пороге моего тайного убежища, скрестив руки на груди, стояла Герта. И ее лицо было мрачнее тучи.

Когда тяжелая дверь сарая за ним захлопнулась, я еще несколько секунд стояла не дыша, вслушиваясь в удаляющиеся шаги. Воздух, казалось, все еще вибрировал от его присутствия. Я прислонилась к холодной каменной стене, чувствуя, как дрожат колени. Он разрешил. Нехотя, с презрением, с завуалированной угрозой, но — разрешил.

Его последние слова — «если из-за твоих… причуд, пострадает ребенок, я с тебя шкуру спущу» — не пугали, а отрезвляли. Он тоже видел в этом ребенке нечто важное. Не сына, нет. Наследника. Собственность. И пока я носила эту собственность, я была под его своеобразной, жестокой защитой. Это был мой единственный щит и моя главная уязвимость.

Я глубоко вздохнула, отгоняя остатки страха, и вернулась к котлу. Ярость, холодная и звенящая, придавала сил. Играть в свои игры? Хорошо, лорд Арден. Поиграем.

Процесс был долгим и утомительным. Щелок, который я получила накануне, нужно было смешать с жиром в правильных пропорциях. Я работала на интуиции, на мышечной памяти из прошлой жизни, когда варила свое первое мыло на крошечной кухне, мечтая о маленьком магазинчике. Кто бы мог подумать, что этот скромный навык станет моим единственным оружием в аду.

Через несколько часов мутная, жирная жижа в котле начала густеть. Я помешивала ее, пока рука не онемела, а затем оставила остывать, накрыв старой мешковиной. На следующий день, едва дождавшись, пока Лея уйдет по своим делам, я снова была в своем тайном убежище.

Масса в котле застыла. Она была некрасивой, серо-коричневой, с желтоватыми разводами. Я взяла старый нож и с усилием вырезала кусок. Он был плотным, жирным на ощупь и пах не травами или цветами, а просто… чистотой. Той самой едкой, щелочной чистотой, которая предшествует любому аромату.

Я нарезала всю массу на грубые, неровные бруски и разложила их на деревянной полке для просушки. Мое первое мыло. Моя первая партия оружия. Глядя на эти уродливые куски, я чувствовала неимоверную гордость. Это было нечто настоящее. Нечто, созданное моими руками. Мой первый шаг к свободе.

Через несколько дней, когда бруски достаточно затвердели, я завернула несколько штук в чистую тряпицу и направилась туда, где мое изобретение должно было пройти главное испытание — в прачечную.

Я застала там Герту и еще двух девушек. Они стояли над огромными деревянными тазами, стирая белье в мутноватой воде с отваром вервеска, от которого кисло пахло по всему помещению. Лица у всех троих были красными от пара и напряжения.

— Герта, — позвала я.

Она выпрямилась, вытирая мокрые руки о фартук. Ее взгляд был настороженным.

— Миледи. Вам что-то нужно?

— Я принесла то, что мне приснилось, — я развернула тряпицу и протянула ей один из брусков.

Девушки прекратили работу и с любопытством уставились на мою руку. На их лицах был написан откровенный скепсис. В их глазах я была сумасбродной аристократкой со странными причудами, а в руках у меня был просто кусок застывшего жира.

— И что это? — недоверчиво спросила Герта, даже не прикоснувшись к мылу.

— Это… для стирки, — я говорила как можно мягче, чтобы не звучать как сумасшедшая. — Оно должно очищать лучше, чем травы. Попробуйте. Возьмите самую грязную вещь.

Внутри меня все сжималось от волнения, но я знала, я была уверена — мыло сработает. Оно должно было сработать.

Герта переглянулась со служанками. На ее лице было написано сомнение, но и толика любопытства, порожденного моим рассказом о «вещем сне». Она вздохнула, словно делая мне огромное одолжение, взяла из корзины с грязным бельем кухонное полотенце, перепачканное чем-то бурым, и подошла к тазу с чистой водой.

— Ну, показывайте свое видение, миледи, — проворчала она.

Я взяла полотенце, намочила его, а затем провела по ткани мыльным бруском. И случилось маленькое чудо, привычное для моего мира и совершенно невероятное для этого.

На ткани, под моими пальцами, впервые в жизни этих женщин, начала взбиваться густая белая пена.

На моих глазах происходила магия. Густая белая пена, рожденная от соприкосновения уродливого серого бруска с мокрой тканью, пожирала грязь. Бурое пятно на кухонном полотенце, въевшееся, казалось, навечно, начало светлеть, распадаться, исчезать. Я потерла еще немного, и под моими пальцами проступила первозданная белизна льна.

Я ополоснула полотенце в чистой воде и протянула его Герте.

Молчание в прачечной стало таким плотным, что его можно было потрогать. Две молодые служанки смотрели то на ослепительно чистое полотенце, то на меня, раскрыв рты. Герта медленно взяла ткань. Она повертела ее в руках, поднесла к свету, словно не веря своим глазам.

— Великие Светлые… — выдохнула одна из девушек.

И тут плотину прорвало.

— Дайте! Дайте сюда! — вторая девушка выхватила у меня из рук тряпицу с оставшимися брусками.

В следующее мгновение прачечная превратилась в бурлящий котел. Служанки, забыв про свой скепсис, с восторженными криками бросились к тазам. Они терли простыни и рубашки моими неказистыми брусками с таким рвением, словно это были драгоценные камни. Вода в тазах мгновенно становилась серой от грязи, а белье на их глазах приобретало сияющую, почти невозможную белизну.

— Ты посмотри, Агнес, посмотри! — кричала одна, вытаскивая из воды простыню. — Она же как новый снег!

— Теперь-то уж никто не упрекнет нас за серость белья! — с облегчением и гордостью заявила вторая, а затем весело взглянула на старшую служанку. — Так ведь, Герта?

Герта, которая все еще с изумлением разглядывала отстиранное полотенце, лишь коротко хмыкнула, но в уголках ее губ, как мне показалось, промелькнула тень улыбки.

— А гости-то как ахнут, когда увидят такое белье на своих кроватях! — подхватила первая девушка, не дождавшись ответа.

Я стояла посреди этого радостного хаоса, и на моем лице, я уверена, была глупая, счастливая улыбка. План работал. Мое примитивное мыло производило фурор.

— Гости? — спросила я, повернувшись к Герте, которая все еще с изумлением разглядывала отстиранное полотенце. — Какие гости?

— Так через три дня друзья милорда съезжаются, — ответила она, не отрывая взгляда от ткани. — Барон Эштон и лорд Кассиан со своей леди. Давно их не было. Двое из них — знатные драконы, почти такая же древняя кровь, как у нашего лорда.

Слово «драконы» прозвучало так обыденно, так просто, что мой мозг не сразу его обработал. Оно зацепилось за сознание, как репей. Я несколько раз хлопнула ресницами.

— Драконы? — переспросила я, и мой голос прозвучал глухо.

Герта наконец оторвалась от полотенца и вскинула на меня бровь, ее лицо снова стало строгим и настороженным. — Ну да, драконы. А кто же еще?

В голове что-то щелкнуло. Воспитательный дом Драконьего Утеса. Слова Дамиана. Я помнила их. Но я была уверена… я думала, это просто красивое, грозное название. Как Орлиное Гнездо или Львиный Прайд в моем мире. Просто метафора. Образ. Не… не буквально.

Мир качнулся. Веселые крики прачек отдалились, превратившись в неразборчивый гул.

Герта заметила перемену в моем лице. Она решительно шагнула ко мне, крепко взяла за руку повыше локтя и отвела в сторону, подальше от чужих ушей. Ее пальцы сжимали мою руку почти до боли.

Она заглянула мне прямо в глаза, и в ее взгляде был неподдельный, суеверный ужас.

— Леди Кристен… — прошептала она так тихо, что я едва расслышала. — Вы что, и этого не помните? Неужели вы забыли, что ваш муж, лорд Арден — дракон? И что ребенок, которого вы носите… тоже будет драконом?

Я смотрела на Герту, а видела перед собой бездну. Слова, произнесенные ею шепотом, гулким эхом отдавались в моей голове, разрушая хрупкий мир, который я только-только начала выстраивать. Дракон. Мой муж — дракон. Мой ребенок — дракон.

— Дракон?.. — выдохнула я, и слово показалось на вкус как пепел. — Герта, я… я не понимаю. Это… это ведь просто… слово? Название?

Я вцепилась в ее руку, как утопающий, ища в ее лице опровержение. Но его там не было. Только боль, страх и мрачная, непоколебимая уверенность.

— Тише, миледи, тише, — ее голос стал еще ниже, она притянула меня ближе к себе, подальше от веселого плеска воды в прачечной. — Не слово. Кровь. Древняя, как эти горы. Он не всегда… таков. Но он — Лорд из рода Арден. Глава клана Драконьего Утеса. В жилах каждого из них течет огонь.

Она говорила, а перед моими глазами стоял он. Огромный. Несоразмерно большой. Глыба, перекрывающая собой свет. Я списывала это на его стать, на телосложение, но теперь… теперь эта картина приобрела новый, чудовищный смысл. Огонь в жилах. Я вспомнила его ярость во вспышке чужой памяти. Горячий. Злой. Ненасытный.

Мой взгляд невольно метнулся к собственному животу.

— Но… ребенок… — пролепетала я, горло перехватило спазмом.

Лицо Герты исказилось от жалости.

— Ребенок от дракона — всегда дракон. Это его право и его проклятие. И лорд Арден никогда не откажется от того, что принадлежит ему по праву крови.

Теперь угроза Дамиана обрела плоть. Он заберет своего сына не просто из прихоти. Он заберет его, потому что считает своим по какому-то древнему, чудовищному праву. И мой ребенок, мой мальчик, обречен нести в себе это проклятие.

— Миледи! Герта! — донесся до нас веселый крик одной из прачек. — Идите скорее сюда! Смотрите, что мы отстирали!

Герта резко отпустила мою руку.

— Вам нужно вернуться в свои покои, — твердо сказала она, уже снова надевая маску суровой старшей служанки. — Вы бледны как полотно. Я пришлю вам настойку.

Герта уже развернулась, чтобы увести меня, но было поздно.

Агнес, та самая молодая служанка, что первой пришла в восторг, подбежала к нам, сияя от гордости. В руках она держала белоснежную мужскую рубашку, и вода с нее капала на каменный пол.

— Миледи, смотрите! Рубашка самого милорда! — выпалила она. — Помните, на манжете было пятно от вина с ужина? Я терла его песком битый час, думала, вещь испорчена!

Она поднесла манжету почти к моему лицу. Сложное кружево, которое, я была уверена, обычно после стирки приобретало сероватый или желтый оттенок, сияло такой чистой, первозданной белизной, словно его только что соткали из утреннего тумана. От винного пятна не осталось и следа.

— Ни единой ниточки не повредило, — с благоговением добавила вторая девушка, подходя ближе. — Просто чудо какое-то.

Они обе смотрели на меня как на святую, сошедшую с небес и сотворившую это маленькое бытовое волшебство. А я смотрела на ослепительно белый манжет рубашки мужчины-дракона и не чувствовала ничего. Ни радости, ни гордости за свой успех. Только оглушающую пустоту.

Дракон. Огонь в жилах. А они радуются белой рубашке.

Мир сузился до одной этой мысли, вытеснив все остальное.

— Отличная работа, Агнес, — властно прозвучал голос Герты, возвращая меня в реальность. Она встала между мной и восторженными служанками, мягко, но настойчиво отстраняя их. — Отличная. А теперь дайте дорогу. Миледи нездорова.

Она взяла меня под руку, и ее хватка была твердой и поддерживающей. Я позволила увести себя, не в силах сопротивляться. Мои ноги двигались сами по себе, неся меня прочь из жаркой, пахнущей чистотой прачечной, где только что родилась и умерла моя надежда.

За спиной еще слышались возбужденные голоса служанок, но они становились все тише, пока не потонули в гулкой тишине каменных коридоров. Мы шли молча. Я смотрела на игру света и тени на стенах и понимала, что только что вся моя жизнь, все мои планы разделились на «до» и «после».

До этого дня я боролась с жестоким человеком. После — я должна была бежать от монстра.

Страх — плохой советчик. Он парализует, заставляет опускать руки. Но когда на кону стоит жизнь твоего ребенка, страх может стать топливом. Откровение Герты не сломило меня. Оно заставило трезво оценить масштаб катастрофы. Мой враг был не просто человеком. Значит, и мои методы борьбы должны были выйти за рамки обыденного.

План оставался прежним, но его масштаб должен был измениться. Мне нужно было больше ресурсов, больше продукта, а значит — больше исходных материалов. С этой мыслью я снова направилась на кухню, на этот раз с простой и понятной целью: попросить у повара еще животного жира для следующей, более крупной партии хозяйственного мыла.

Повар встретил меня уже как старую знакомую, с уважением и толикой любопытства. Пока он ходил в кладовую за жиром, я осталась одна посреди кухни. Мой взгляд скользил по полкам, по медной посуде, по связкам сушеных трав. И тут я его увидела.

На отдельном деревянном подносе, в стороне от остальной провизии, лежал брусок жира, совершенно не похожего на тот, что я использовала. Он не был желтоватым и мутным. Он был почти прозрачным, с молочно-белым оттенком, словно застывшее кокосовое масло из моего прошлого мира. Свет из окна падал на него, и жир, казалось, светился изнутри.

Я подошла ближе и осторожно коснулась его поверхности кончиком пальца. На ощупь он был удивительным: гладкий, прохладный и твердый, но при этом не жирный, а скорее восковой. Я поднесла палец к лицу. Легкий, едва уловимый аромат щекотнул ноздри. Он был тонким, чистым, немного сладковатым и совершенно мне незнакомым. В нем не было ничего от земных растений, которые я знала.

— А это… что? — спросила я вернувшегося повара, кивнув на брусок.

Он проследил за моим взглядом и хмыкнул. — А, это масло инеевых ягод, миледи. Редкая штука. Растут высоко в горах, у самых ледников. Собирать его — целое дело. У него запаха почти нет, поэтому мы добавляем его в кремы для тортов для знатных гостей.

Я слушала его, а в голове уже рождался вихрь идей. Неизвестное мне растение. Уникальный ресурс этого мира. Я пришла сюда с мыслью воссоздать то, что знала. Но что, если я могу создать нечто совершенно новое? Использовать то, чего не было в моей прошлой жизни?

— Оно… полезное? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от волнения.

— Знахари говорят, что раны заживляет и кожу мягкой делает, как у младенца, — пожал плечами повар, протягивая мне сверток с животным жиром. — Но кто ж его на такое переводить будет? Слишком оно дорогое.

Я взяла сверток, но не отводила взгляда от полупрозрачного бруска. Вселенная только что дала мне в руки козырь. Возможно, самый главный.

— Могу я… — я запнулась, подбирая слова. — Могу я взять совсем маленький кусочек?

Повар без колебаний отрезал хороший кусок и аккуратно завернул ее в чистую ткань.

Я уходила с кухни, держа в руках два свертка. В одном был мой вчерашний день — проверенный, надежный, но простой. В другом — мое будущее. Неизвестное, рискованное, но полное невероятных возможностей. Этот мир был готов делиться своими секретами. И я была готова их использовать.

Мой мозг лихорадочно работал, выстраивая цепочки действий: очистка нового масла, расчет пропорций, получение эфирных масел из трав, которые я видела в саду. Впервые после страшного открытия о природе этого мира я чувствовала не отчаяние, а азарт. Ставки выросли до небес, и это придавало сил.

Я была так поглощена своими мыслями, что едва не столкнулась с ней в большом холле, ведущем к парадной лестнице.

— Кристен!

Я вздрогнула и подняла голову. Передо мной стояла Лея, как всегда сияющая, одетая в легкое платье цвета васильков. Она выглядела свежей и отдохнувшей, и от этого контраст с моим внутренним лихорадочным состоянием стал еще более разительным. Я инстинктивно прижала свертки к себе.

— Лея, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. — Я… я как раз шла к себе.

— Я вижу, — ее взгляд скользнул по моим рукам, но она не стала спрашивать, что в свертках. Вместо этого она с укоризной надула губки, и ее ясные голубые глаза посмотрели на меня с обидой. — Я искала тебя все утро. Герта сказала, что ты ушла на кухню. Я уж думала, ты совсем про меня забыла.

Она сделала шаг ближе, и ее улыбка стала чуть натянутой, а в голосе прозвучали нотки капризного упрека.

— Чем же ты таким важным занимаешься целыми днями, сестренка, что на меня у тебя не находится ни минутки?

Буду благодарна за поддержку книги лайком. А еще интересно ваше мнение по поводу происходящего 😊

Всех мур 🧡

Упрек в голосе Леи был почти детским, искренним в своей обиде. Искренность на ее лице была почти осязаемой. Любой другой на моем месте, возможно, испытал бы укол совести, но во мне не было места для подобных чувств. Та Маша, что могла бы чувствовать вину, умерла вместе со своим сыном. Лея была лишь еще одной переменной в уравнении моего выживания, фигурой на доске, которую нужно было аккуратно обойти.

— Прости, — мой голос прозвучал ровно, без тени эмоций. — Я не забыла о тебе. Просто… — Я подняла свертки. — Нашла себе занятие в саду, оно меня отвлекает. Повар разрешил взять кое-что с кухни для этого.

Мое объяснение, лишенное эмоциональной окраски, сработало даже лучше. Лея тут же списала мою отстраненность на последствия болезни и мою новую «причуду». Ее лицо просияло.

— Ах, так это для твоего чуда! Герта говорит, ты сотворила настоящее волшебство в прачечной. Все только об этом и говорят! Конечно, иди, сестренка! Я так рада, что ты нашла то, что приносит тебе утешение!

Она подхватила меня под руку и проводила до самой двери, ведущей в сад. Я лишь кивала, мысленно уже находясь в своей мастерской.

Сарай встретил меня привычным запахом пыли — запахом свободы. Оставив свертки с жиром для следующей партии мыла, я сосредоточилась на главной цели. Самогонный аппарат. Я провела рукой по его холодному медному боку. Котел, шлем, трубка-«лебединая шея», змеевик в бочке-охладителе. Принцип был прост, и на практике оказалось не сложнее.

Я натаскала свежей воды из колодца, наполнив и котел, и бочку-охладитель. Затем вышла в сад, где в дальнем углу дико разрослась лаванда. Я безжалостно рвала лиловые соцветия, пока не набрала полную охапку.

Вернувшись, я плотно утрамбовала душистую массу в котел, залила водой и закрыла тяжелым медным шлемом. Разведя огонь в печи, я придвинула аппарат ближе к жару.

И началось ожидание. Я сидела на старом ящике, слушая, как потрескивают дрова и начинает недовольно урчать вода в котле. Через полчаса, показавшихся мне вечностью, из трубки, выходящей из охладителя, упала первая капля. За ней вторая, третья, и вскоре в подставленную глиняную миску полилась тонкая струйка мутноватой, теплой жидкости. Поверхность воды покрывала тончайшая, радужная пленка. Эфирное масло.

Когда процесс завершился, я не заметила, как день перетек в вечер. Полосы света, пробивающиеся сквозь щели в стенах, окрасились в оранжевые и багровые тона. Масла было ничтожно мало, но его аромат был невероятно концентрированным. Это была душа цветка, заключенная в крошечную каплю. Я осторожно собрала драгоценную жидкость в маленький пузырек, который прихватила из комнаты Кристен.

Я держала его на ладони, и сердце впервые за долгое время стучало не от страха, а от гордости. Это было мое собственное, маленькое чудо, рожденное из огня, воды и отчаяния.

Увлеченная своим триумфом, я не сразу услышала, как скрипнула дверь. Наверное, Герта пришла поторопить меня к ужину. Я улыбнулась своим мыслям и, не оборачиваясь, сказала:

— Смотри, Герта, у меня получилось!

Ответом мне была тишина. Тяжелая, давящая тишина, от которой по спине пробежал холодок. Я медленно обернулась.

В дверном проеме выросла темная фигура, полностью перекрывая собой багровый диск закатного солнца. Это был Дамиан.

Я инстинктивно сжала в руке маленький пузырек с лавандовым маслом. Единственное, что я создала в этом мире сама, казалось ничтожной защитой против мужчины, что стоял передо мной.

Он шагнул внутрь, и запах пыли и трав смешался с его собственным — озоном после грозы и холодной сталью.

— Ты слишком увлеклась, — его голос был тихим, но от этого еще более весомым. Он не смотрел на аппарат или на мои перепачканные руки. Он смотрел на меня. — Герта сказала, ты пропустила вечерний прием настойки.

Из-за спины он достал знакомый маленький флакон из темного стекла.

Напряжение, висевшее в воздухе, стало почти невыносимым. Воспоминание о том, что сделала со мной эта жидкость в прошлый раз в его присуствии, было слишком свежим, слишком унизительным. Я не хотела снова переживать этот чужой, постыдный опыт.

— Я выпью ее позже. В доме, — мой голос прозвучал на удивление твердо.

Уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке.

— Ты выпьешь ее сейчас.

Он сделал еще один шаг, и я отступила, пока спиной не уперлась в теплый камень печи. Отступать было некуда. Он протянул мне флакон. Спорить с ним было все равно что пытаться сдвинуть стену. Его решение было таким же твердым и окончательным. Дрожащей рукой я взяла флакон, откупорила его и залпом выпила горькую, терпкую жидкость.

И мир снова раскололся.

Запах пыли и страха сменился ароматом роз и жимолости. Вместо сумрака сарая глаза залил яркий полуденный свет. Я стояла в роскошном саду, который не был похож на запущенный сад этого дома. Рядом со мной, так близко, что я чувствовала тепло его плеча, стоял Дамиан.

Но это был другой Дамиан.

На нем не было темной, строгой одежды. Светлая рубашка, расстегнутая у ворота, подчеркивала загар на шее. Волосы, выгоревшие на солнце, казались мягче. Но главное — его лицо. Он улыбался. Не кривой усмешкой, не холодным оскалом. Настоящей, открытой улыбкой, от которой в уголках его глаз собирались морщинки. От этой улыбки сердце в груди Кристен — и я чувствовала это, как свое, — забилось часто-часто, как пойманная птица.

— ...и тогда старый барон Эштон заявил, что его дракон съел все пирожные с кремом, — говорил он, и в его голосе звучали смеющиеся нотки. — Пришлось делать вид, что мы ему поверили.

Он говорил о каких-то пустяках, но Кристен слушала не слова. Она тонула в его голосе, в тепле его взгляда. Это был тот же мужчина, что яростно брал ее в другом воспоминании и одновременно совершенно другой. Где были холод и ледяное презрение? В этих глазах, цвета темного шоколада на солнце, была только нежность. Чистая, почти благоговейная нежность.

Он замолчал и повернулся ко мне. Его улыбка стала мягче, интимнее. Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев. Его прикосновение было легким, почти невесомым. Не было ни грубости, ни силы — лишь ласка, от которой по телу прошла теплая дрожь и которую хотелось ощущать вечно.

— Мне нужно будет уехать, — тихо сказал он, и его взгляд стал серьезным. — Дела клана. Всего на месяц. Но когда я вернусь, — он на мгновение замолчал, заглядывая мне в самую душу, — я хочу, чтобы мы начали готовиться к свадьбе.

Счастье, которое в этот момент испытала Кристен, было таким всепоглощающим, что у меня перехватило дыхание. Она любила его. Безоглядно. Отчаянно. И это было взаимно.

Картинка померкла так же резко, как и появилась.

Я снова стояла в темном, холодном сарае, прижавшись спиной к печи. Передо мной был тот же мужчина. Но его глаза были пусты, как полярная ночь. На его лице застыла маска холодного, бесстрастного наблюдателя. Айсберг.

Он видел все. Видел, как изменилось мое лицо, как на секунду смягчился взгляд. Он дождался, пока я сфокусирую на нем взгляд, и только потом нарушил тишину. Его голос был ровным и безжалостным, как скальпель хирурга, вскрывающий старую рану.

— Как много ты вспомнила?